Seven miracles for you

Вы теперь все время проводите вместе. Везде, постоянно, и вам совершенно срать на мнение всех, кому хватает слабоумия вас окружать. Вы держитесь за руки как ебаные педики, сосетесь где вздумается, обнимаетесь до хруста костей, это не показуха, а такая же необходимость, как колоться героином, если ты наркоман на последней стадии – уже и кайфа особо не чувствуешь, и ничего вообще, и изнутри сгнил давно, но без этого не можешь, без этого кости выламывает и в узлы завязывает. А ты уже и не помнишь, как это – не завязывать шарф на его тощей шее, не трогать ребра под толстовкой украдкой(он такой костлявый, просто ужас), не обхватывать его всеми руками и ногами в постели(как вообще люди засыпают без этого уебка под боком?), как можно не докуривать его чертовы сигареты, ты не помнишь и вспоминать не хочешь, и представлять не можешь, как оно будет. Да, еще раз для тех, кто не понял – вы сосетесь ВЕЗДЕ, в классе на вас тыкают пальцами и называют геями, неужели, блять, - учительница чуть инфаркт не получила и позвала директора, позже в его кабинете во время воспитательной беседы ты слушал в пол уха, под столом мял член Гамзи через джинсы и думал о том, как будешь отсасывать ему уже совсем скоро, как только этот жирный пидар заткнется и отпустит вас. Да, тебе, оказывается, нравится сосать член – конечно, только если это член Гамзи, о других ты и думать не хочешь. В смысле совсем не думаешь о других, да и о себе нет. Только про этого патлатого мудака. Как-то раз, когда вы обжимаетесь у тебя на кухне – ты прижимаешь Гамзи к холодильнику, его ладони на твоей заднице, - на кухню заходит Канкри. Он замирает как вкопанный, и, обернувшись, ты обнаруживаешь, что цвет его лица идентичен цвету его ярко-красного свитера. Он открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба, и явно ждет, что ты покраснеешь тоже, оттолкнешь Гамзи, начнешь оправдываться. Но ты только смотришь ему в глаза, и что-то в твоем взгляде есть такое, что он молча выходит прочь и даже прикрывает за собой дверь. Следующие несколько дней он не разговаривает с тобой. Вообще. Тебе вроде бы и плевать – тебе плевать на все, кроме Гамзи, - но настолько неестественное поведение опекуна давит на нервы, на твоей памяти дядя никогда не молчал дольше двух минут, и, как выяснилось теперь, его вечная болтовня была лучше гнетущей тишины. Он избегает тебя настолько явно и по-детски, что это могло бы быть смешным, но тебе не до смеха. Канкри никогда не оставлял тебя в покое и…черт, как бы это объяснить. Он одновременно осуждал за каждый шаг и не осуждал ни за один из ебучих косяков, а их в твоей жизни было множество. Он был единственным твоим близким человеком с тех пор, как умер отец…твоей семьей. Но ты был тупым мудаком и пренебрегал поддержкой дяди до тех пор, пока не потерял ее. Это обидно. Разве не он вечно нес чушь про равенство и прочее дерьмо? Когда Гамзи в очередной раз выходит в магазин за сигаретами, а дядя, завидев тебя на проклятой кухне, спешно опускает глаза и направляется к двери, ты не выдерживаешь. - ДА КАКОГО, БЛЯТЬ, ЧЕРТА, Я НЕ ЗАРАЗНЫЙ, НЕ БУДЬ КАК ВСЕ ЭТИ УЕБКИ, СУЧИЙ СЫН, ХВАТИТ ВЕСТИ СЕБЯ КАК ТРУСЛИВЫЙ УБЛЮДОК! ПРОТИВЕН Я ТЕБЕ – СДАЙ В ИНТЕРНАТ И ВСЕ, ПЕРЕЖИВУ, ЯСНО!? – Ты кричишь, срывая горло, твое напускное спокойствие последних дней летит к хуям. – ДА, ПРЕДСТАВЬ СЕБЕ, Я ЛЮБЛЮ ЭТОГО УЕБКА, А ОН ПОДОХНЕТ ЕЩЕ ДО КОНЦА ЗИМЫ, ЛЕГЧЕ ТЕБЕ ТЕПЕРЬ? ДОВОЛЕН? А ЛУЧШЕ И МНЕ СДОХНУТЬ, ЧТОБЫ НА ТЕБЯ СОСЕДИ КОСО НЕ СМОТРЕЛИ, ПРОСТИ, БЛЯТЬ, ЧТО ТВОЙ ПЛЕМЯННИК – ПИДАРАС! – Замолчав, ты затравленно озираешься, но Гамзи сейчас нет рядом, и тебя складывает пополам от ебучей боли, черт, ты только что сказал это, ты столько времени избегал эту мысль, а теперь озвучил. Он действительно не доживет до конца зимы. На следующий день, возвращаясь из школы, вы встречаете Канкри в парке недалеко от дома, где он пропагандирует толерантное отношение к сексуальным меньшинствам, активно пытается всучить немногочисленным прохожим радужные листовки и не менее активно шмыгает носом. Домой вы возвращаетесь вместе, дядя варит для тебя и Гамзи какао и выдает каждому по отрытому