Проклятие гения

      Тсуна, зевнув, допивает наспех сваренный кофе; ночь выдалась бессонной — долго, очень долго он сидел за инструментами, то и дело уходя в скорее медитативный транс, чем активное творчество. Переигрывал отдельные отрывки, чтобы не глядя набросать ноты, отрывисто переключался с мелодии на слегка меланхоличные стихи и возвращался к музыке, останавливался где-то на полпальца от нового аккорда и откидывался на спинку кресла, уходя в молчаливую задумчивость. Ему казалось, что эта ночь такая последняя, казалось, что еще долго он не будет чувствовать этой тяжелой, но все же свободы мысли, чувств, творчества. В интернате проявления таланта, может, и будут в цене, но точно не после полуночи, а для Тсуны ночь — особенное время, время таинственное и чарующее, время, идеальное для полета фантазии.       К слову, о времени — для Тсуны оно ненадолго стало измеряться в небрежно опрокинутых в себя чашках все того же, ставшего неотъемлемой частью любого творческого процесса, кофе, и, судя по их числу, прошло его достаточно много. Но в итоге ничего хорошего у Савады, как самому ему то навязчиво казалось, не вышло — проходная песня со средне спокойным мотивом, незатейливая, простая, с чем-то отчаянно душевным, кое, впрочем, является таковым далеко не для всех, но Тсуна, взяв себя в руки, все же оставил нетронутым черновой набросок: разбрасываться какими-никакими, а наработками, он не мог. Позволить себе не мог.       Быстро уснуть уже после тоже не получилось: бесконечно думалось-думалось-думалось о завтра, об этой пресловутой "школе для гениев" и о том, что вряд ли такого заморыша, как он, там встретят с распростертыми объятьями, об этом конкурсе, где — и с чего Реборн вообще взял, что у него что-то получится? — его шансы выиграть равны нулю и от которого, тем не менее, зависит судьба, жизнь его матери. И, главное, о встречах с нею же, которые наверняка станут гораздо, гораздо реже, если не будут исключены вовсе.       Все это, крутясь в голове, смешивалось во все густеющую кашу, а дом — такой серый, пустующий, дикий в своем одиночестве осиротевшего бедолаги, — давил, и тени, мерещившиеся во мраке комнаты, ползали по стенам и потолку, отпугивая всякий сон.       Когда же как никогда сладкая дрема наконец сжала юного гения в своих объятьях, за окном неожиданно расцвело утро — и сразу несколько будильников разрезало повисшую было вязкую тишину. Новая жизнь явно не собиралась ждать, пока Савада как следует выспится.       Потом — холодный душ, как средство от тревоги и жуткого желания обнять кровать, вывернутые до упора регуляторы громкости у колонок, чтобы несколько оживить будто брошенный, оставленный дом, и вот — он уже на кухне, грызет полузасохшее мамино печенье в качестве скудного завтрака. Для пустующего желудка это оказывается неплохим утешением, но для Тсуны становится очередным поводом для хандры и бессильной злости на мир, такой чертовски несправедливый. По горлу будто прошлись наждачкой, а в легких поселился опротивевший за ночь кашель. И, сидя на такой безжизненной без вечно сиявшей жизнерадостностью матери кухне, Савада чувствовал какое-то родство с этими покинутыми комнатами, не успевшими покрыться пылью, но уже казавшимися затхлыми. И уходить было, помимо всего прочего, даже несколько совестно.       Уже на пороге, зашнуровывая потрепанные кеды, Тсуна слышит рев мотоцикла, который не уносится вдаль, но глухим рокотом остается у его дома, и понимает — уже пора. Недовольно думает, что ехать с синтезатором на мотоцикле будет чертовски неудобно, выходит за дверь — есть в этом что-то предательски тоскливое — и встречает весело махающего ему Гокудеру.       — Надеюсь, я... мы сюда еще вернемся, — говорит он тихо, обращая взгляд к темным, задернутым шторами окнам. — Надеюсь...       Его прерывает заметивший его странное замешательство Гокудера, с почти неловкостью его торопя — оправдания "плотный график", "надо торопиться", "необходимо успеть к вашей матери, Десятый" успевают наскучить своей навязчивостью.       Савада кивает. Он знает, что расстается сейчас с чем-то родным и привычным, меняя его на возможность спасти мать, и жалеть глупо, но все же... все же было в этом что-то, было. И царапало сердце.       Они отъезжают; Тсуна, придерживая упакованный в чехол синтезатор, невольно возвращается к своим словам, но на этот раз, чувствуя кожей холодный встречный ветер, набирается решимости добавить "обязательно".       Потому что другого — он вдруг как никогда отчетливо это понял, — он не допустит. Не посмеет допустить.

