Colorblind

Темная комната. Единственным источником света является широкое окно, но и оно закрыто темными шторами. Ткань легкая, она не может служить серьезной преградой свету, поэтому в унылом полумраке можно разглядеть валяющиеся на полу листы бумаги, покрытые непонятными словами, эскизами и зачеркиваниями, обувь, разлетевшуюся в разные стороны, личные вещи, видимо совсем не нужные хозяину. Улетевший под кровать телефон едва слышно завибрировал, и его экран засветился, показывая очередной непринятый вызов. Сквозь те же шторы можно разглядеть фигуру, расположившуюся на подоконнике. Парень пробарабанил пальцами по деревянному подоконнику, глазами скользнул под кровать, заметив активность своего телефона, но вставать и перезванивать не стал. Он снова повернулся к окну и посмотрел на небо, покрытое серыми, тяжелыми тучами. Там, за окном, дождь барабанил по лужам, капли падали с каким-то глубоким звуком, из-за чего казалось, что вода в лужах густая, как коричневая гуашь. «А коричневая как раз закончилась..» - промелькнуло в голове у парня. – «Как же много дерьма в моей жизни, раз на него даже краски не хватает..» А дождь продолжал шуметь, бурчать, жаловаться на свою нелегкую жизнь. Парень было потянулся к сигаретам, но грудь сдавило, и он передумал. «Приехали.. это как плохо должно быть, чтобы я курить расхотел?» - Усмехнулся про себя. Он еще повертел в руках сигарету и окончательно запихнул ее обратно в пачку. – «Лиам будет доволен, я думаю. Давно требует, чтобы я бросил.» Парень шмыгнул носом, провел рукой по запутанным волосам и закрыл лицо руками. Парня зовут Зейн Малик, и он – неудачник. Казалось, родился не просто под несчастливой звездой, а под целым скоплением таких звезд. Мир Зейна всегда черно-белый, потому что он не освещен солнцем. Такое вот исключение, так сказать. Он – обыкновенный, бесполезный урод. И люди, окружающие его, подтверждали это своим отношением. Зейн не понимал почему все считали, что на нем можно отыгрываться: шпынять, оскорблять, да и просто бить ни за что. Мишень. Он всегда был мишенью. У Зейна не было друзей. Никогда. Он всегда был один. Сам по себе. Да и кому нужен такой бесполезный друг, которого всегда нужно защищать, а порой и получать тумаков самому за его счет? Зейн знал, что он всегда будет один. Иногда в его жизни появлялись люди,"друзья", но они всегда уходили от него, оставляя шрам на сердце. Так и ушли родители. Они развелись, когда ему было пятнадцать, разошлись в разные стороны, оставив сына с дядей, которому было наплевать на племянника. Он даже не обращал внимания, когда Зейн приходил домой из школы с разбитым в кровь лицом. Кидал в руки аптечку и уходил храпеть к себе в спальню. Главное, чтобы жив был, иначе от родителей не будут приходить алименты, большую часть которых дядя пропивал или проигрывал в покер. А Зейн запирался в своей комнате, рисовал комиксы и писал. Писал песни, тихонько, чтобы не разбудить дядю, наигрывал на дрябленькой старой гитаре мотив. Первой была песня о родителях, бросивших его, а далее пошло как по накатанной. Зейн много молчал, он не мог говорить, и музыка, текст песен стали для него единственным способом выразить свои чувства. И где-то внутри него зародилась совершенно глупая идея, мечта о карьере писателя песен. Глупая, но .... Зейн все равно продолжал мечтать об этом. И вот он сейчас, живет в старой квартире дяди после того, как его посадили в тюрьму, подрабатывает тату-мастером в салоне на нижнем этаже. Его жизнь пуста, и он все так же одинок. Вечерами он бродил по улицам, забирался на крыши домов и пел те песни, которые писал. В такие минуты жизнь переставала казаться бессмысленной. Потому что там, как крыше, нет никого, кроме него самого, бесконечного неба и ветра, который, как иногда казалось Зейну, подпевал ему. Да, ветер и небо были единственными слушателями и безмолвными критиками. Но, как оказалось, они не были единственными. Тогда в жизни Зейна все-таки появился лучик света. Лучик звали Лиам. Он незаметно появился на крыше во время исполнения одной из песен, улыбнулся и попросил продолжить. Зейн стеснялся, боялся насмешек, но Лиам был доброжелателен,и что-то в нем заставило Зейна раскрыться. Оказалось, что Лиам жил на последнем этаже этого самого дома и услышал, как Зейн поет, со своего балкона. А потом решил найти полуночного певца. Лиам был идеальным и внешне, и внутри. Зейн никогда не встречал в своей жизни такого чудесного человека, такого открытого, доброго, он, казалось, светился. А еще ни разу он не