Чужеродный элемент

      Не помню, что я выкрикиваю, бросаясь навстречу Ступефаю, выпущенному ошеломлённым надзирателем. Я слишком долго ждал Северуса, чтобы обращать внимание на препятствия в виде вечно жующего бородача! Но руки, так вовремя подхватывающие меня, уже готового грохнуться на каменный пол, принадлежат не моему любимому; и цвет глаз, изумлённо распахивающихся, встречаясь с моим безумным взглядом, тоже другой... Эти золотистые, словно мёд лесных пчёл, слегка раскосые глаза я видел только у одного человека...      Моего соперника, друга моего врага, любовника моего любовника... Мерлин, как тошнотворно это звучит!.. Словно у Северуса был гарем!       Эта мысль — последнее, что приходит мне в голову перед стремительно заливающей сознание чернотой...      ... И прихожу в себя, будто от толчка в бок. С нетерпеливой надеждой открываю глаза, делаю вдох, машинально отмечая про себя, что дышать стало заметно легче... И первое, что вижу — недоумевающий, растерянный взгляд ещё держащего направленную на меня палочку Ремуса Люпина.      — Люпин... — бормочу я, с ужасом осознавая, что означает этот неожиданный визит оборотня. Отчаяние хлещет мутной волной, с языка срывается бессвязный лепет... — Золотые, не чёрные... Северус... Значит, это правда...      Последним усилием воли заставляю себя замолчать и зажмуриваюсь. Высказать вслух то, о чём я догадываюсь и чего боюсь — значит, окончательно расстаться с надеждой. Не могу, я лучше проглочу собственный язык! Жмурюсь до рези в глазах, чувствуя, как по вискам стекают тёплые слёзы...       Что это?! Меня рывком поднимают за плечи, и я невольно всхлипываю от внезапной вспышки боли в треснувших рёбрах и предчувствия новых пыток. Не могу представить себе, чтобы Люпин явился сюда с утешениями — скорее всего, он собирается высказать мне то, в чём я обвиняю себя сам. Я согласен с ним, согласен, я подпишусь под каждым словом обвинительной речи, но зачем же так... горячо?.. Сильные, прямо-таки обжигающие даже через одежду руки оборотня стискивают меня в почти любовном объятии, прерывистое дыхание согревает шею и волосы, я содрогаюсь в болезненном, извращённом наслаждении разделённого горя...       — Не смей плакать, Люц! — слышится у самого моего уха захлёбывающийся шёпот. — Мы найдём его! Мы будем искать вместе!       И шершавая, почти по-маггловски огрубелая ладонь гладит мои вздрагивающие плечи.     Он успокаивает меня, словно ребёнка, держа в объятиях и укачивая, шелестя на ухо что-то нейтрально-ласковое, несколько раз я чувствую, как моей шеи касается почти детский, целомудренный поцелуй сухих обветренных губ... И я, как дитя, прижимаюсь к тёплому гибкому телу, торопясь согреться и выплакаться на плече у единственного человека в мире, способного меня понять. Мне не стыдно... почти не стыдно, ведь и он почти не стыдится передо мной — разве только за меня самого!       Смысл его первой фразы доходит до меня будто сквозь вату заглушающих заклинаний — боги, когда я только научусь слушать?! Искать вместе! Значит ли это...     — Люпин... — я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не расклеиться окончательно. — Ты сказал...    Он тихонько отстраняет меня от себя, держа за плечи и, по-видимому, заглядывает в лицо. Я опускаю голову, потеряв возможность прижиматься к широкому надёжному плечу, медленно вдыхаю через нос... мне легче! Легче дышать, и тянущей, ставшей уже привычной боли в переносице не ощущается. Несомненно, это работа Люпина, он умеет излечивать мелкие травмы не хуже Северуса — сказывается большой опыт, и это думается без малейшей издёвки. Среди Пожирателей лучше всех разбирался с ранами, переломами и рубцами Фенрир Сивый, зелья Северуса не всегда оказывались под рукой, а действовать подчас надо было быстро. Предводителя оборотней опасались даже ближайшие соратники по Ближнему кругу, но если нужно было наспех срастить сломанную аврорским проклятием ногу, унять кровотечение из распоротой груди или приглушить головокружение после сотрясения мозга, чтобы можно было аппарировать с места схватки и долечиться в более подходящих условиях — тут ему не было равных...      Моего подбородка касается твёрдая ладонь и чуть приподнимает мою голову. Не приказ, но просьба... в этом весь Люпин!       — Люциус, — в мягком голосе столько теплоты, что я боюсь снова растаять, как попавшая под солнечный луч льдинка. — Пожалуйста... Посмотри на меня.       Я усмехался в лицо выкрикивающим оскорбления аврорам, молчал под ломающими рёбра ботинками следователей, бесстрастно пожимал плечами в ответ на угрозы... но противиться этому понимающему сочувствию у меня не находится сил. Разлепляю склеенные солью ресницы — лицо Люпина в нескольких дюймах от моего видно как в тумане, но я всё равно различаю крохотные блестящие капельки в уголках глаз... Моргаю и встряхиваю головой, загоняя готовые пролиться слёзы обратно. Хороши же мы, наверное, со стороны — два плачущих потрёпанных олуха, держащиеся друг за друга, чтобы не рухнуть под тяжестью потери!    — Ты сказал, что... — повторяю, как никогда желая убедиться, что не ослышался.    — Я помню, что я сказал, — шепчет он, неотрывно глядя мне в глаза, будто пытаясь рассмотреть в них хоть тень Северуса. — Мы найдём его. Ты это хотел услышать?    