в кладовке старому свитеру – мол, холодно уже. Затем, впервые на твоей памяти запинаясь и путаясь в словах, извиняется и объясняет, что просто не знал, как реагировать на такое, кгхм, откровенное проявление ваших чувств, он вообще плохо понимает, как вести себя в таких ситуациях. Вы с Гамзи смеетесь; ты вдруг понимаешь, что хочешь обнять своего дядю, но вместо этого сердито посылаешь его к черту. Канкри совершенно не обижается и взахлеб пересказывает все, что произошло за дни вынужденного молчания, параллельно колдуя за плитой; ужинаете вы вместе, и ты больше не лезешь к Гамзи, чтобы не травмировать психику дяди снова, но под столом все же сжимаешь его костлявые пальцы своими. Этим же вечером выпадает первый снег. Ты надеешься, что зима будет бесконечно долгой. *** От ебучего холода негде спрятаться…хорошо, что вам это и не нужно. Одни нормальные люди ныкаются по уютным кафешкам и пьют там сраный горячий кофе, другие нормальные люди сидят дома. Но вам с Гамзи не подходит ни то, ни другое, вам мешают люди, теперь вам мешает многое, но они больше всего. В основном потому, что они и создают это многое – движения, шум; их голоса тревожат Гамзи слишком сильно, а он и так уже едва справляется с голосами в своей голове. Ему теперь нигде нет покоя, но на холоде становится вроде бы чуть лучше, и вы как полные придурки шатаетесь по промерзшим улицам до позднего вечера. Ничего не помогает - ни свитера, ни куртки, ни шарфы, - ты давно и тяжело простужен, Гамзи, кажется, тоже, и когда вы вдвоем задыхаетесь в приступе кашля(у вас получается кашлять синхронно, хуй его знает, как), тебе нравится представлять, что вы вместе умираете от туберкулеза. Хуево, конечно, но если сравнивать с Гамзи – ты совершенно адекватный. Вот он точно свихнулся. Еще бы, блять, еще бы. Ты не помнишь, когда последний раз видел этого уебана не угашенным наркотой; не помнишь, когда он последний раз был в больнице(«Эти злоебучие мудаки ничего уже не сделают, так какого блядского хуя к ним идти, бро? Давай-ка лучше курнем и увидим чудеса»). В сумерках ему вечно чудятся тени и брат, молча зовущий за собой, ты рад бы порвать преследующих Гамзи призраков на клочки, но не способен бороться с порождениями его гаснущего сознания. Ты больше не можешь переубеждать его, у тебя нет на это сил. А еще тебе все сложнее вспоминать, что было до этой больной зимы. *** Когда он падает, ты сначала думаешь, что этот неуклюжий мудозвон просто поскользнулся на оледенелом асфальте, но это нихуя не так. Ты склоняешься над ним и видишь текущую из носа кровь – неестественно яркую на его мелово-бледном лице. А Гамзи тебя не видит – глаза пустые, абсолютно безумные от боли, он смотрит сейчас не на тебя, не на улицу, а на страшное чудо внутри собственной головы. То самое, что медленно растет под черепной коробкой, растет и давит, и давит, и давит. Ты видел ранние снимки опухоли, а теперь почти рад, что Гамзи отказывается идти на томографию, потому что не хочешь видеть, насколько больше она стала. Он неразборчиво рычит и вслепую выбрасывает кулак вперед. Ты успеваешь уклониться, перехватываешь его руки и пережидаешь вспышку ярости; он вырывается и проклинает тебя, потом постепенно приходит в себя. Ты наблюдаешь, как проясняется взгляд – пелена боли спадает, глаза темнеют, - и, по инерции прошипев еще несколько ругательств, Гамзи недоуменно замолкает. Тяжело опираясь на твое плечо и пошатываясь, он медленно поднимается на ноги. Ты шмыгаешь носом, достаешь платок из кармана и вытираешь сначала свои сопли, потом кровь с лица этого мудака; несколько капель падает вниз и мгновенно вмерзает в лед. Его жизнь утекает в мерзлоту точно так же, думаешь вдруг ты и чувствуешь мучительное желание выцарапать эти ебаные капли назад. *** В комнате не теплее, чем на улице, вся она затянута белесой дымкой: пар срывается с твоих губ, поднимается клубами над чашками с горячим чаем, Гамзи дымит сигаретой возле открытого окна. Ты садишься на подоконник рядом с ним, хмуришься: - У тебя снова губы до крови потрескались, придурок. Что ты, блять, за тупой уебок, выкинь эту хуеву сигарету, закрой окно и пей ебаный чай, пока не