отпустил никакой дурацкой шутки в сторону Зейна, интересовался, звонил, ему нравились песни, написанные Зейном. А Зейну безумно нравилось то, как Лиам пел его песни. Его голос был мягким, каким-то теплым, успокаивающим, родным, глубоким, но одновременно зажигательным и даже сексуальным. Зейн мог бы слушать голос Лиама вечно. Он говорил много, быстро, с красивым акцентом. Он был словно противоположностью молчаливого Зейна. Идеальный друг, можно сказать. Зейн никогда не был так заинтересован так в ком-то. Долгими вечерами на той самой крыше они болтали обо всякой ерунде, обсуждали фильмы, книги, музыку, говорили о жизни, о мечтах. Тогда Зейн рассказал Лиаму о своей, и узнал, что у Лиама есть группа, которая уже достаточно успешна. Лиам освещал тусклый мир Зейна, сделав его цветным. Лиам помогал ему. Заставлял Зейна ходить заниматься в зал, водил на пробежки, требовал бросить курить, так как «Зейн, ты загубишь голос, так что хватит», дарил ему краски, потому что «не смей говорить, что не умеешь рисовать, потому что ты умеешь, так что давай, рисуй», дарил свои любимые книги, таскал по разным местам, заставлял общаться с людьми. Например, с группой Лиама: Гарри, Луи и Найлом. Зейн тогда так переживал, боялся, что не понравится тем ребятам, но, познакомившись с ними, почему-то быстро расслабился и смог даже спеть в присутствии людей, которых он едва знал. - На самом деле я привел тебя сюда не просто так, - признался тогда Лиам. – Так то мы с ребятами давно ищем того, кто бы смог писать нам песни, и я подумал, что может быть... - Вы что предлагаете мне... – на секунду сердце Зейна перестало биться, и где-то внутри забитая в уголок места детства всколыхнулась с надеждой. Лиам опустил глаза: - Я пойму если ты не захочешь, но ... - Я согласен, - впервые в жизни голос Зейна не дрогнул, он улыбнулся, кивнул и дал пять подставившему ладонь Луи. Зейн пишет. Пишет другие песни, более светлые, не о боли, а о счастье, о солнце, о дружбе, о любви, о людях. В голове сами собой рождаются истории, которые он кладет на музыку, которые нравятся парням. И когда Зейн в первый раз слышит свою песню, записанную в студии, внутри него что-то переворачивается. Он начинает смеяться, так искренне и радостно. Он видит глаза Лиама, полные гордости за него и чувствует прикосновение его руки на своем плече и не может передать насколько он благодарен Лиаму, которого он действительно может назвать своим другом. Казалось, тучи рассеиваются.. Но почему же он сидит в одиночестве на подоконнике и не отвечает на звонки? А потому что тучи вернулись, сверкнула молния, и Зейн понял. Понял, что он влюблен в Лиама. А после молнии грянул гром. Зейн знал, что Лиам не любит Малика так, как он его. Ну, серьезно, Лиам же абсолютное совершенство! А Зейн – никто, он не может нравиться Лиаму, он никогда не будет достоин его. Лиам отвечающий взаимностью? Вздор. Чудо, что они вообще дружат, чудо, что Лиама волнует его существование! Не бывает в этом мире так много чудес. Находиться рядом с Лиамом и понимать, что чувства будут безответны, просто невыносимо. И потом, когда Лиам найдет себе девушку, будет рассказывать Зейну о ней.... Зейн решил, что будет лучшей уйти самому, пока Лиам не догадался ни о чем и не бросил его, как многие другие люди, как его родители бросили Зейна когда-то. И поэтому он здесь, сидит на подоконнике, слушает как шепчет дождь, прислонившись щекой к стеклу. Дождь. После грома пошел дождь, потому что без Лиама было плохо и очень тяжело, словно на груди лежит здоровый булыжник и давит, не дает вдохнуть по-нормальному. Без солнца Зейну холодно, но может быть он скоро замерзнет насовсем не будет чувствовать той тоски по Лиаму, с которым он перестал общаться вот уже как две недели, которые Лиам, не прекращая, звонит ему. Зейн не ходит на работу, чтобы Лиам не встретил его, закрылся в квартире, проводит время, сидя на окне. Зейн чувствует себя настоящим ничтожеством, уродливым насекомым, которое вот-вот раздавит тапком эта чертова тоска. Он рисует эти чертовы коричневые лужи и отражения зданий в них, пока в голове сами собой складываются слова в песню, которая, естественно, о Лиаме. И он пишет ее. А потом еще одну. И еще одну. Но он не может петь. Не может он петь один без него. И мир вокруг стал черно-белым, но только со вкраплениями коричневого, то ли напомнить о том, что жизнь – дерьмо, то ли напомнить о глазах Лиама. Но так ведь лучше для них обоих. Однажды Лиам перестанет звонить и начнет двигаться дальше. Так будет лучше. Так ведь?