***

      Мать улыбается вымученно, но искренне; Тсуна заботливо сжимает ее ладонь, говоря, что все будет хорошо, что волноваться о нем не стоит и что это его шанс помочь ей, который он не может упустить. У Наны глаза на мокром месте, и, хоть она отчаянно хочет это скрыть, Савада прекрасно видит ее волнение. Она говорит, что рада, что он решился, говорит, что попросит перевода в палату с телевизором, чтобы рано или поздно увидеть его на экране. Говорит, что верит в него всем сердцем и отпускает с миром, но Тсуна отчего-то знает, что дается ей это очень, очень нелегко.       Разговоры — житейские, непримечательные, те самые, за которыми прячется невысказанное. Мать приглаживает торчащие в разные стороны волосы сына, журя за то, что не следит за собой, а заслышав надрывный кашель — хмурится и с укором качает головой.       Затем они долго молчат, потом говорят о питании в больнице, и вдруг — Нана лучезарно улыбается и говорит, что ей звонил отец. Савада едва удерживает себя от злого удара по железному столику рядом с койкой — "отец"... смешно звучит, учитывая, что видел он его один раз в своей жизни, да и то в полусознательном возрасте.        — Ты сказала ему? — Мрачно спрашивает он, исподлобья глядя на кажущуюся счастливой от самого факта такого внимания со стороны человека, от которого у нее сын, мать.        — Нет, что ты, конечно нет, — говорит она поспешно, да так, словно смертельная болезнь — досадная простуда, которая сойдет на нет через пару дней. — Ему не стоит беспокоиться, у него столько забот...        — Нет, мама, ему как раз-таки стоит "побеспокоиться" и в первый раз за шестнадцать лет вспомнить, что у него есть семья, черт возьми! — Он срывается на едва ли не крик, чтобы потом скатиться в практически шепот. — Ты... ты будто не понимаешь, что... "...ты умираешь", — эхом в мыслях.        — Тсунаёши, — выдыхает она тихо, — не говори так. Твой отец всегда помнил о нас и всегда заботился, именно благодаря ему мы...        — Но здесь и сейчас, здесь и сейчас его нет! — В голосе его звучит какая-то "здесь и сейчас" нашедшая выход обида. — Почему всегда, когда... я не знаю... Он замолкает, не находя смысла в спорах, и устало переводит взгляд на стену. Мать молчит, и в повисшей тишине чувствуется, что именно этого разговора она всегда боялась.       После длительной паузы Савада встает и, чуть наклонившись к едва заметно дрожащей матери, целует ее в лоб. Подхватив рюкзак, он выходит из палаты не попрощавшись, но решив, что с этого момента он будет сильным. По-настоящему.       Хаято ждет его у мотоцикла; сигаретный дым ударяет в нос, едва Тсуна подходит. Смолчав, он садится сзади. До нового этапа в его внезапно омрачившемся возможным концом света существовании остались считанные часы.

