Чужеродный элемент

      Я не замечаю момента, когда отпускаю больную руку Люциуса... чтобы притянуть к себе его голову поближе. Зарываюсь пальцами в густые пряди, опираясь на локти над его плечами; я пока ещё способен сообразить, что сейчас самым бесцеремонным образом рухну на человека со сломанными рёбрами.     Наши губы смягчаются, смелеют; Люциус с силой проводит языком по моим зубам, приглашая их разомкнуться, ласкает нёбо, из горла его вырываются еле слышные гортанные звуки, кружащие мне голову не хуже огневиски... Мой язык скользит по его губам, я втягиваю в рот то верхнюю, то нижнюю, испытывая при этом нечто вроде сладкого ужаса... не могу это принять и не могу остановиться... сумасшествие! Что, Мордред меня побери, я творю?!..    Малфой вдруг протяжно всхлипывает и отворачивается, силой вырываясь из плена моих губ. Его бьёт мелкая дрожь, правой рукой он судорожно обнимает меня за шею, не давая отстраниться; глаза из-под ресниц сверкают голубоватым пугающим светом. Я бессознательно тянусь следом, всё ещё не в силах вынырнуть из неожиданного морока, ловлю губами мочку его уха...    — Люц, ты что...    — ... де... лаешь... — договаривает он, медленно вдыхая раскалённое безумие, накрывшее нас подобно амоку. — По-до-жди... а-а-ах!..    — Что? — шепчу я, не понимая своих слов, не понимая сам себя. — Что?..    — Я... вспом-ню... как...    — Как?..    — ... как дышать!.. — серые глаза широко распахиваются, Люциус смотрит мне в лицо каким-то опустошённым, растерянным взглядом. Похоже, он тоже не владеет ситуацией.    Мы смотрим друг на друга, постепенно осознавая происшедшее. Не знаю, что чувствует Малфой, но мне в голову лезут мысли, совершенно не относящиеся к делу. Друг другу... что, мы уже друзья? Мы никогда не были... не то что друзьями не были, но и не общались почти. Ну, если не считать тех нескольких слов и взглядов, которыми мы обменялись, выясняя отношения в Большом зале. Учитывая предмет нашего общего интереса, мы в принципе не можем быть друзьями! Но и врагом я тоже назвать его не могу. Уже не могу.    — Во что ты играешь, Малфой? — выдавливаю я из себя хриплым полушёпотом, поворачивая к себе его голову и не давая отвернуться. У него дрожат губы, они слишком яркие, припухшие... они слишком выделяются на бледном осунувшемся лице, и выражение глаз слишком несвойственно ему — если можно так выразиться, он поражён до глубины души.    — Я?! — он смотрит мне прямо в глаза, зрачки расширены, ноздри подрагивают, ловя моё дыхание, — По-моему, эту игру начал именно ты! — И прибавляет, словно в трансе, не в силах удержать слова: — Любишь шоколад, Люпин, да?..    Шоколад?! Да, я люблю шоколад, с детства запах и вкус его действовали на меня умиротворяюще, позволяли верить, что всё будет хорошо... Позже мне объяснили, что горький шоколад восполняет большой расход магии или повышает её уровень, правда, ненадолго. Но как догадался об этом Люциус?     — Ты тоже?.. — и почему я не удивлён? — Хочешь?    Малфой быстро облизывает губы, но молчит. Вероятно, ему кажется, что опустившись до просьбы, он что-то потеряет в моих глазах. Сдаст свои позиции слишком быстро, ведь ни он, ни я не предполагали такого развития событий. Мой вопрос сейчас выглядит глупым и издевательским — как будто я выторговываю себе какие-то преимущества...    — Прости! — я отстраняюсь наконец, пряча глаза, и торопливо роюсь в кармане мантии. — Я должен был подумать об этом раньше. Вот, — протягиваю ему плитку, — возьми. И не надо думать, что я...    