Я настолько хотел услышать если и не именно это, то хотя бы что-то подобное, что вовсе перестаю себя контролировать — благодарность выплёскивается через край! Поэтому я делаю то, чего прежний Люциус Малфой не сделал бы и в страшном сне, а теперешнему кажется совершенно естественным, на уровне инстинкта — целую Люпина в нос (холодный!), придерживая ладонями худые, слегка колючие щёки. Он странно дёргается от неожиданности, будто собираясь вскочить на ноги, но почему-то остаётся сидеть на краю моего топчана.    — Спасибо, — говорю я тихо, и это "спасибо" сразу за всё — за вылеченный нос, за не заслуженное мною тепло его объятий, за то, что он не вскочил от отвращения... за принесённый им с собой призрак надежды.    Надежды, которую я, как неожиданно оказалось, почти утратил...    — Ты не знал? — Люпин отводит глаза, неловко перебирает пальцами по моему плечу. Боль в опухшем суставе прошивает меня насквозь морозными иглами. Я качаю головой, с жадным вниманием наблюдая за быстрыми отблесками эмоций, пробегающими по его лицу — это помогает мне не скрипеть зубами от боли...    — Мне никто ни слова не говорил. Только спрашивали...    Несколько секунд он медлит, явно подбирая осторожные слова, боясь ранить... глупый оборотень, разве возможно ранить сбывшимся чаянием?! Не свожу глаз с беспокойно подрагивающих губ, жду, когда же они, наконец, вынесут мне мой личный маленький приговор...    — Я не хочу давать тебе ложную надежду, Люц, но... — От этого "но", произнесённого глуховатым простуженным голосом, моё сердце рвётся сначала к горлу, а затем куда-то вниз. — Никто не видел его мёртвым... И живым тоже, — он поспешно сглатывает собственный отчаянный немой вопль, думает, я не замечу, как судорожно дёргается кадык на тонкой сильной шее. — Он... просто исчез... И я...    Я киваю и заставляю себя отпустить его голову. Как же я мог забыть — никто не делает ничего просто так! Воистину, Азкабан даже без дементоров способен превратить здравомыслящего слизеринца в наивного гриффа, убеждённого, что ему дают конфетку по широте души и бесплатно!    — Не надо, я понял, — надеюсь, мой голос звучит достаточно спокойно. — Ты пришёл, чтобы узнать, где он может быть...    Мне сейчас очень хочется пройтись взад-вперёд по камере, как по собственному кабинету в Малфой-мэноре, ощутить незримую поддержку десятков поколений предков, сотни лет игравших именно по таким правилам. Я не мог, не имел права этого забывать!     Но Люпин по-прежнему сидит на краю топчана, мешая мне подняться на ноги. И я не могу сообразить, как обогнуть его, не дотронувшись, не украв ещё хоть одну искорку тепла, за которую тоже придётся заплатить... Хотя бы болью в груди.    — Не вставай, тебе же больно! — вскидывается он, и вид у него при этом совершенно несчастный, словно он ощущает мои сломанные рёбра как свои.   Съёживаюсь на постели, обхватывая колени руками. Вот только жалости оборотня мне и не хватало!    — Почему это должно тебя волновать? — спрашиваю как можно более холодным тоном. — Твоим коллегам это даже нравится!    Люпин вздыхает так горько, будто несёт личную ответственность за все действия моих тюремщиков, которые, кстати сказать, не особенно осуждаю даже я сам. С какой стати им относиться к одному из ближайших советников Тёмного Лорда иначе?     Широкая горячая ладонь Люпина ложится на мою, мягко сжимает её и осторожно тянет к лицу. Я изумлённо смотрю, как он дышит на мои перманентно замерзающие здесь пальцы и осторожно растирает их, сосредоточенно посапывая, точно это самая важная вещь на данный момент. Мне неловко сидеть вот так, с рукой, пленённой его ласковым, но несокрушимым захватом, тем более — я вдруг осознаю, что при желании он вполне способен оторвать мне кисть даже без применения режущего заклинания...    — Я не аврор, Люциус, — в глуховатом голосе проскальзывает почему-то виноватая нотка. — И уж, конечно, мне это не нравится. Я... не наслаждаюсь страданиями других.    Ох уж эти его мягкие взывания к совести нарушителя! Да они даже на Мародёров не действовали! Я откровенно усмехаюсь в ответ:    — Хороший намёк, Люпин! Может, тебя это удивит, но я тоже.   — Тогда зачем... — он уже готов выпалить ожидаемые и уже ставшие традиционными гриффиндорские догмы, но натыкается взглядом на мою насмешливую улыбку и тушуется. — Впрочем, это не моё дело... У тебя вполне могли быть свои причины.    — Вот именно, — киваю я. — Как ты всё умеешь верно понять!    Мои слова совершенно искренни, несмотря на ехидный тон. Вот за что я всегда уважал Люпина — так это за то, что ему не требовалось долгих объяснений, чтобы уловить мысль собеседника. Каким ветром занесло его в твердолобый и прямой, как извилина у тролля, Гриффиндор, до сих пор не укладывается у меня в голове! Ему бы место в сине-золотой, под цвет его глаз, гостиной Рэйвенкло — и мир магов получил бы замечательного дипломата или вдумчивого учёного... но в те времена, как я теперь понимаю, не только Волдеморт формировал свою гвардию. И светлому полководцу тоже требовались отнюдь не деликатные умники, но послушные его воле ассасины...   — Так что ты хотел узнать, чего я ещё не говорил твоим... аврорам? Они уже давно вытрясли из меня все признания, какие им хотелось и не хотелось... Или им хочется ещё каких-то подробностей, раз решили прислать тебя? — он ведь так и будет молчать и собираться с духом, прожигая попутно дырки в моём самообладаниии расплавленным золотом взгляда.    Люпин оскорблённо вскидывает подбородок, будто только сейчас до него дошло, каким образом я могу расценить его приход и непозволительно интимное поведение.    — Меня никто не присылал, Люц, и ты это знаешь.  Как знаешь и то, что нам на самом деле нужно.    