***

      Лента дороги, темная от прошедших дождей, стелется впереди; небо постепенно светлеет, выцветая из промозглого серого в яркую голубизну, и Тсуна, придерживая замерзшими пальцами свои небогатые пожитки, не может отделаться от мысли о том, что этот рассвет слишком много для него значит. Простуда противно скребется в горле, глаза слезятся от встречного ветра, а голова после бессонной ночи тяжела, как чугунный котел. Время тянется горькой патокой — медленно, лениво, так, словно застыло, затерявшись в пронизывающем насквозь холоде, но Тсуна старается об этом не думать. Сквозь рев ветра Хаято пытается говорить ему о том, что они почти на месте; Савада не слышит, но вскоре понимает это сам: на горизонте показалось здание, по-видимому, той самой школы, и оно даже издалека, чего скрывать, выглядело впечатляюще.       Ближе и ближе. Тсуна видит отблеск выглянувшего впервые за последнюю неделю солнца в золоте герба, венчающего роскошный особняк. Кажется, это... ракушка? Точно так — закрытая, она наверняка — Савада не сомневался, что владельцы декламируют это в каждом чертовом буклете, — содержит в себе "жемчужину гения". Савада не сдержал усмешки: что-то ему подсказывало, что гениев там особо не водится, раз в ряды "одаренных" смогли протолкнуть даже его.       Почти на месте. У чугунных ворот их было затормаживает немногочисленная охрана, но знакомый голос, донесшийся из жутко фонящей рации на поясе одного из широкоплечих молодцов, распахивает перед ними все двери; Гокудера дает газу, и Тсуне уже хочется — он отчего-то не боялся размозжить себе голову, — испугаться, что они врежутся в одну из очевидно мраморных колонн, но у самого крыльца Хаято изящно тормозит, останавливаясь аккурат у белокаменных ступеней. И, смотря он на это со стороны месяцем раньше, Савада бы наверняка как-нибудь высказал свой восторг, но сейчас он, наконец сфокусировав свое внимание на чем-то, кроме собственных мыслей, едва ли не лениво переводит взгляд на три даже не шелохнувшиеся в ответ на их "эффектное" появление фигуры.       Первая — знакомо уверенная и решительная; даже не всматриваясь в его лицо, Тсуна узнает своего "благодетеля", больше походящего на Серого Кардинала всея шоу-бизнеса. Сегодня он на удивление неофициален: пиджак небрежно накинут на плечи, шляпа чуть сдвинута на глаза, а взгляд из-под полей ее как-то непривычно лукав и весел. Тсуна поспешно отводит глаза, отчего-то боясь встретить насмешку в темных глазах, и нарочито тщательно всматривается в остальных. Второй силуэт — чуть сгорбленный, лениво расслабленный юноша, бросивший на него какой-то совсем не по времени усталый взгляд; Тсуна даже не пытается понять, кто это, но по виду тот едва ли старше него самого. Наконец, третья фигура: статный, с просматривающимися в осанке, самоподаче аристократичностью и интеллигентностью мужчина преклонного возраста. Он стал единственным, кто приветливо ему улыбнулся и тут же пошел на встречу, заставив Тсуну поспешно слезть с успевшего люто приесться за долгую дорогу мотоцикла.        — Здравствуйте, юноши. — Залегшие в уголках глаз морщинки выдают веселость, с которой этот человек воспринял их прибытие. — Меня зовут Вонгола Тимотео, и я рад приветствовать вас у порога Намимори, скромного учебного заведения для одаренных детей.       Он учтиво наклонил голову, и Тсуне пришлось очень постараться, чтобы выдавить из себя хоть что-то мало-мальски похожее на вежливое приветствие.        — Савада Тсунаеши, верно? — Заметив, вероятно, что сам Тсуна представляться не спешит, уточнил старик, протягивая руку для рукопожатия. — Мне уже довелось послушать кое-что из ваших работ, и, должен признаться...       