Уголки губ Люциуса слегка приподнимаются, он тихонько вынимает шоколад из моих пальцев и прерывисто вздыхает:    — Ох уж эти гриффиндорцы с их неуёмной совестливостью! Или это только тебе свойственно, Люпин? Ты всегда отличался от других... представителей вашего племени.    Последнее замечание задевает меня неожиданно сильно.     — Что ты имеешь в виду? — резко спрашиваю я, прищуривая глаза. Сколько можно, в конце концов, глотать такие вот реплики? Кто он мне? Кто я ему? Почему я всё время должен терпеть дурацкие шпильки от всех, кому вздумается пройтись насчёт моей болезни? И... глупая, ничем не обоснованная надежда, но от того не менее болезненная — что что-то изменится после нашего неожиданного поцелуя. Да мне он вообще не был нужен, чёрт его побери!    — Ремус! — голос Малфоя тих, я вздрагиваю лишь оттого, что он так внезапно назвал меня по имени. — Я выразился вполне определённо — ты выгодно отличаешься от большинства других представителей славного племени красно-золотого факультета. Ни у кого другого, разве что, может быть, младшего Поттера, таких вот всплесков человеколюбия не наблюдалось. Хочешь со мной поспорить... Ремус?..    Его взгляд не отпускает моего, он на ощупь разворачивает плитку, отламывает дольку и медленно подносит ко рту. Я смотрю, как тёмно-коричневый кусочек исчезает между распухшими, но всё равно совершенными губами... и до меня запоздало доходит — Люциус вовсе не имел намерения оскорбить меня, даже наоборот, он пытался сделать мне комплимент! А я, со свойственной, к сожалению, в той или иной мере, всем гриффиндорцам подозрительностью к "змеям" решил, что он снова щиплет за больное место...    Боги, какой я дурак!    Стыд накрывает меня с головой, я прикрываю глаза и пропускаю тот момент, когда слизеринец приподнимается на локте и протягивает руку... А когда на шею мне ложится узкая ладонь и знакомо пахнущие шоколадом губы прижимаются к моим, возражать уже поздно. Да и не хочется, слишком уж долго я был один... слишком много горевал в последнее время... слишком близок оказался мне этот человек... и... чего уж греха таить — слишком сладок поцелуй... И ещё одна немаловажная деталь — с ним можно не притворяться, что любишь...    Горечь последнего признания самому себе чуть отрезвляет, привносит острый, коварный вкус миндаля в исступлённые ласки наших губ, которыми мы сейчас одариваем друг друга. Поддержка? Да. Близость? Пожалуй. Жалость? Обоюдная, наверное... И мне не стыдно признаваться в этом — мы в одной лодке, у нас одно общее горе, одно общее дело, одна общая любовь — так почему бы и не быть общей жалости? Мы в своё время целовали одного и того же человека, который ничего нам не обещал, но делал всё для того, чтобы мы жили и выжили — вероятно, целуя теперь друг друга, мы целуем и поддерживаем его...    Мы оба хотим, чтобы он выжил... и жил. И ради этого готовы поцеловаться хоть с дементором, что уж там говорить о Пожирателе Смерти и оборотне!    Глухо ударяется о каменный пол выпавшая из рук Люциуса плитка шоколада...    И освобождённая рука с пронзительно знакомой обречённой нежностью ерошит мои растрёпанные волосы...    Откуда этот жест? И почему я сам с неведомой мне доселе страстью прикусываю нежную кожу под изящным ухом? Кому принадлежат глухие, отрывистые стоны, мечущиеся под потолком камеры, не находя выхода? Мне? Малфою? А не всё ли равно? У нас сейчас всё — общее, разделённое на двоих...    — Ремус... — задыхающийся шёпот мне в ухо, горячее дыхание обжигает щёку, — Рем... остановись, ради Мерлина, не надо!.. Что мы потом будем делать, если... а-а, к троллям всё, иди сюда!    Дрожащие пальцы проскальзывают между пуговицами мне под мантию, дёргают рубашку, нащупывают сосок и замирают на нём, словно найдя сокровище... Пальцы холодные, а в груди вспыхивает пожар!..    Скрипнув зубами, я ответно приникаю ртом к его соскам, торопливо и жадно вылизываю нежно-розовые бусины, мгновенно твердеющие под языком... Люциус протяжно стонет, запрокинув голову, выгибаясь навстречу моим губам, стискивая одной рукой мои волосы, а другой лаская грудь и живот. С лёгким треском отлетают пуговицы от мантии и рубашки... ничего, всё поправимо! Хорошо, что он без рубашки, я бы разорвал её к драклам, не утерпев...    Солоноватый вкус его влажной от пота кожи, сладкий, шоколадный — губ; бьющий в нос мускусный аромат желания сносят мне голову. Боги мои, как же давно было подобное — отдать и взять всё без остатка, целовать без оглядки, без смущения... без приличий, к чертям все приличия, мы оба знаем, чего хотим!    Молочно-белые плечи, широкая гладкая грудь с несколькими волосками в ареолах сосков... я легонько тяну за них зубами, отчего Люциус всхлипывает так восхитительно сладко!.. В паху дёргает настойчиво и призывно, но мне некогда думать об этом, я занят исследованием сине-багрового безобразия, оставленного какими-то варварами на этом совершенном теле...    Сбивчивый, невнятный шёпот, руки, ловко и быстро стягивающие с меня... уже даже не мантию — рубашку, пальцы, ныряющие под ремень брюк... зачем, не нужно, я не...    — Молчи, Рем, я тоже хочу... ложись, умоляю!.. Тебя хочу, позволь теперь мне... боги, сколько в тебе огня! Ты меня...    Тяну вниз его брюки — ремня нет, отобрали, они легко съезжают с узких бёдер, обнажая крупный тёмно-розовый член, уже прижатый к животу в полной боевой готовности. Мягкое обрамление негустых завитков заметно темнее шевелюры — признак "породы", древней крови, такого же цвета его брови и ресницы... ресницы, которые сейчас щекочут мою шею... В глазах чернеет.    — Рем, Реми... Мерлин мой, что же ты... ну пусти меня, я сам!.. Молчишь?.. А так?..    Мои брюки расстёгнуты, ладонь Люциуса мягко, но властно сжимает мой напряжённый член, сдвигает кожицу с головки, большой палец медленно растирает по поверхности выступившую каплю... мгновением спустя ещё одну... а до третьей я не дотягиваю — срываюсь в долгий низкий стон. Так делал...    — Се-е-веру-ус!!!    Что ты творишь, Люци?! Неужели тебе не больно?    Я это что — вслух сказал? Потому что он отзывается тем же быстрым, горячечным шёпотом, словно в бреду:    — Ничего... ничего... я тоже... давай вместе! Рем, я всё понимаю, я пойду до конца!.. Расслабься же, ну? Ложись, хочешь, ты же дрожишь весь... Ничем другим я не могу... сейчас не могу! У тебя тело роскошное, Люпин, дай же мне...    Он не договаривает — склоняется к моему паху, забирая в рот член почти до самого корня, и я снова не могу сдержать вскрик — почти обиженный, ну почему я снова промедлил?! Хватаю его за бёдра, слегка разворачиваю и крепко прохожусь языком по внушительному великолепию, которое лорд Малфой так небрежно оставил без внимания. Приглушённый хнычущий стон, доносящийся откуда-то из неведомых далей, отношу к одобрению, да и не сумел бы я уже остановиться, даже если бы захотел! Солоноватая смазка не выступает каплями — стекает ручейком, лучшее свидетельство его отчаянного желания! Несколько круговых движений, и я ныряю языком под кожицу, щекочу кончиком маленькую щель, зажмурившись от удовольствия — язык Люциуса повторяет мои действия, наши стоны сливаются в один... Руки Малфоя легко поглаживают внутреннюю поверхность моих бёдер, пальцы чуть пощипывают поджавшиеся яички, пробегают по жёсткому шнурку перемычки до самого ануса, надавливают... это, очевидно, ответ на мои действия, потому что мой наскоро смоченный слюной палец уже наполовину проник в него! Осторожно поворачиваю его вкруговую в тесной горячей глубине...    