Голубой свет

— Значит, ты в самом деле встречал его? И сражался с ним, но не мог победить — хотя ему тоже пришлось нелегко... Они беседовали. В отличие от недавней беседы с профессором Глаубом, говорил Макс, порой едва успевая облекать в слова накатывающиеся образы, ощущения, мысли, а Ганс молчал. Насколько Макс успел заметить, окружающие не отдавали себе отчёта в том, что Ганс молчит. Их разум само собой подразумевал, что если они получили извне какую-то информацию, то она пришла со словами. Не было это и телепатией, чтением мыслей. Нет, вблизи Ганса сама реальность разворачивалась, обнажалась, сбрасывала пласт культуры и переходила в чистое первобытное состояние, когда не существовало разделения на субъекта и объекта, когда мир был целостен, и для понимания его не нужно было слов, понятий, идей. Так посреди буйной зелени альпийского луга пробивается вдруг наружу клык материнской скалы, камень, для которого это многообразие жизни — не более чем свежий налёт. Гансу не нужны были слова, в его обществе человек на время будто перенимал способность видеть мир таким, какой он есть, понимать его само собой. Макс тарахтел, потому что иначе никак не мог уразуметь этого прямого подхода к реальности, стыдясь, с одной стороны, несовершенства слов-подпорок, их убогости, как средства выражения действительности, с другой же стороны, постепенно осознавая, что именно человеческая отделённость от объективной реальности даёт ему свободу, возможность быть человеком, что Ганс в них, людях, и ценит. — ...не то чтобы я не понимал, что вы — совсем разные существа, но мы как-то привыкли относить вас к одной категории: нелюдей. Вампиры, оборотни — объединяла их разве что человекоподобность и, пожалуй, сила. Вампиры были нежитью, нашедшей способ, уйдя из жизни не переходить в мир иной, зацепиться за грань между «здесь» и «там», обманывая смерть с помощью чужой крови, не возрождаясь к жизни, потому что переход в эту сторону невозможен. Оборотни же были воплощением жизни, неистощимой, бьющей ключом энергии природы, в них сочеталось самозабвенное жизнелюбие зверя и разум, не человеческий, но и не уступающий оному, свои непоколебимые понятия о чести и леденящая кровь жестокость, но не нарочитая, извращённая людская прихоть, а жестокость природы, жестокость хищника, добывающего пищу, отстаивающего территорию. Но их, оборотней, оставалось всё меньше, по мере того как отступала перед цивилизацией дикая природа, утрачивали простор пересечённые городами и дорогами леса. Другим же, вампирам, исконно больше зависящим от людей, чем от окружения, оказалось легче приспособиться к городской жизни, к цивилизации, к мудрёным человеческим уловкам. — Так они есть даже в Берлине? Нет, нигде поблизости. Дракула, старейший, ещё мог тягаться с матёрым оборотнем, но не его мелкие сородичи. Разнеженные беспомощностью своих жертв, в страхе бежали они перед суровой силой Зверя. — И всё же ван Хеллсинг и его соратники нашли способ покончить с Дракулой? Молчание — вернее, туман и неопределённость. Да, слухи о том, что замок в Трансильвании опустел, ходят, но какая судьба постигла немёртвого графа — загадка. Этот человек нашёл на него управу, но как удалось совладать со старейшим вампиром, опять же, неизвестно. — А теперь он в Англии. Зачем англичанам понадобилось переманивать к себе именно этого профессора? Как специалиста по редким болезням — но отчего никто другой не получил подобного приглашения? По протекции влиятельных друзей — не исключено... Но очень похоже на то, что это связано с его познаниями о вампирах; вынудил же кто-то всю их компанию притвориться, что произошедшая на самом деле история была всего-навсего хитроумным розыгрышем. Не хотели наводить панику? Или кто-то стремиться использовать познания профессора для достижения бессмертия? Рабочие часы Ганса закончились, и они вдвоём брели по пустым ещё утренним улицам Берлина. Солнце резало глаза свежей, незапылённой яркостью. — Как бы то ни было, в Британии кроются ответы на величайшую, быть может, тайну века. Что стало с графом Дракулой? Чего добиваются люди, скрывающие сведения о вампирах? И как эти сведения могут быть полезны нам? Вижу, ты недоволен, мой друг, но таковы пути людей. Я — твой проводник в лабиринте этой запутавшейся в самой себе цивилизации; доверься мне. — Герр Монтана? Хлипкая фигурка мальчишки лет семи в шортах и светлой рубашке навыпуск будто выросла из-под земли. — Дедушка, — Макс, придя в себя от удивления, признал внука старика Вельдина, — просил передать вам это. Сказал, что хочет сообщить кое-что важное. Пацанёнок сунул ему в руки сложенную вдвое записку и, тут же бросившись наутёк, исчез в ближайшей подворотне. Макс тряхнул головой, будто приходя в себя после сна. Вельдин... Макс пытался выжать из него информацию по делу фон Сидова. В записке оказался адрес и время. Макс глянул на часы и оторопел. Шесть утра. Какого... Как мальчишка нашёл его в чужом районе, да ещё в шесть часов утра? Ощущение многослойности, объёмности окружающего мира снова зарябило в глазах. — Их ведь немало в этом городе, да? Тех, кто тоже видит, чувствует, что за рутиной кроется нечто большее; только не осознаёт, или боится, или пытается смириться с бытом. Но мы понемногу разыщем их, соберём и свяжем воедино. Я уже знаю одного человека, который нам нужен. И, наслаждаясь свежеосознанной красотой слов с их неоднозначным, оторванным от объективной действительности переливчатым смыслом, Макс добавил: — Нужен мне.