Проклятие гения

      Дешевый синтезатор, разбросанные нотные листы и наброски стихов на их полях; комната вновь полнится музыкой, и мать блаженно улыбается, слушая льющиеся из-под пальцев ее сына мелодии. Ей всегда казалось, что он — особенный, всегда думалось, что есть какая-то нераскрывшаяся красота на дне его темных, отчего-то вечно усталых, глаз. И пусть Тсуна никогда не считал себя гением, Нана видела — в его расслабленных движениях, полуприкрытых глазах и искреннем наслаждении своим делом, — что он ошибается. В ее мальчике распускается талант, какого мир давно не видел; главное, чтобы Тсуна наконец сам поверил в него, а она, пусть совсем не эксперт в музыке, но всем сердцем любящая мать, сделает все для того, чтобы так и было.       Сам Савада не верит, что он особенный. Просто музыка — все, что у него есть, все, в чем он преуспел и чем может порадовать наверняка достойную лучшего сына мать; ему не нужны признание, слава и почет, они — громоздкая обуза, которая, к тому же, не по его плечу: есть истинные таланты, виртуозы, что действительно заслужили, но не получили тех отчаянных рукоплесканий, что с завидной настойчивостью пытаются влезть в его жизнь. Тсуна безразлично отворачивается от монитора, когда видит очередной восхищенный отзыв и попытку «вывести его на чистую воду», обнаружить под, как они думают, безличным гением настоящего человека, но он уходит от вопросов и остается в тени, потому что едва ли способен принять эти старательно навязываемые восторги.       Все это незаслуженно и преувеличено, а потому — бессмысленно совершенно и ничего не стоит.  — Мам, я тут написал… — Тсуна спускается, чтобы, подняв глаза от исписанных нотами страниц, замереть в немом испуге: мать стоит, схватившись за перила и стараясь не упасть, подавляя, кажется, стон боли. Он бросается к ней, едва сам не скатившись с дурацкой лестницы, и берет под руки. — Мам, ты в порядке?  — Да, да, не волнуйся, я просто… а-ах! — Она заходится кашлем, но вдруг ноги ее подкашиваются, она обмякает на руках сына. Тсуна с мгновение неверяще смотрит на обессиленную мать и пытается добудиться ее, а затем, бережно прислонив ее к частым перилам, бросается к телефону. Он не знает, что это — переутомление или что-то серьезное, но, называя адрес, едва справляется с дрожью в голосе. Он заклинает небеса, молится всем, кто способен подарить ему свою милость — «только бы все было хорошо, только бы…».       Уже в больнице он стоит у койки, сжимая руку матери — бледную и едва теплую, и не знает, как дальше быть. Доктор говорит — спокойно и почти холодно: — …терминальная стадия сердечной недостаточности, необходима операция. Состояние не критическое, поэтому вероятность в скором времени получить донорское сердце крайне мала. Я неуверен, что стоит, но мы можем предложить Вам экспериментальный вариант искусственного сердца, полностью автономного и практически полностью копирующего механизмы биологического, но Вы должны понимать что в любом случае есть определенные риски и, к тому же, имплантат весьма дорогостоящий, и никакая страховка не покроет расходов…  — Мы согласны, — прерывает его Тсуна, не поднимая глаз. Мать, внимательно слушавшая, переводит на него недоуменный взгляд, — Только не дайте ей умереть. Ни за что не дайте.  — Повторюсь, лечение потребует больших финансовых вложений, и если Вы не можете позволить себе подобное…  — Мы можем, — в голосе Савады ощущается сталь, ровно та же, что блеклым блеском отдается в глазах, когда он поднимает их на врача. Эта встреча взглядов — устало циничного и отчаянно верящего в лучшее, — длится несколько мгновений, пока Нана, смущенная напряжением, не говорит поспешно:  — Вы не оставите нас на минутку, доктор? Я хочу поговорить с сыном, — она легко улыбается, и доктор выходит из палаты, прикрыв за собой дверь; Нана крепче сжимает руку сына, — Тсунаёши, у нас нет таких денег, ты ведь знаешь. Нам придется отказаться.  — Нет, — Тсуна смотрит на мать в упор, давая понять, что не отступит, — Соглашайся, мам. И ни о чем не волнуйся. Я знаю, что делать.       Он отпускает ее руку и отходит в сторону, чтобы отвернуться и скрыть проступившее на лице отчаянное желание забыться, ущипнуть себя, заставив дурной сон, которым так резко — в мгновение ока — предстала жизнь, развеяться. Наконец, выдохнув и собравшись с духом, он вновь смотрит на мать — она, словно поняв, о чем он думает, чуть ведет головой в сторону, говоря будто: «не нужно, я ведь знаю, что ты не хочешь».       Но он уходит — не сказав ни слова и прихватив нотные листы, которые еще несколько часов назад могли быть безжалостно отправлены в долгий ящик сразу после того, как их увидела мать. Он вновь заклинает — но не предавшие его надежды небеса, а больную мать — «только живи, только живи».       Проводив взглядом пронесшегося мимо Саваду, входит врач, и Нана, опустив плечи и выдохнув судорожно, надрывно, закрывает лицо руками, только теперь, когда сын ушел, давая волю сдавившим горло слезам. Отчаянным и горьким.