Люциус кричит в голос, судорожно дёргая бёдрами вперёд и вверх, и я едва успеваю глотнуть, чтоб не захлебнуться одновременно его спермой и собственным криком, потому что оргазм настигает меня в тот же момент.    Оглушённые ощущениями, мы лежим, обнимая друг друга за бёдра, уткнувшись лицами в животы и тяжело дышим. Боги, я никогда не думал, что холодный и насмешливый Малфой настолько ласков в постели! Спасибо тебе, лорд, за то что Северусу было хорошо с тобой... как и мне!    Постепенно ко мне возвращается способность воспринимать действительность, и я спохватываюсь — моё колено по-хозяйски закинуто на его бок, он, должно быть, еле терпит боль! Как можно бережнее убираю ногу и собираюсь было встать, но Малфой даёт мне только передвинуться, снова тянет к себе, заставляя лечь рядом, и крепко обнимает, пряча мокрое лицо у меня на плече:    — Не уходи!.. — И добавляет после долгой, дрожащей в воздухе, как паутина, паузы: — Вот и поговорили!    Я глажу его по спине — мягкая шёлковая кожа под моей ладонью, ровная цепочка позвонков под пальцами — где рождается подобная красота? Кто так опрометчиво принёс её в жертву военным амбициям? Кому было мало совершенства? Скорее всего, я никогда об этом не узнаю, но и жалеть никто запретить не может...    — Люциус... — он слегка покачивает головой, крепче прижимаясь губами к моей ключице. — Ты сейчас думаешь о том же, о чём и я?    Люциус тихонько смеётся, обжигая мне шею горячим дыханием.    — Очевидно, да... Мы оба на нём перманентно помешаны... Согласен, Луни?    — Не называй меня так.    — Хорошо, не буду. А как тебя называть... чтоб без ассоциаций?    — У меня есть имя, которое, как выяснилось, ты превосходно помнишь.     — А у меня хорошая память, и я ещё многое способен запомнить. Твоё тело и твой огонь я точно никогда не забуду. Если ты согревал Северуса так же, как меня... я действительно сделаю всё, чтобы ты нашёл его.     — Я, кажется, сказал, что мы будем искать его вместе, — горло моё сжимается от услышанного признания, я поспешно сглатываю, стараясь, чтобы голос не осёкся.    — А я, кажется, не ловил тебя на слове, — Малфой приподнимается на локте и с бережной жадностью гладит раскрытой ладонью мои плечи и грудь, будто желая запомнить моё сплошь покрытое шрамами тело на ощупь. — Я не ребёнок, и хорошо понимаю, что обречён. Но Сев должен жить, понимаешь, оборотень? Я чуть было не погубил его, я тянул его в болото вместе с собой... нет, молчи! Не хватало ещё и тебе увязнуть. Я покажу тебе все вехи, отдам все воспоминания, буду думать с тобой вместе... только найди его Люпин, найди и скажи мне об этом. Мне хватит. А ему можешь не говорить. Ещё лучше, если он вообще не вспомнит обо мне... ты меня понимаешь? — лицо его неожиданно болезненно перекашивается, и он неловко подмигивает.    