Голубой свет

Гроза налетела внезапно: парило-парило, а затем тёмная туча в считанные минуты заволокла полнеба и пролилась сплошной стеной дождя. Соскочив с трамвая, Макс добежал до ближайшего навеса и всё равно успел промокнуть до нитки. После грозы умытое солнце запекло ещё сильнее, прибитая к асфальту пыль обрела вдруг характерный запах, характерной ноткой вплетающийся в запах свежести, оживилась скудная зелень, но ненадолго. Пока Макс разыскал нужный дом, тротуары высохли, лужи скукожились, и вскоре лишь неприятно липнущая к телу промокшая одежда свидетельствовала о необычном финте погоды. Он не застал Зорин Блиц дома, и долго ждал на лестничной клетке, сторонясь всякий раз, когда мимо проходил кто-то из жильцов и ловя на себе любопытствующие или настороженные взгляды. Фройляйн Блиц Макс узнал по звуку шагов, точнее, не узнал, а догадался, что быстрая, через ступеньку поступь принадлежит ей. Серый плащ был не по погоде застёгнут до горла, будто она, как и Макс, попала в грозу, следов которой уже не осталось, потому что дождь этот пролился где-то на изнанке реальности и не коснулся прочих мельтешащих туда-сюда людей. — Добрый день, фройляйн Блиц. Она уронила от неожиданности ключи и неуверенно пробормотала: — Монтана. Что вам здесь нужно? Он спустился, остановившись в паре ступенек от площадки, и, гляда сверху, мягко поправил её: — Макс. Первой реакцией фройляйн Блиц явно было снова приказать ему убираться, захлопнуть перед его носом дверь, но решительность Макса подсказала ей, что на сей раз он так просто не уйдёт; устраивать же скандал и привлекать лишнее внимание было не в её интересах. Сжав зубы так, что на щеках заиграли желваки, она подобрала ключи, толкнула дверь плечом и нехотя пригласила его внутрь: — Давайте зайдём. Незачем устраивать сцены на лестничной клетке. В квартире оказалось чище и даже чуть просторнее, нежели запомнилось Максу — или просто дневной свет преобразил маленькую комнату. Бельё и пучки трав исчезли, оставив только неистребимый лекарственный запах. На комоде, украшенном парой китчевых фарфоровых статуэток, лежала аккуратная стопочка новеньких брошюр, от которых и без чтения веяло духом «Полезные советы по...» и «Что следует знать...» — Послушайте, — Зорин Блиц, не раздеваясь, напряжённо застыла посреди комнаты. — Я извиняюсь за всё, что произошло тем вечером. И если вы подумали, что я обычно занимаюсь... этим, — щёки зарделись знакомым румянцем, — то нет, это не так. — Нет, я не думаю, что вы обычно занимаетесь «этим». Макс осматривался с видимым недовольством. — Скажите, — продолжил он ровным тоном, — тем вечером, что вас сильнее всего напугало? Вас так выбила из колеи подсмотренная сцена? Или вас потрясло то, что вам это понравилось? Виноватое смущение красиво перешло в гнев. — Вам не кажется, что этот вопрос переходит все границы? — Разумеется, переходит. Я считаю, что вы неверно разметили для себя границы. — Уходите. — Пожалуйста. Но только если вы мне честно ответите «нет». Подчёркиваю — «честно». Зорин попыталась собраться с духом и солгать — выражение, которое Макс видел уже десятки раз, и знал, что пристальный взгляд дознателя как нельзя лучше сводит эти попытки на нет. — Послушайте, — отчаявшись, начала она. — То, что произошло тогда, не имеет значения. Я не хочу, чтобы это повторилось. Я решила жить нормальной приличной жизнью. Да. Нормальной приличной жизнью. Макс покосился на безвкусные статуэтки на комоде. У него с первого взгляда руки чесались смахнуть аляповатое убожество на пол. — И это — символ вашей новой жизни? — процедил он, беря задравшую ножку балерину двумя пальцами. — Не валяйте дурака. У вас не хватит терпения удержать её в руке и минуты. Макс отвёл руку за спину так, что потянувшейся забрать статуэтку Зорин пришлось податься вперёд, наклониться. Воспользовавшись моментом, он ухватил её за ворот плаща и поцеловал в губы, тёплые и солоноватые, с удовлетворением ощутил упругую силу оттолкнувшей его ладони — а звон разлетевшихся по полу осколков фарфора увенчал его торжество победным аккордом. — Я же говорил, — ликующе объявил Макс и припомнил злосчастную чашку. — Посуда бьётся к счастью, а от откровенного безобразия точно не убудет... Что это? Возмущенное частое дыхание Зорин прервалось резким вдохом испуга, ярость как рукой сняло. За расстёгнутым воротом плаща виднелся строгий отглаженный воротничок и блестящие пуговицы униформы. Макс шагнул вперёд и бесцеремонно расстегнул плащ дальше. — Значит, воспитательница? — протянул он. — Надзиратель, — тихо призналась Зорин. — В женской колонии. Не самая... женственная профессия, — замявшись, смущённо прибавила она. Плащ легко снялся с плеч, выворачиваясь атласной подкладкой наружу, соскользнул на пол с безвольно опущенных рук. — Зачем вам женственная профессия? Ах, как многое объясняла, ставила на свои места эта униформа, строгими прямыми линиями подчёркивающая ширину плеч, прямоту стана, мужественность и стать. Макс убрал назад с одного плеча неуместно-легкомысленно вьющиеся золотистые кудри, наверняка только под конец дня выпущенные из