Проклятие гения

      В классе так тихо, что слышно, кажется, как сосредоточенно скрипят извилины и как роятся, наталкиваясь друг на друга и смешиваясь в единое "я ничего не знаю" путанные мысли в голове Тсуны; наверное, ничто он не ненавидит сегодня больше, чем необходимость пребывания здесь, в школе: мать, хоть он и провел ночь в больнице, проснувшись с затекшими конечностями и ноющей шеей, все же ответила на просьбу о прогуле решительным отказом, и такая совершенно пустая трата драгоценного времени угнетала, выматывая невозможностью действовать. Саваде хочется сию же минуту сорваться, убежать домой и запереться в комнате наедине с вдохновением; писать долго, упорно, выбиваясь из последних сил, чтобы потом продать детища своего сердца тем, кому они, кажется, действительно нужны и получить взамен ныне бесценные деньги — ради матери и только ради нее... эти мысли, эти планы, эти обязанности всё ворочаются подле отчаявшейся души, сдирают, противно скребясь, нежный слой из надежд и переживаний, заставляя бессильно злиться на мир.       Отвратительно медленное тиканье часов эхом отдается в классе; Тсуна ждет, на удивление терпеливо, того самого мгновения, когда стрелка их подойдет наконец к полудню — и раздастся звонок. Шуршат листы, шелестят исписывающие их ручки, и Савада невольно — эта томность густой патокой тянущегося времени навевает сон — впадает в полусознательность, но его ленивое ожидание бесцеремонно — и в той же мере, пожалуй, эффектно, — прерывают.       Двери класса с грохотом распахиваются; с совершенно невозмутимым видом входит тот самый высокий человек в костюме, мистер Реборн, и, с мгновение поискав кого-то взглядом, с мелькнувшей на губах усмешкой останавливается на Тсуне, чтобы тут же, впрочем, повернуться к ошарашенному учителю:        — Добрый день. Перейду сразу к делу, ибо время — единственное, чего мне всегда не хватает, — начинает он; по классу уже успевает пройти волна переглядок и едва слышных шепотков, так что все лишь с ожиданием обращают взгляды к гостю. — Савада Тсунаеши, ваш ученик, сейчас же пойдет со мной. Причины Вам разъяснит Ваше руководство, но от занятий он освобождается.       Он кивает Тсуне, но тот далеко не сразу понимает, что за чертовщина происходит. Поднимаясь с места, он одними губами, внутренне вздрогнув от закравшейся в разум догадки, спрашивает: — З-зачем? — Воззрившись на мужчину, Тсуна замирает, оказавшись не в силах двинуть и мускулом; он ведь не хотел и не хочет известности, ничего не хочет из того, что и так смог предложить ему, с упущением на анонимность, вездесущий интернет, и что теперь? — Не говорите мне, что...        — Я все тебе объясню. Позже. Пошевеливайся. — Тон Реборна не терпит возражений, и Тсуна плетется меж рядами похожих, как одна, парт, с каждым шагом, однако, преумножая свою решимость. В конце концов, если это единственный способ спасти мать — он готов. На все готов. Даже на это.        — Отлично, — говорит он, насмешливо смотря на подошедшего Саваду, которого на протяжении всего его пути от парты до двери провожали десятки пар глаз. — Тебя встретят. Иди.       Реборн задерживается в дверях еще мгновение, обводя взглядом не слишком пестрый, судя по всему, на такие индивидуальности класс, и наконец завершает обзор на учителе, из которого преподаватель, это у него буквально на лбу было написано, такой же, как из галош балетки. Он разворачивается на каблуках, высказывая, кажется, мысль вслух:        — Так вот где растут таланты... Буду иметь в виду. — Предоставленные себе ученики смотрят ему вслед с недоумением: Никчемный-то Тсуна — и талант? Этот в шляпе, должно быть, совсем сбрендил.       Кто-то посмеивается, кто-то молча отворачивается к тесту, а учитель поджимает губы, чтобы затем прикрикнуть на тех, кто еще не успокоился.       Никто из них еще не знает, что совсем скоро каждый из них будет молить небеса о том, чтобы Савада Цунаёши, оказавшийся вновь взошедшим над скудным на таланты миром светилом гения, не был достаточно злопамятен для того, чтобы припомнить им их недальновидность.