Вот это новость — ручная зверушка Дамблдора научилась показывать зубки! Впрочем, я мог бы и сам догадаться —  просто по тому, что ему вообще удалось добраться до меня! Вряд ли глава нашего несгибаемого аврората вкупе с начальником Азкабана уступили неуверенным просьбам и мягким убеждениям бесконечно терпеливого, привыкшего к отказам интеллигента, каким все окружающие (и я в том числе) привыкли видеть Ремуса! Прискорбно это осознавать, но иногда утрата близких действует на нас как стимул к развитию...    Я медленно опускаюсь на спину, стараясь не потревожить рёбра. и осторожно выдыхаю, когда мне это почти удаётся. Если бы мне так же удалось свести разговор к привычному кви про кво; если бы удалось не поддаться расслабляющей теплоте Ремуса, то, быть может. удалось бы вытащить Северуса, не навешивая на него отживших своё обязательств по отношению ко мне!    — А что тебе нужно? — я исподтишка скашиваю глаза на оборотня. — Только скажи, и я сделаю. ВСЁ сделаю, понимаешь? Но если это будет касаться лишь меня лично. Хочешь, Люпин? — ненавидя сам себя за плохую игру, я выдавливаю как можно более двусмысленную улыбку. И почти не удивляюсь, услышав в ответ:    — И? Что ты просишь взамен? Только не требуй, чтобы я тебя освободил — я не в силах этого сделать, — голос Люпина странно вибрирует, словно он сдерживает волнение.    Смех даётся мне с трудом, отзываясь мучительным колотьём в груди. Только бы поймать момент, когда он сменится стоном, чтобы успеть заговорить...    — Ты всегда был так восхитительно честен, Луни! Оговорка на оговорку, надо же! Ты так во мне уверен?    Ремус резко поворачивает голову, ловит мой взгляд своим.    — Я уверен в твоём отношении к Северусу, — тихо и твёрдо отвечает он, подтверждая этим мои самые худшие опасения. Мерлин и Моргана, помогите мне, несчастному — он собирается устраивать честное соревнование! И главный приз в этом состязании благородных идиотов — Северус!    Я резко выдёргиваю руку из его пальцев и, как мальчишка, прикусываю костяшки. Отрицать бесполезно — ему стоит только запросить протоколы допросов, и я буду уложен на обе лопатки. Поэтому...    — Это уже далеко не новость. Ты всё видел и слышал, —  в самом деле, он ведь был в Хогвартсе в день Последней битвы, я помню ужас и неверие во взгляде, которым он провожал всхлипывающего Гарри...     Но ответ звучит совершенно не тот, которого я ожидал:    — Я это понял ещё двадцать лет назад, — Люпин улыбается слабой неуверенной улыбкой побеждённого когда-то противника. Сейчас, как пить дать, ударится в воспоминания. Помочь?    — Двадцать два, если быть точным, — именно тогда произошло наше объяснение в Большом зале. -  А в какой именно момент?    Если я рассчитал правильно, он должен вспомнить следы, оставленные на мне поцелуями Северуса...    — Когда Сириус в Большом зале устроил скандал, помнишь?    Деликатен, как всегда. Как будто это возможно забыть! Скандалы Блэка всегда отличались эпичностью, а уж этот, я думаю, помнят даже те, кто не имел к нему никакого отношения. Понимающе хмыкаю.    И тут он выдаёт такое, от чего с меня слетает всё с таким трудом восстановленное самообладание.    — Ты просил меня тогда не говорить...    Я. Я?! Я его просил??!! Вскрик слетает с моих губ прежде, чем я успеваю вспомнить о своей начатой игре:    — Я просил?! — О, я идиот, но я не могу остановииться! — Ты большой мастер сглаживать острые углы! Я сказал тебе, что это не в твоих интересах, помнишь?! И только! Всё остальное ты придумал сам. Я просил... Я не умел тогда просить никого. Никого, кроме...    Гигантским усилием заставляю себя умолкнуть. Нет, ну это же надо — так глупо, так бездарно!.. И Люпин, конечно же, не может меня не добить:    — Северуса, — полушёпотом уточняет он. — Его, как я догадался, ты просил...    Сдавшись, я киваю. Если уж сказал "А", то "Б" задерживать бессмысленно. Как и весь алфавит. Ну что ж, получай, если так жаждешь откровенности!    — И не просто. Я умолял его... снизойти до меня. — Почти с ненавистью смотрю в золотистые глаза. — И если ты сейчас засмеёшься...    Пауза, повисшая сейчас, столь длинна, что в неё вполне могло бы уместиться небольшое Круцио. Люпин не смеётся, выражение его лица вообще трудно соотнести с какими-либо известными эмоциями. Но, как вышколенный гриффиндорец, упрямо желает дойти до конца...    — А твои счастливые глаза я тогда тоже придумал? — хрипло бормочет он наконец — Вот это меня и убедило. Ты же всё тоже понимал про меня.    Очень может быть, что и понимал. По крайней мере, понимал ту часть, которая касалась Северуса... Или мне это только казалось?     — Ну-ну... А сейчас...    — Не только сейчас. Мы всегда были с тобой в одной лодке, Люц. Но гребли в разные стороны, — он не даёт повернуть разговор в сторону, желая зачем-то расставить все точки над i. Как будто это и так не ясно...     Я делаю ещё одну отчаянную попытку поиграть словами. Фыркаю:    — Ну и ассоциации у тебя, оборотень! Сравнить Сева с лодкой!.. — насколько я помню, Люпин всегда очень болезненно реагировал на упоминание о его двоякой сущности, так что возможен взрыв эмоций... Но нет, попытка проваливается — он хмуро припечатывает:    — Не передёргивай!    Мне больше нечего сказать, и я просто смотрю на него, отмечая седые пряди в волнистых каштановых волосах, новые морщины между бровями, горькие складки у рта... Очень хочется спросить, что случилось с его женой, как-никак, она не чужая мне — родная сестра моей Нарси, а по мнению покойной теперь уже (слава всем богам!) Беллатрикс, ещё одна гнилая ветвь на гордом древе семьи Блэков, вышла замуж за маггла, сбежав при этом из дома да ещё и сумев выцарапать какие-то родовые артефакты, защитившие её от гнева родичей... Единственным отпрыском мятежной Андромеды и было это смешливое недоразумение, меняющее облик так же часто, как моргает средний человек... Знать бы ещё, какая неуёмная прыть погнала её в авроры!    