остыл. В окнах соседнего дома мерцают гирлянды, на каком-то этаже бренчит надоевшая мелодия, из кухни, перебивая никотиновый смог, доносятся донельзя аппетитные запахи – это Канкри готовит рождественский ужин. Ты всегда ненавидел его приверженность традициям, но сейчас тебе просто плевать на это, тебя гораздо сильнее беспокоит, когда же чертов мудозвон выкинет хуеву сигарету, закроет окно и… - Хватит этой хуйни, - медленно говорит Гамзи. - А? – тебе не сразу удается вынырнуть из своих мыслей, - Ладно, хватит так хватит, но мог бы и раньше сказать, кретин. Ладно, хорошо, нахуй этот ебаный чай, я могу сделать кофе, но за твоей чертовой газировкой не попрусь, так и знай. На самом деле чертова газировка уже стоит на праздничном столе, но пусть этот мудак не думает, что все достанется ему так просто. - Я не о том, бро. Я имею ввиду… Хватит. Всей. Этой. Хуйни, - Гамзи смотрит на тебя как на несмышленого ребенка. – Тебе не нужно смотреть, как я медленно загибаюсь. - А сейчас я чем, по-твоему, блять, занят? – угрожающе тихо спрашиваешь ты, все еще не понимая, к чему он клонит. - Это не то. Сейчас я еще хоть что-то соображаю, а как совсем худо станет – уйду. Я не хотел снова пропадать, ничего тебе не сказав, так что вот – говорю, - Он виновато улыбается истерзанными губами. – Прости, Карбро. Ты хочешь сказать ему что-то и не можешь – слова застряли в горле снежным комком; все, что остается – бессильно обнимать, вгрызаться в уголок воротника рубашки, запускать руки в отросшие волосы(ты не стрижешь его, потому что не хочешь думать о том, что если сделать это – они уже никогда не успеют отрасти). Потом дядя зовет вас к столу; праздник проходит по-семейному уютно, и Гамзи выглядит таким счастливым, что снег в твоем горле превращается в колотый лед. Когда дядя уходит спать, вы ебетесь под омелой, но не целуетесь, потому что этот ебаный привкус крови на его губах не может вытравить ни еда, ни алкоголь, ни никотин - слишком часто от боли он кусает их до мяса, а холодный ветер совершенно не способствует заживлению ран, и, наверное, он с такими губами и… Острые ледяные осколки режут тебя изнутри, а Гамзи извивается под тобой, пугающе бледный и худой, но живой и теплый, и ты титаническим усилием воли забываешь обо всей невыносимой хуйне. После секса вы слушаете фейерверк(из окна его не видно, идти никуда не хочется), смотрите фильм, обсуждаете что-то, он смеется, ты зажигаешь для него оставшуюся после дня рождения свечку, чтобы он стал еще более радостным и счастливым, блять, почему он так сильно радуется ебаным мелочам. И эта рождественская ночь как последний огонек света в эпицентре снежного черного бурана. Когда она потухнет, не останется ничего. *** В январе небо и море стынут одинаковым безрадостным свинцом, возле берега вода замерзла, и, оказывается, куда приятнее смотреть на живые подвижные волны, чем на серый лед. Ветер здесь, на пристани, втрое злее и холоднее, чем на промерзших улицах. Сигарета Гамзи тухнет дважды, и он, оставив попытку закурить, начинает говорить. - Я никогда особо не задумывался о смысле жизни и всякой такой хуйне, не делал ничего злоебуче полезного – в детстве брат старался для меня, а когда его не стало, я просто забил на все хуй. Понимаешь, Карбро, похуй на реальность, когда есть гребаные чудеса, когда до них так легко добраться. Я и не думал, что со мной когда-то случится что-то хорошее, кроме ебучих приходов и глюков – типа исчерпал лимит, пока был мелким, что-то вроде такого. Но случилось, - Гамзи тепло улыбается посиневшими губами. – Ты случился. Я охуеть как люблю тебя, все это не зря, и, знаешь, чудеса все же есть. Блядские настоящие чудеса. - Знаю, - соглашаешься ты. И вжимаешься в него - врезаешься в куртку обветренным лицом, обхватываешь руками настолько крепко, насколько можешь. Этого мало. Ветер пронзительно свистит, вы одни в ледяном зимнем мире, и кажется невозможным разделить его на части, разбросав вас по разные стороны от черты, через которую нет дороги. Конечно, ты знаешь, что чудеса есть – вон, одно сейчас прямо в твоих руках…только есть одна проблема, - как там Гамзи сказал? – ты почти. Исчерпал. Лимит.