***

      Уже на улице, прямо у школы Тсуну встречает лимузин, а рядом — приветливо машущий ему Гокудера. Савада едва заметно вздыхает — он отчаянно не понимал, отчего Хаято так им восхищается, отчего, знакомый ему только два этих дня, прошедших с первой проданной песни, так ему предан. Лимузин тоже казался ему излишней, совершенно ненужной роскошью: могли бы, хотя бы из уважения к его репутации, прийти пешком или взять такси.       Реборн удивительно быстро — при его-то непринужденном шаге — нагоняет его и, бросив сухое "садись", кивает головой на шикарный экипаж. Тсуна послушно садится, втайне мечтая сбежать, не оставляя никому и шанса его найти, и глубоко вдыхает — ему необходимо быть хладнокровным. Хотя бы сейчас.       Мужчина садится напротив, с уже бывшей там розововолосой дамой, Гокудера оказывается рядом, отчего-то, к слову, прижимающий к лицу сырой платок; Тсуна нервно сглатывает, подавляя навязчивый страх того, что его сейчас отвезут куда-нибудь прямиком на сцену и вытолкнут под свет софитов, выкрикивая: "вот, он ваш гений, любите его, восхищайтесь им!". Мистер Реборн же молчит и смотрит — изучая, кажется, — прямо в глаза, заставляя ежиться от той глубокой проницательности, которая видна в его взгляде; Тсуна едва ли не вжимает голову в плечи, когда он нарушает затянувшуюся тишину командой об отправке. Наконец поняв, что Савада заговорить не соизволит, Реборн делает это сам:        — Итак, скажу сразу: ты здесь потому, что я хочу ввести тебя в курс дела, — он абсолютно серьезен; Тсуна чувствует, что ничем хорошим для него это не кончится. — Ты переводишься в другую школу, предназначенную специально для таких, как ты — чрезмерно одаренных детей. — Он распахнул пиджак, доставая из внутреннего кармана записную книжку. — Она далековато, так что жить там будешь на постоянной основе.       Тсуна внимает, медленно осознавая все масштабы власти этого человека: за два дня он нашел подходящую школу, выбил там место для растяпы, плавающего в неудах, собрал все документы для подачи и принудил, похоже, к их незамедлительному рассмотрению, а главное... добыл родительское разрешение.        — Я н-не могу принять этого... да и... как вы получили разрешение родителей? Я практически не отходил от матери, вы ведь не могли...        — А почему, думаешь, ты так крепко вчера спал? — Отвечает Реборн с усмешкой, и, видя реакцию Савады, только расплывается в еще более широкой улыбке. — Твоя мать на все согласна. И, будь уверен, бумаги она подписывала с энтузиазмом. Обошлось даже без дула у виска.       Тсуна побледнел, с нотками паники в голосе переспрашивая: — Д-дула у виска? Вы что, так обычно убеждаете людей? Я не думаю, что...        — О, брось, — внезапно обрывает его розововолосая, переводя взгляд на него, — мы профессионалы. Иглы у глаза обычно хватает.        — Не слушай их, Десятый, — приглушенно из-за платка говорит Хаято; к слову, о "Десятом": это своеобразное прозвище, данное им Тсуне. Оно связано с какой-то мистической теорией о том, что каждое поколение рождается гений, какого не видела его современность, причем, каждый раз — в иной области искусства или науки; Гокудера ею одержим и считает, что Тсуна — очередной Господом поцелованный представитель, по счету 10-ый. Савада не склонен был ему верить или даже принимать его навязчивые восторги всерьез; он устал — довольно быстро, к слову, — говорить ему, что его можно звать просто "Тсунаёши", но тот упрямо продолжал гнуть свою линию, и обозванный "Десятым" просто смирился. — Мы бы никогда не причинили вреда твоей матери!        — Что ж, это правда, она милейшая женщина, — отзывается Реборн, подавая записную книжку своей спутнице и отвлекаясь на то, чтобы тихо что-то сказать ей; Тсуна не может расслышать, что, но настораживается, а мистер Всесильный же как ни в чем не бывало продолжает. — И да, мы все о ней знаем, а потому и о твоих мотивах тоже.        — Я так понимаю, Вы мне с самого начала не верили, — тихо говорит Тсуна, смотря в глаза сидящему напротив, — но неважно, просто скажите; я могу продавать Вам песни? Могу рассчитывать на Вас в помощи моей матери?       Тсуна старается вложить в эти слова как можно больше решительности и веса, значительно сдобренных отчаянными надеждами; Реборн не медлит с ответом.        — Нет, — говорит он, пересекаясь взглядом с Савадой, — я не буду ничего у тебя покупать.        — Почему?! — Тсуна вскидывается, сжав ладони в кулаки и чуть не вскочив с места — его вовремя останавливает оказавшаяся в опасной близости от макушки крыша лимузина. — Вы ведь знаете, мне нужны деньги!        — И ты хочешь заработать их, продавая самородки тщеславным ублюдкам? — Реборн сказал это резко и с вызовом, так, что Тсуна почувствовал, как покрываются ледяной коркой обуревавшие его гнев и недоумение. — Я хочу, чтобы твоя слава была твоей. И твое нежелание высовывать нос этому не помеха.        — Тогда заплатите за ее лечение, и я сделаю все, что захотите. — Тсуна смотрит исподлобья, говоря тихо, угрюмо. — Без исключений.        — Нет, — снова отрезает Реборн, заставляя Тсуну буквально вскипеть ненавистью — что не так с этим человеком?! — Мать — твоя мотивация. Ты будешь в лепешку расшибаться, чтобы только заработать для нее эти деньги.        — Да как? — Говорит Тсуна, негодующе всплеснув руками. — Я ведь не могу...        — Бьянки. — прерывает его Реборн, протягивая руку за чем-то, и розововолосая подает ему какую-то листовку, которую тот затем протягивает Тсуне, кивая. — Читай.       Тсуна берет в руки листовку. Пройдясь взглядом по кричащему объявлению, он поднимает глаза на Реборна: — Конкурс?.. — в голосе его чувствуется неприкрытое недоверие.        — Денежный приз просто огромный. Твоей матери хватит на три таких сердца. — Он смотрит так, что не верить его словам просто не получается. — Вот и заработаешь.        — Но... у меня нет ни группы, ни вообще ничего. Как я?..        — Я уже с тобой, Десятый! — Восклицает Хаято, хлопая его по плечу. — И, кажется, босс хотел пристроить к нам корову.        — Корову?        — Подкидыш, — лениво отзывается Хаято сквозь этот мозолящий глаза платок, — Ламбо. Но на гитаре хорош. Машина останавливается; Тсуна выглядывает в окно — дом. Его дом.        — Сегодня собери вещи, завтра утром за тобой приедут. Заедете в больницу — и туда, — он достает какую-то папку и протягивает Тсуне, — а это тебе пригодится... если не успеешь к первому туру написать новую.        — Это же моя песня, — задумчиво говорит Тсуна, вытащив на свет помятые нотные листки; Гокудера уже выходит, выпуская его из лимузина, — но деньги...        — Считай их авансом. За выигрыш в первом туре.        — Но я не смогу! — В голосе Тсуны проскальзывает паника. — Я никто и ничего не знаю! Как я...        — Просто сделай это, — Реборн выглядит уверенным; Савада оборачивается на Гокудеру с неосознанной мольбой в глазах.        — Мы сделаем это, Десятый, — говорит он так, что Тсуна почти готов в это поверить; он протягивает ему руку — и "Десятый" с улыбкой пожимает ее, заставив Гокудеру победно вскинуть вторую... отняв ее от лица; платок выскальзывает из руки и падает в грязь. Он сгибается пополам, а Бьянки, сидящая с краю, изумленно хлопает глазами.        — Захлопни дверь... Закрой... — Хрипло говорит Гокудера, и Тсуна, сумев расслышать сквозь глухие стоны связную речь, выполняет его просьбу, помогая Хаято наконец разогнуться; лицо его чуть опухло и покраснело.        — Что с тобой?        — Аллергия. На запах ее духов, — выдыхает Гокудера. — Отвратительная французская дрянь с сиренью и крыжовником. Придется идти пешком.        — Ага, — кивает головой необычайно понимающий Тсуна, — ну, раз все в порядке, то удачи. Или все-таки такси вызвать?       Услышав короткое "нет" с тысячами "я справлюсь сам, Десятый", Тсуна прощается и, все еще шокированный, шагает по направлению к дому.       Он слышит, как отъезжает от его дома лимузин; слышит шаги Гокудеры, даже чувствует, как он то и дело оборачивается на его спину.       ...и не знает, что и думать. Завтра его ждет нечто больше пугающее, чем интригующее: начало жизни иной, отличной от нынешней, жизнь без привычного, без родного. Чистый лист, который нужно будет исписать нотами, что не терпит ничего из "вчера". Бесконечная череда новых лиц и поиск возможности наконец увидеть среди них одно, сделав его счастливее, чем когда-либо.       Завтра — новый выглянувший из-за тьмы горизонт, который еще будет надо покорить.