строгой причёски, которую Зорин носит на службе и которая подчёркивает этот грубоватый суровый профиль, сильную шею. Он подтянул ногой одинокий табурет и надавил Зорин на плечо. — Ты хоть понимаешь, как ты красива? Она послушно села и подняла глаза вверх на Макса. — Эти женские штучки: локоны, платьица, пустая болтовня — они тебе ни к чему. Стандартные женские установки: дом, дети — они не для тебя. Тебе дана другая красота, ты рождена для другой жизни, тебе нужны сражения, кровь, железо и порох, свободные от условностей, искренние страсти — так же, как и мне, и это я тебе предлагаю. — Вы фантазёр, Макс, — прошептала она, укоризненно покачав головой; из-под сомкнувшихся на секунду век вырвалась, сбежала к подбородку крупная слеза. — Мальчишка. Вы коснулись чего-то необычного, давно ушедшего, и оно сводит вас с ума. Но жить этим нельзя. — Нет! — Макс вскинул руки. — Ничего не ушло, ничто не уходит лишь оттого, что люди отказываются видеть это. Я встретил оборотня, я напал на след вампира, я общался с тобой, и я не собираюсь упускать эту возможность вернуть в нашу жизнь то, что слишком долго считалось вздорными выдумками невежественных крестьян или компиляцией архетипов. Более того, закрывать глаза на реально существующие вещи опасно, потому что кто-то другой может использовать их против нас. Ты ведь не желаешь поставить нашу страну под удар из-за своей нерешительности, Зорин Блиц? Она оторопела, затем, всмотревшись в его нашивки, рассмеялась. — Макс, что ты можешь сделать? Ты ведь даже не офицер. — Больше, чем если буду сидеть сложа руки. Но мне нужна помощь. Ты поможешь мне? Да? Он не дал ей возможности произнести «нет», придумать новые доводы, а на последовавшие невербальные аргументы Зорин отвечала лишь согласием. Очерченные прямыми углами униформы, на самом деле плечи её были округлы, но не по-женски мягки, а атлетичны. Мягкостью и пышностью зато цвели её тяжёлые груди, лишь сосцы тыкались в ладонь наливной твёрдостью; женские руки жадно прижимали руки Макса, уча его ласкать, беззастенчиво удовлетворять, подчинять это новое полумифическое существо, оказавшееся в его власти, признавшее его главенство, и получать удовольствие самому — неспешное, горячее, охватывающее всё тело, как хмель от выдержанного кальвадоса, впитавшего золотистое сияние и сладость отборных яблок. В благоговейном поклонении телу взамен поспешной разрядки Макс открывал для себя новые вершины блаженства. Он овладевал Зорин резко, напористо, как ей нравилось, как им обоим нравилось, только на сей раз Макс, прикрыв глаза, сдерживал собственное разрешение, пока его совершенная женщина не забилась под ним, приподнимая мощными бёдрами его вес, не застонала, гортанно выкрикивая его имя, — тогда лишь Макс дал себе волю, и физическое наслаждение его было преумножено гордостью за наслаждение, которое он принёс женщине, привязывая её к себе ещё сильнее. — Знаешь, кто ты? — бормотал он, разомлевший в последующей неге. — Помнишь, не так давно шёл фильм «Голубой свет»? (С Лени Рифеншталь, с Лени, карабкавшейся по горам в едва прикрывающем наготу платьице, умолчал он, ощущая некую неловкость, будто вспомнив подростковую влюблённость.) Угу? Ты — ведьма, приведшая меня в хрустальную пещеру, что источает колдовской голубой свет, маня и испытывая на умение отыскать дорогу, открывшая мне иной мир в глубине гор. — А теперь ты приведёшь сюда алчных обывателей, разграбишь, разобьёшь вдребезги мой хрусталь и погубишь меня? — Ни в коем случае, — протянул Макс, лениво целуя Зорин в висок. — Нет, мы с тобой останемся здесь и посмотрим, какие ещё сюрпризы таит этот дивный новый старый мир. Они проснулись поздно вечером, то ли от света фонаря, бившего в незавешенное окно, то ли от непривычной в городе тишины, и некоторое время так и лежали, лениво лаская друг друга, разминая затёкшие конечности. — Не думаю, что мне стоит предлагать кофе, — фыркнула Зорин. — Нет, благодарю, — Макс ощутил позади опасную пустоту, ненадолго задумался, покупать ли новую кровать или перевезти сюда и приставить свою, затем отложил такие серьёзные планы. — Пускай кофе будет моей прерогативой. Он сел, зацепив ногой и выкатив из-под кровати знакомую гантель, и, шутя, подкинул увесистую железяку легко поймавшей её подруге. Полуодевшись, он решил сообразить не только кофе, но и хотя бы символический ужин, благо яйца и колбаса в холодильнике обнаружились. Сняв с огня почти закипевший кофе, Макс заглянул в комнату. В маечке и панталонах Зорин застыла, будто задумавшись, затем с явным удовольствием развела руки с гантелями в стороны, заиграли под светлой веснушчатой кожей точёные мышцы. «Не останавливайся», — сделал ей знак Макс, когда она заметила его присутствие, и прислонился к стене, молча упиваясь её холёной атлетической красотой в движении. Он всё пытался вспомнить что-нибудь величественное, но на ум, как назло, пришли только малопристойные строчки поэта-декадента: «Я б созерцал восторг её забав ужасных, Её расцветший дух, её возросший стан, В её немых глазах блуждающий туман И пламя тёмное восторгов сладострастных».