Может, я ещё спрошу — позже, не сейчас... А может, и не буду — скорбное упрямство Люпина говорит само за себя.    Вдох, выдох — ничего, пока всё терпимо, особенно если не шевелить левой рукой. Всё-таки странно, что Ремус решился на исцеляющие заклинания — одним из первых непреложных правил Азкабана является запрет лечить заключённых любыми способами — от магии до зелий. Поэтому я благодарен ему вдвойне уже только за возможность нормально дышать. Но ни просить, ни, упаси Мерлин, требовать исцеления я не намерен. Во-первых, просто потому, что это бесполезно — на следующем же допросе все усилия будут сведены к нулю, а то и к чему-нибудь похуже. А во-вторых, потому, что это сводит к нулю вероятность последующих посещений... а мне всё же хотелось бы... да, хотелось, что в этом, драклы побери, такого?!..    — Сними рубашку, — неожиданно буркает Люпин и смущённо моргает в ответ на мою изумлённую гримасу, которую я не успел удержать.    — Что, прости?!..    Лицо его заливает розовато-золотистый румянец на удивление приятного оттенка. Если он так же очаровательно краснел перед Северусом... ох, о чём я думаю, ревнивый павлин!..    — Не расслышал? Сними рубашку, я посмотрю твоё плечо, — в янтарных глазах вспыхивает решительный огонёк. — И рёбра заодно. Не могу видеть, как ты корчишься, я, знаешь ли, чувствительный.    Так. Напрасно, кажется, я думал, что Ремус не решится заметить мои хвори. Всё обнаружил, мордредов эмпат — и выбитое плечо, и переломанные рёбра... Что, интересно, он ещё заметил, в чём я боюсь признаться даже самому себе?    — Я, вообще-то, предпочитаю... — с кривой усмешкой начинаю расстёгивать рубашку, — чтобы это делал кто-нибудь другой, да и с иной целью, но...    Он обрывает меня , маскируя смущение напускной суровостью:    — О своих предпочтениях расскажешь мне в следующий раз, — и добавляет, явно желая меня успокоить: — Представь, что я колдомедик...    Ну ни дать ни взять, взрослый ребёнок!    — Мог бы и не озвучивать свои убогие фантазии... — подпускаю шпильку я, стаскивая рубашку. — Ну на, смотри. Любопытно, что ты сможешь тут сделать... без зелий Сева...    Я полагал, что не буду особенно стесняться. В конце концов, что у меня там такого, чего оборотень не мог видеть раньше? Но вот поди ж ты — когда взгляд Ремуса скользит по моему голому телу, мне делается здорово не по себе. А уж когда ко взгляду присоединяются осторожные пальцы, самыми кончиками чутко прощупывающие опухшее плечо и кровоподтёки на груди и боках, я только усилием воли заставляю себя сидеть спокойно. Почему-то очень хочется поскандалить, и даже боль здесь совсем ни при чём...    — Они так развлекались? — глухо спрашивает Люпин, бессознательно поглаживая самый большой синяк на моей груди. И я пользуюсь его словами как предлогом, чтобы выплеснуть, наконец, душащие меня эмоции:     — А что тебя так удивляет?! — Мой голос срывается от возмущения его лицемерием. — Только не говори, что не знал ничего о развлечениях авроров... и твоих друзей-Мародёров! После их забав Северусу было гораздо хуже, чем мне сейчас. Хоть тогда он был совершенно ни в чём не виноват, кроме того, что имел несчастье нравиться мне больше Сириуса Блэка... мир его праху!    Люпин смотрит на меня так, словно я коварно усыпил его бдительность, чтобы ударить в лицо. Но тёплые... возмутительно тёплые ладони ещё лежат на моей коже двумя угольками...     Неужели я ошибся? И он ничего...    — Так ты и в самом деле не в курсе? Северус ничего тебе не говорил? — горло сжимается. А я-то всегда размышлял — как же Люпин перенёс тогда это событие, не рассорившись насмерть со своими дружками и ни разу не навестив Сева? Предположим, Сева дома он не застал бы — я-таки забрал его тогда в мэнор, но дело ведь не в результате...    Значит, он точно ничего не знал. И Северус его не просветил. Как мило с его стороны — беречь душевный покой однокурсника... или Люпин тогда уже не был для него просто однокурсником?..    — Мерлин мой, — я игнорирую его взволнованные расспросы, да и вообще перестаю что-либо соображать, — как же он тебя берёг! Даже тогда! — не могу смотреть ему в лицо, отворачиваюсь и кусаю губы. Я уже и забыл, как это больно — раскрывать крошечные тайны любимого человека, сдирая при этом корку с запёкшихся, казалось бы, собственных ран...    Люпин берёт в ладони моё лицо, поворачивает к себе, что-то говорит, на чём-то настаивает... Впрочем, почему же "на чём-то"? Я на его месте настаивал бы на том же самом... И я почти с наслаждением выплёскиваю ему в глаза правду, которую скрыл когда-то Северус... скрыл и носил с собой двадцать с лишним лет... зачем? Чтобы не лишить Ремуса друзей? Или чтобы самому не лишиться перспективы отношений с ним?    Эти ядовитые вопросы жгут мне язык, я говорю и говорю... спорю, возражаю, привожу какие-то аргументы — всё для того, чтобы потоком посторонних слов смыть этот яд...    И прихожу в себя только когда слышу голос Ремуса, полный почти что слезами; и когда понимаю, что ему больно по крайней мере так же, как и мне. Если не сильнее.     — Ладно, ладно, не буду спорить. Мы поговорим об этом потом, если захочешь!    Я обнаруживаю, что с силой сжимаю его руку, сам при этом кривясь от невыносимого жжения в покалеченном плече.    — А сейчас позволь, пожалуйста, мне сделать то, что тебе нужно. А нужно тебе сейчас избавиться от боли, иначе ты не сможешь собраться с мыслями и вспомнить как следует всё, что связано со... с Северусом. И... давай, ты не будешь возражать? Просто потерпи, хорошо?    Как он меня угадал! Впрочем, я и сам виноват в этом не меньше — мне в его обществе всё время кажется, что я под Веритасерумом... Почему-то я не могу ему лгать — так же, как не мог лгать и Северусу. Ну разве что недоговаривать...    Прикрываю глаза неосознанным жестом — нет, я не опасаюсь легиллименции, я знаю, что Люпин ею не владеет. Просто... не могу смотреть на него — такого уязвимого сейчас, кажется, ударь пальцем — и попадёшь прямо в сердце!    — Хорошо. Правда, я что-то не заметил при тебе бутылочек с Костеростом, но кто я такой, чтобы критиковать? Не думай, что я откажусь от помощи — я не такой гордый, как Сев! — говорю как можно спокойнее, надо, чтобы и он успокоился.    Он переводит дух и, кажется, начинает понемногу возвращаться в реальность, потому что я слышу уже его обычное обескураженное бормотание:     — У меня нет сейчас с собой Костероста... Не думал, что он понадобится...    Я киваю — ну конечно, ничего другого я и не ожидал!..    — Ну, ты меня этим не удивил, — констатирую скучным тоном. — Когда это Гриффиндор думал о чём-нибудь кроме общего блага?    Люпин косится в мою сторону, и во взгляде явственно читается досада. Досадует он, впрочем, не на меня.    — Не начинай, — виноватые нотки в голосе, как всегда. — Лучше ляг и постарайся успокоиться.    Послушно ложусь, прекрасно представляя себе, что мне придётся сейчас вынести. Такой вывих почти бесполезно вправлять магией, если под рукой нет зелья, снимающего опухоль. Значит, он будет делать это руками, по-маггловски, что почти равнозначно Круциатусу. Что ж, потерпим, и я и он — не впервой...    Чуткие подрагивающие пальцы Ремуса проходятся по безобразно распухшему суставу — пожалуй, это единственное место на всём теле, где они ощущаются прохладными. Вначале это даже приятно, но когда осторожное давление становится более интенсивным и... настойчивым, и почему-то именно в тех точках, где их присутствие... нне...ввыы...нооо...сссии...мммооо!!!..    Смею надеяться, что ироничная улыбка, с которой я начал принимать осмотр, не превратилась в оскал мумии, скончавшейся в муках от Риктумсемпры...    И когда, наконец, мордредов оборотень успокаивающе поглаживает меня по предплечью (прямо по погасшей Метке, между прочим), я уже готов треснуть его по седой башке чем придётся! А уж то, что он при этом говорит, и вовсе повергает меня в шок... Он что — спутал себя с Хагридом, а меня — с одним из его нежно любимых монстров?!    — У тебя нет ничего, что бы ты мог зажать в зубах? — Ну да, конечно, как не быть! Я сейчас весь Азкабан способен запихать себе в рот, только бы удержаться от высказывания того, что я о нём думаю!    Цежу сквозь тихую ярость, старательно контролируя каждое слово:    — Я что — похож на лошадь, чтобы совать мне в зубы удила?    Люпин прячет глаза, густые рыжеватые ресницы напряжённо подрагивают. В роли колдомедика он неубедителен, несмотря на многолетний опыт.    — Это поможет тебе остаться в сознании и не кричать, — он вдруг вспоминает о возможных свидетелях и спешит привести мне этот неоспоримый аргумент. — Ты ведь не хочешь, чтобы сюда сбежались все надзиратели, желающие послушать концерт в твоём исполнении?    О, Мерлин, да кем же он меня считает?! Хотя, я сам... сам дал ему основания думать обо мне как о... Стискиваю зубы.    — Я. Не. Закричу. И не надо меня уговаривать, я не ребёнок, которого хотят напоить Противопростудным. Надо — значит, делай. В конце концов, брось заглушку на дверь и хоть наизнанку меня выворачивай, добрая душа! — Пусть сам надевает на себя намордник из милосердия, а мы, бывшие Пожиратели, как-нибудь обойдёмся собственными силами.    Обиженно поджав губы, Люпин старательно накладывает Заглушающие на всё, что попадается ему под палочку. Оборачивается, хмуро смотрит исподлобья своим фирменным "волчьим" взглядом, вдруг до сердечного спазма напомнив мне Северуса:    — Ну что — доволен?    Сглатываю и киваю.    — Вот теперь всё правильно. Начинай. — Какой смысл тянуть, продлевая пытку, если каждое слово подобно раскалённому кинжалу и сводит с ума, бросая то в прошлое, то в настоящее? Только боль способна крепко держать повод стремительно несущегося, потерявшего ориентировку сознания — да здравствует эта исцеляющая боль!    Левая ладонь Люпина уверенно сжимает моё плечо, железные пальцы продавливают опухшую плоть, добираясь до застывших сместившихся костей сустава и удерживая их в каком-то одному ему известном положении. А правая вцепляется в локоть и начинает медленно поднимать его вверх, слегка поворачивая то в одну, то в другую сторону... Я глубоко вдыхаю через нос и задерживаю дыхание, пока лёгкие не начинают гореть... Выдох... ощущаю каждую молекулу... в хрустящем суставе... И вижу каждую морщинку, каждую вздувшуюся вену на лбу склонившегося надо мной Ремуса, каждую дрожащую ресничку на его почти сомкнутых веках, каждую искорку его тревожного взгляда...    Сцепив зубы. он дрожит от напряжения, не замечая, что вся боль, которую я испытываю сейчас, отражается на его лице, как в зеркале. Мерлин, какой же он глупый, он боится, до смерти боится, что я потеряю сознание! А может быть, того, что я не выдержу и закричу... Что он тогда будет делать?    