Я потрясённо смотрю на него и не пытаюсь больше перебивать. Что ж, я, наверное, сам на это напросился. Такой широкий жест, такая звонкая пощёчина... какой же сволочью ты меня считаешь, Люц, как глубоко презираешь, если после всего, что произошло между нами в этой камере, можешь советовать мне подобные вещи! Я ни секунды не сомневаюсь, что ты выполнишь всё, что обещаешь мне сейчас спокойным и деловитым тоном; и ещё меньше сомневаюсь, что, получив известие о том, что Северус жив и в порядке, ты с тем же самым спокойным лицом разорвёшь рубашку, скрутишь из неё верёвку и, так же болезненно усмехаясь, затянешь скользящую петлю на стройной шее, которую десять минут назад бесстыдно подставлял под мои поцелуи...    И я ещё считал себя маловером!     Что значит гриффиндорская готовность пойти на смерть грудью по сравнению с тихим и упрямым слизеринским пониманием необходимости забвения тебя любимым человеком?     Я не настолько силён. Неужели Малфой этого не видит? Неужели думает, что я — я! — способен с этим жить?    Но пытаться что-то доказать ему бесполезно, я это чувствую. Я мог бы сейчас закатить истерику, наговорить множество правильных возмущённых слов, ударить его, в конце концов... но зачем? Он уже ждёт этого, он к этому готов, откажись я сейчас, он придумает новый самоубийственный план, о котором я ничего не буду знать. Пора побыть немного слизеринцем... Моя обида — ничто по сравнению с его жизнью.    — Ты на этом настаиваешь? — спрашиваю я глухо. — Подумай ещё раз...    — Да! — уверенно кивает он. — Я этого хочу. Ты можешь не соглашаться, ты же знаешь, что в любом случае я не смогу отказаться, если дело касается Сева, но я просто тебя прошу! И мне и тебе так будет спокойнее. Если бы я мог, взял бы с тебя Нерушимый Обет. Но... сам понимаешь...    Прикрываю глаза в знак согласия, я рассчитывал именно на это. Ему придётся полагаться только на моё слово, так уж вышло...    Я сажусь на топчане и смотрю на себя отстранённым взглядом... Вот уж чего никогда не умел, так это выглядеть в постели красиво! Скорее уж моё слово — "нелепо". И я не понимаю откровенно жадного рассматривания моего тела Люциусом, его горящих глаз и напряжённо стиснутых губ. Торопливо одеваюсь, привычно приделывая пуговицы Репаро. Хватило бы только выдержки не оборачиваться на распростёртого на тощем матраце Малфоя, светящегося потусторонней красотой и ледяной жертвенностью!..    — Когда ты придёшь снова? — вдруг спрашивает Люциус, и я вздрагиваю, как вор, застигнутый на месте преступления.     — Завтра... или нет, наверное, послезавтра. Нужно время, чтобы достать лекарства...    — Допросы... — роняет он полушёпотом. И я бессильно опускаю руки.    Если я не явлюсь завтра, Люциуса непременно потащат на допрос. И там, под Веритасерумом, он выложит всё, о чём мы говорили и чем занимались сегодня. Уже не говоря о новых переломах...    Мордред побери, что же делать?! А если...    Судя по всему, та же "светлая" идея посетила и слизеринца, он подобрал с пола шоколадную плитку и задумчиво снимает с неё обёртку... Я молча тяну из кармана палочку.    — Съешь шоколад, Люци, — советую я почти нежно. И он, вскинув на меня глаза, так же нежно улыбается:    — Только если вместе с тобой!    Шоколад мы съедаем, передавая кусочки из губ в губы... И мне уже не хочется отворачиваться.    А из оставшейся фольги я трансфигурирую плотно закрывающийся флакончик. Малфой, для пробы пару раз наколдовав Люмос, решительным жестом подносит палочку к виску.    Я прячу извлечённое воспоминание поглубже в карман... Ну, теперь осталось только стереть следы.    — До встречи, Люц! Спасибо тебе!    Пахнущие шоколадом безупречные губы вздрагивают в ответной улыбке. Прижимается к сердцу узкая кисть. - Обливиэйт!