В этот момент Тсуна тайно от всей души понадеялся на то, что вот этот-то человек, солидный и интеллигентный, поймет, что в нем ничего нет. Увидит его бездарность сквозь навязанный образ "эталона" и гения, окажется, черт возьми, слеп и не распознает его так называемого таланта.        — Я был весьма впечатлен. — Тсуна сжал в кулаки чуть потные от волнения ладони. — Для своего возраста, юноша, вы необыкновенно вдумчивы. И несмотря на то, что — назовем это "стиль", — вашей музыки мне не близок, я нахожу ее весьма талантливой. Будьте уверены: в этой школе вас примут с распростертыми объятьями.       Старик одобряюще-ободряюще похлопал его по плечу; Тсуна вяло улыбнулся — что-то его слова его совсем не обнадеживали.        — Ну что, мяться на пороге у нас нет времени, — как всегда бесцеремонно. Реборн подошел ближе; его улыбка отчего-то говорила Тсуне, что его в этом заведении ждет настоящий ад — по крайней мере, этот человек точно об этом позаботится.        — А... вы не хотите нас представить? — Тсуна вдруг вспомнил о существовании кудрявого парнишки, стоявшего неподалеку. Тот, похоже, тоже заинтересовался им только сейчас.        — Кого? — Мистер Реборн совершенно невозмутимо огляделся вокруг. — Я больше никого не вижу. Впрочем, если у тебя есть желание знакомиться с пустым местом — думаю, ты и без моей помощи справишься.       Тсуна недоуменно уставился на парнишку; чем больше он вглядывался, тем страннее тот казался — в иссиня черных волосах затерялся ободок с коровьими рогами, а одежда была почти нелепо броская — вся в черно-белых пятнах. На слова Реборна тот лишь устало вздохнул — и вымученно поплелся следом за уже успевшим переступить порог... хозяином? Наставником? Род их отношений Тсуне пока казался в высшей степени неочевидным.       Из оцепенелого состояния его вывел пихнувший его в бок Гокудера. Тот, кажется, забыл, как дышать — смотрел глазами, полными восхищения, в спину по-тихому удаляющемуся старику Вонголе; Тсуна не стал спрашивать — выслушивать о юношеских влюбленностях Гокудеры в профессоров ему хотелось в последнюю очередь. Впрочем, его никто не спрашивал — уже таща его за собой, тот без умолку что-то рассказывал.       Тсуна улавливал в его словах смысл на уровне исключительно подсознательном; из общей бессвязицы выбились "Девятый" и "совершенный гений" — мысленно Тсуна сделал пометку: маразм у Гокудеры прогрессирует.       Не выдержав, он перебил его:        — А что с тем пареньком? — Тсуна кивнул на маячащую впереди спину явно тощего юноши.       Гокудера лишь лениво поморщился.        — А, этот. Эй! — Как и Реборн, Гокудера, похоже, относился к нему без намека на уважение. — Корова, притормози!       Парнишка обернулся с выражением вселенских масштабов скуки на уставшем лице; Тсуна изумленно моргнул, но все же приветственно махнул ему рукой.       Поняв, чего от него хотят, черноволосый юноша подошел ближе и нарочито лениво протянул руку для рукопожатия.        — Ламбо. — Он явно был не из приветливых, но почему-то Савада почувствовал, что этот Ламбо рад его видеть. Тсуна скорее по привычке — потому что наверняка без надобности — представился в ответ.        — Ну, хватит, — буркнул Гокудера, явно специально пройдя точно между ними, — вас уже ждут, Десятый.       А его и впрямь ждали. На крыльцо высыпала целая толпа зевак, выглядывающих из-за спин друг друга.       Вперед вышли две девушки — кажется, русая и брюнетка, — и приветливо помахали ему рукой.        — Добро пожаловать в Вонголу! — Крикнули обе, рассмеявшись.       Тсуна слабо улыбнулся. Кто знает, может, здесь и впрямь будет не так плохо, как он думал.