Во время "воспитательных" сеансов Лорда я никогда не корчил из себя героя. Но Ремусу... ему я подложить такую свинью просто не могу! Если он и услышит мой крик, то... не в такой ситуации!    — Люц... — умоляюще шепчет он мне в лицо, обдавая жарким дыханием, в котором мне невесть почему чудится полузабытый запах шоколада— Люц... Лучше кричи, ей-Мерлин! Не геройствуй! У тебя же сейчас сердце разорвётся от шока! Люц!..    Моё сердце, если и разорвётся, то отнюдь не от болевого шока. Неужели он сам не видит... не чувствует?.. Неужели он не чувствует сам себя, дракл его укуси?!    Открыть рот и вытолкнуть из себя несколько слов оказывается почти непосильной задачей.     — То... кричи... то... не кричи... Оп-пределись... уже... чего тебе... н-нужн-но... — и я делаю даже жалкую попытку усмехнуться. Но для Люпина это слишком. Я прав — его тело мудрее, чем его голова...    — Уже ничего. Хватит! — глаза его зажмуриваются, блеснув напоследок зеленоватым огнём, а горячие губы накрывают мои... Одновременно я чувствую, как плечо и сердце прошивает разряд почти запредельной боли... и на краю реальности меня удерживает только его стон, сливающийся с моим...    Хвала Мерлину и всем богам, он догадался!..    Рвущая сердце боль уходит, и я откуда-то знаю, что она не вернётся. Не вернётся благодаря ему...    И я ничем не могу отплатить этому странному оборотню. Только этим...    Целую его так, как целовал бы Сева, окажись он рядом. Ремус сейчас — ниточка, связывающая меня с ним, ведь он тоже когда-то целовал его... не обольщайся, Люц, в глубине души ты точно знаешь, что Северус не клялся хранить тебе верность! Как не клялся ему и ты, и даже Люпин. Мы оба были женаты, оба имеем наследников — смешно, но сейчас мне хочется сказать банальную гриффиндорскую фразу: "Это было бы нечестно!"    Может быть.     Я навязал когда-то Северусу свою любовь... я вымолил ответную, как нищий вымаливает кусок хлеба... я не спрашивал его, кого он сам любит и хочет любить. Мне тогда всё казалось ясным, как день. Понадобилось двадцать два года, десятки смертей и Азкабан, чтобы я, наконец. понял, что ничего не знал...     И теперь не знаю. И Люпин не знает.    Он проваливается в безмыслие вместе со мной, вцепляется в меня, как в последнюю соломинку, кусает мои губы, дёргает за волосы... сжигает меня в своём пожаре. Не могу вздохнуть, не могу оторваться... Под закрытыми веками вспышка за вспышкой... и всё чернее темнота после каждой...    Умереть в поцелуе... Забыть, как дышать... Пожалуй, это лучшая смерть.    А как же Северус?!..    Люпин не найдёт его без меня. Значит, я должен жить хотя бы до той минуты...    Последним усилием отворачиваюсь, пытаюсь вдохнуть сжатыми лёгкими. Он тянется за мной, губы обжигают ухо... Да что ж он делает?!    — Люц, ты что... — шепчет он, бессознательно таща меня обратно в безумие. Нет! Пожалуйста! Не сейчас!     — ... де... лаешь?!.. — Я готов плакать от бессилия. — По-до-жди!.. —  со всхлипом втягиваю в себя воздух.    — Что? — лепечет Ремус, скользя жадными поцелуями по моему лицу, — Что?.. Что?..    Не знаю, что... Я всё забыл... Но я вспомню...    — Я... вспом-ню... как...    — Ка-ак?..    — Как дышать!.. — открываю, наконец, глаза и встречаю его потрясённый, туманный взгляд...    Бедный Люпин! Он сам не ожидал от себя этого. Смотрит на меня почти жалобно, словно безмолвно прося опровергнуть происшедшее... Ну нет! Что было, то было, я не отдам тебе тебя такого! Не отпущу, не проси!.. Отвожу глаза, сжимаю кулаки... не отдам!    — Во что ты играешь, Малфой? — он удерживает мою голову, твёрдые ладони дрожат на моих щеках. Дрожь передаётся и мне, сердце скачет как сумасшедшее, подстраиваясь под ритм другого, бьющегося рядом...    Играю? Я? Разве я начал всю эту игру прикосновений, объятий, запахов? Взаимной боли, поцелуев? Взаимного... прощения?.. желания?.. чего ещё?..    Что тебе ещё нужно от меня, Луни?    Примерно это я ему и говорю, и прибавляю что-то про шоколад, даже не знаю, зачем; слова вырываются у меня непроизвольно, но услышав их, Люпин словно переключается на другую волну:    — Ты тоже?.. — совершенно детское изумление в голосе. И такое же по-детски непосредственное: — Хочешь?    Хаффлпафф, первый курс...    Машинально облизываю губы. Ты даже не знаешь, Люпин, что ты сам весь... Ну что ты так смущаешься, отвернувшись, ищешь что-то в карманах мантии, неразборчиво бормоча:    — Прости, я должен был подумать об этом раньше...     На ладони, протянутой мне, лежит плитка дешёвого горького шоколада.    — Вот, возьми. И не надо думать, что я...    Мерлин мой, о чём он?! За что он извиняется? Сколько я себя помню, гриффиндорцы никогда ни за что не просили прощения. Воистину, для Люпина следовало бы придумать отдельный факультет...    — Ох уж эти гриффиндорцы с их неуёмной совестливостью! Или это только тебе свойственно, Люпин? Ты всегда отличался от других... представителей вашего племени, — со вздохом я беру плитку, мимоходом касаясь пальцами его руки, и он неожиданно вскидывается:    — Что ты имеешь в виду?! — В золотистых глазах обида; они темнеют, почти сравниваясь цветом с лакомством. Боги, чем я теперь-то его оскорбил?!    — Ремус! — тихонько окликаю я, незаметно для себя самого называя его по имени. А он замечает и вздрагивает... — Я выразился вполне определённо — ты выгодно отличаешься от большинства других представителей славного племени красно-золотого факультета. Ни у кого другого, разве что, может быть, младшего Поттера, таких вот всплесков человеколюбия не наблюдалось. Хочешь со мной поспорить... Ремус?..    Я нисколько не лгу насчёт младшего Поттера — именно благодаря его человеколюбию жив мой Драко. Окажись Гарри чуть более похожим на отца и крёстного... чуть меньше общайся с оборотнем — и от моего сына в лучшем случае осталась бы лишь горстка пепла... Я не забуду тебе этого, Люпин.    Он заворожённо смотрит на меня, постепенно осознавая смысл сказанного... Я тоже не отвожу взгляда, не глядя, разворачиваю шоколадку, отламываю кусочек, кладу в рот... Почти забытая сладость пресекает дыхание и выбивает слёзы у нас обоих — Люпин зажмуривается и шмыгает носом, а я...    Я приподнимаюсь на локте здоровой руки, притягивая его голову к себе другой, ещё ноющей, но уже иной, сладкой болью исцеления; добираюсь до его губ и целую — уже не из благодарности.    Сам не знаю, зачем я это делаю — просто хочется. Ласкаю волнистые пряди его волос, молча умоляя: разреши и ты себе хотеть! Это не измена, ведь мы оба хотим одного и того же... значит, Северус незримо присутствует здесь, и, как знать, может быть, подаст какой-нибудь знак...    Люпин откликается с таким порывистым отчаянием, что я словно бы слышу в его стоне звон оборвавшейся цепи, которой он себя сковывал... сковывал очень долго. Он почти что скулит, возвращая мне поцелуи, прикусывая мочку уха, лихорадочно приникая губами к шее; ловит мои руки горячими пальцами, жадно вдыхает запах моих волос... Мерлин мой, что же я делаю?!.. Ведь опомнившись потом от нашего обоюдного сумасшествия, он неизбежно обвинит в этом меня...   — Ремус... — шёпотом умоляю я, с трудом удерживая себя на краю рассудка, — Рем... остановись, ради Мерлина, не надо!.. Что мы потом будем делать, если... — его глухой, мученический стон, и у меня тоже срывает крышу: — А-а, к троллям всё, иди сюда!    К троллям всё — я просовываю ладонь под его рубашку и застываю... Под моими пальцами перекатывается жемчужина соска, такая твёрдая, такая умопомрачительно упругая, что я не могу сдержать восторженного вздоха! А когда Ремус опрокидывает меня на спину и язык его проходится по моей груди... В глазах темнеет, и мне уже глубоко безразлично, кто и что обо мне подумает...    Мысли перемешиваются, как ингредиенты в кипящем котле, в котором варится Амортенция... И он, и я — мы оба сейчас сплошное любовное зелье. Перед глазами всё кружится, взгляд выхватывает отдельные эпизоды — гибкое, поджарое, испещрённое шрамами тело... золотистая кожа на плечах... треугольник вьющихся волос на груди, одним углом переходящий в дорожку, прячущуюся под брюками... широкий ремень, стягивающий тонкую талию... Так же, как и Северус. он скрывает под ворохом тряпок ослепительную красоту звенящего обнажённого клинка!..    Мой бессвязный молящий бред, кажется, не только не успокаивает, но заводит его ещё больше. Не помню, как мне удаётся снять с него почти всю одежду — он извивается и беспомощно охает под моими ласками, будто протестуя против получаемого удовольствия.     — Зачем?.. Не нужно, я не...    Ох, молчи, Рем, молчи ради Мерлина, ты всё испортишь! Я... я не знаю, как выразить то, что я чувствую, добираясь до того, что ты прятал так тщательно... Твоя неистовая нежность, с которой ты целуешь мои опухшие рёбра; твоё торопливое дыхание, пресекающееся в момент, когда ты сдёргиваешь с меня брюки... что ты там можешь увидеть такого, что было бы лучше того, что вижу и чувствую я?..     Я верну тебе эту жадную щедрость так, как умею... так, как хочу! Чтобы ты тоже не сдерживал стонов, их ведь так много, не стоит их беречь!.. Не надо, не молчи, Лунатик!..    — Рем, Реми... Мерлин мой, что же ты... ну пусти меня, я сам!.. — руки мои неловки, но поверь, это только от восхищения увиденным, это пройдёт... — Молчишь?.. А так?..    Ласкаю его, как ласкал бы Северуса... как ласкал бы меня и его сам Северус, если бы вдруг очутился здесь... Но об этом я уже думал и этим терзался, и у меня впереди много времени, чтобы заняться этим снова. Сейчас для меня — только задыхающийся крик, бьющий наотмашь знакомым воспоминанием:     — Се-е-веру-ус!!! — и через секунду разрывающий душу всхлип: — Что ж ты творишь, Люци?! Неужели тебе не больно?!    Нет, мне не больно, мне давно уже не больно — на месте этого перелома у меня словно наросла мозоль. Не тревожься, Реми, я привык!    Успокаиваю его, лихорадочно-быстро вышёптывая свою горечь, перемежая её поцелуями — всё равно он сейчас ничего не поймёт... а мне будет легче. Тем более, передо мной так много... интересного.    Ты гораздо чище и целомудреннее, чем я, поэтому прости мне бесстыдство ласк, но я не могу, просто не могу удержаться!.. Ты мне нужен сейчас, так нужен, Ремус!.. Наверное, гораздо больше, чем я — тебе. Знаю, что снова навязываюсь, но я, видимо, не умею иначе. И вряд ли уже когда-нибудь сумею научиться. Какая там гордость, о чём ты, моя гордость давно принадлежит доблестным аврорам, и остатки её тщательно сберегаются для них. Остальное — тебе, смею надеяться, что всё это пригодится для Северуса... А может быть, ты и себе возьмёшь хоть немножко, со смущённой улыбкой примешь мой подарок, то единственное, что у меня осталось, что я могу отдать тебе — моё тело. Извини, больше не безупречное...    Ты расплёскиваешь свой огонь так щедро, у тебя его столько, что, наверное, хватит согреть весь Азкабан... Я обнимаю твои бёдра, вдыхаю твой запах — чистый, сильный запах откровенного желания... и позволяю себе соскользнуть в твой костёр!..    Мы сгораем в нём вместе — мои стоны сплетаются с его вскриками, его член — в моём рту, мой — в плену его губ; наши руки двигаются почти синхронно, жадно гладя, сжимая, пощипывая... Он всё тот же, он отдаётся мне с такой же безоглядной страстью, с какой я отдаю ему себя. Каждый его вздох отзывается дрожью в моей груди, каждый мой крик рождает его новую ласку... И когда, наконец, пламя достигает наивысшего накала, и мы взмываем в серое азкабанское небо жгучим горьким пеплом, я с пронзительной ясностью понимаю, что если хочу сохранить Северусу не только жизнь, но и свободу, этот наш с Люпином первый костёр должен стать единственным.    Мой айсберг растаял почти до конца — осталась последняя льдинка... Моя память. У меня до сих пор очень хорошая память... И какое ей дело, что я многое предпочёл бы забыть?    Например, забыть, как дышать...    Люпин тихонько шевелится рядом, осторожно и бережно убирает ногу с моего бока. Всё, как я и предполагал — он уже чувствует за меня ответственность, он заботится, чтобы не причинить мне лишней боли... Я перехватываю его, когда он собирается было совсем избавить меня от своего присутствия рядом — не уходи, не пущу, нет! Я ещё не готов заледенеть снова.    Обнимаю его, тяну к себе, укладывая рядом, утыкаюсь носом во влажную от пота грудь, украдкой дотрагиваюсь до солёной кожи языком... Живой, горячий — ну пожалуйста, побудь ещё хоть минутку счастливым, я же тоже немного чувствую тебя! Тебе это нужно, я знаю.    — Вот и поговорили... — выдыхаю чуть слышно, обращаясь главным образом к его сердцу, застенчиво стучащему прямо мне в щёку.    Пора сменить тему.    Но если говорить откровенно, я не мог представить такой боли в его глазах, когда прошу (да-да, прошу!) принять мой план. Конечно — ведь это же противоречит вбитым в него с пелёнок принципам милосердной вивисекции души, всячески пропагандируемым великим светлым магом двадцатого века!    Хотя, если ты хорошенько подумаешь, Люпин, то проведёшь нужные аналогии и согласишься со мной. Помоги мне, Ремус — этим ты облегчишь жизнь и себе и Северусу. А мне облегчишь уход со сцены.    Ловлю себя на том, что, продолжая уговаривать, бессознательно ласкаю ладонями плечи, шею, грудь моего последнего нечаянного любовника... Мерлин и Моргана, Тёмные и Светлые боги, дайте мне сил устоять перед инстинктами собственного тела, которое так некстати решило, что хочет жить! Жить... и помнить!    — Ты на этом настаиваешь? — Боль в глазах Люпина сменяется решительностью. — Подумай ещё раз...    Киваю как можно увереннее:    — Да, этого хочу. Ты можешь не соглашаться, ты же знаешь, что в любом случае я не смогу отказаться, если дело касается Сева, но я просто тебя прошу! И мне и тебе так будет спокойнее. Если бы я мог, взял бы с тебя Нерушимый Обет. Но... сам понимаешь...    Слегка ёрничая, развожу руками. И будто слышу в этот момент хрипловатый баритончик шестнадцатилетнего Северуса, бормочущего с плохо скрытой завистью: "Ты так легко к этому относишься, Люциус!.."    У меня было время поразмыслить об этом, Сев. И это хорошо, потому что теперь его нет...    Моя апелляция к порядочности — "не бей лежачего" — кажется, проходит успешно. Ремус опускает ресницы, он согласен... И за это тоже спасибо богам — если бы он стал сейчас спорить, у меня просто не нашлось бы сил сопротивляться.    Нет же у меня сейчас сил сопротивляться соблазну любоваться по-юношески стройным и по-мужски мощным телом Люпина! Он так смущён, и даже, по-моему, чуть рассержен моим неотступным взглядом, что забывает о прозаичных и, к сожалению, неизбежных вещах...    — Когда ты придёшь снова? — нет, меня волнует отнюдь не перспектива грядущих пыток.    Ремус оборачивается, натыкаясь взглядом на мой голый живот, вспыхивает и поспешно отводит глаза.    — Завтра... — сконфуженно бормочет он, поправляя мантию, — или нет, наверное, послезавтра. Нужно время, чтобы достать лекарства...    Не о том беспокоишься, глупый мой мудрец!    — Допросы...    Нет, ты не аврор, Люпин. Ты просто пронзительно наивный гриффиндорский оборотень. Но и ты моментально догадываешься, чем нам грозит хотя бы один грамотно проведённый допрос, и бледнеешь, как твой боггарт-луна.    С трудом нагнувшись, я поднимаю с пола оброненную мной шоколадную плитку и начинаю медленно разворачивать. Поднимаю глаза... склонив набок растрёпанную голову, Ремус улыбается мне печально и виновато. Волшебная палочка на его ладони лежит ко мне рукоятью.    Мы оба знаем, что надо сделать. Но только он знает, что будет делать дальше. У меня не останется даже воспоминаний...    — Съешь шоколад, Люци, — губы его вздрагивают, будто он с трудом сдерживает слёзы.    Я делаю шаг вперёд, глядя ему в глаза. Ты теперь понимаешь, Лунатик, что я был прав. Я вижу, что понимаешь. И как же я рад, что ты снова обошёлся без слов!..    — Только если вместе с тобой!    Шоколадная плитка медленно тает на наших раскалённых губах... Пора.    Трансфигурированный из обёртки блестящий флакончик крепко зажат в кулаке, палочка Люпина слушается меня как родная, вытягивая из моей головы тонкие драгоценные нити и переправляя их в горлышко сосуда. Ну вот, кажется, и всё — и хотя согревший меня огонь твоего сердца не сотрёт никакое заклинание, Веритасеруму он, к счастью, не подвластен!    Ремус медлит, тщательно пряча пузырёк в карман и ободряюще сжимая мою руку. Останутся синяки, и я не буду помнить, откуда они появились...    Зато буду помнить свои сны.    — До встречи, Люц! Спасибо тебе!    И тебе удачи, оборотень. Давай же, действуй, не тяни! Иначе моя рука может не удержать сердца... - Обливиэйт!..