Проклятие гения

      Тсуна перешагивает через лужи, пряча под курткой от налетевшего на город дождя уже немного помятые нотные листы; оказывается, просто прийти, выложить песню, забрать деньги и уйти с ними прочь было нельзя — нужно было отправиться в главный офис и пройти прослушивание у какого-то важного босса. И вот он, промокший до нитки, несется на другой конец города с драгоценными страницами, для которых дождь что смертный приговор.       Савада до сих пор не до конца осознал, что болезнь матери — это суровая реальность, и все еще отчаянно хочет верить, что через минуту, вновь случайно уснувший за компьютером, проснется на заваленном барахлом столе, а мать — совершенно здоровая, — ласково коснется его плеча, чуть журя за неряшливость. Но вокруг по-прежнему грязные, сырые улицы, плачущее небо и серые, так похожие друг на друга виды города, и Тсуна приходит в ужас от отвратительного, мерзкого осознания — это не сон, и жизнь матери действительно зависит от его сомнительного успеха.       Наконец он оказывается перед той самой высоткой, проходит внутрь под полными презрения взглядами ее обитателей; в вымокшей заношенной курточке он наверняка совершенно не вписывается в обычный контингент "клиентов", однако чужое мнение было последним из того, что волновало Саваду. Он осторожно проходит к секретарю, неуверенно ступая по до блеска начищенным полам, и останавливается в метре от нее.        — Я здесь... по делу, — говорит он, расправляя плечи и утешаясь тем, что так оно и есть. — Прослушивание.        — Я не думаю, что мистер Реборн может Вас принять, — отвечает она поспешно, окинув взглядом пришедшего. — Можете вернуться позже либо...        — Вообще-то, — прерывает ее приятный мужской голос, доносящийся из динамика радиосвязи, — у меня как раз есть немного времени для юных талантов. Впусти его.        — ...да, конечно, — после недолгой паузы отзывается в смятении секретарь и переводит удивленный взгляд на похожего больше на бродягу-неудачника, чем на талант, паренька, указывая рукой на приглашающе открывшийся лифт. — Прошу Вас, этаж двадцать седьмой.       Благодарно кивнув, не менее ошарашенный, но уже куда более уверенный, Тсуна направляется к подъемнику; бесконечные зеркала навязчиво твердят ему, как ужасающе жалко он выглядит, окружающая роскошь — как не принадлежит он этому месту, но все они послушно замолкают, когда он переступает порог того самого кабинета.       С того конца комнаты ему кивает высокий мужчина средних лет в дорогом черном костюме; в глазах его, темных, укрытых тенью нешироких полей шляпы, горит интерес, а на губах бледными оттенками настроения играет полуулыбка. Приглашающим жестом он указывает на кресло на одном из концов стола переговоров, и Тсуна, вдруг онемевший от волнения, в полной тишине садится. Отмереть его заставляет лишь рассеявший сгустившееся молчание голос, уже ему знакомый, но лишь теперь — знакомый лично:        — Итак, уверен, ты хотел мне что-то показать? Быстрее. Как я и говорил, время у меня есть, но совсем немного, — он смотрит так, что кажется, будто он душу рассматривает в глазах: так хочется отвернуться и не оглядываться на этого странного, окутанного какой-то неопределенной внутренней силой, человека.       Но Тсуна сейчас — оплот жертвенности, готовый переступить через любую свою слабость; собравшись с духом, он начинает говорить:        — Мое имя — Савада Цунаеши, у меня есть песня, и я хочу ее Вам продать. — Практически выпалив эти несколько слов, вынужденный гость чувствует, как вспыхивают волнением и тревогой щеки, но решимость от того не слабеет, а только наращивает обороты.        — О, правда? — Отвечает, меря шагами комнату в медленном приближении к застывшему на жестком кресле Тсуне, мистер Реборн, делая это с таким сомнением в голосе, что его клиент невольно сжимается от подобного давления на его и без того низкую самооценку. — Тогда показывай.       Савада немного поспешно и суетливо достает помятые листы, неловко вставая и протягивая их мужчине. Тот берет их в руки и бегло просматривает; возлегшая было меж бровей морщинка разглаживается, стертая проступившим на его лице изумлением. Он, увлеченно кивая головой каким-то своим мыслям, подходит к столу и, нажав на какую-то кнопку, подзывает высокого, аристократичного на лицо, парня, суя ему в руки неровно исписанные страницы со словами: "наиграй, быстро", и тот, искривив губы в усмешке и презрительно покосившись на замерший в немом ожидании "юный талант", идет к стоящему у стены роялю.       Тсуне странно слышать свою музыку в чужом исполнении; сидящий за роялем — беловолосый парень, выглядящий едва ли старше, чем сам Савада, и оказавшийся, однако, истинным виртуозом. Тонкие, длинные пальцы живо бегают по клавишам, и сам автор мелодии, вслушиваясь в собственную музыку, чувствует, как по-новому она заиграла в этих безумно талантливых, искусных руках. А играющий, кажется, чем дальше, тем больше проникается исполняемой композицией — уже более заинтересованно всматриваясь в дорожки нот, он безукоризненно переносит их в наипрелестнейшие звуковые колебания, заставляя Тсуну восхищенно слушать творение собственных рук, а все еще стоящего в отдалении мистера Реборна расплыться в довольной улыбке — да, этот зачуханный мальчишка то, что надо.       Последние аккорды чудным эхом отдаются в застывших в восхищении умах; пианист, отняв наконец пальцы от клавиш, немедленно вскакивает на ноги, зарываясь рукой в небрежно растрепанные волосы и, немного походив из стороны в сторону с выражением почти детского восторга, замирает, задумчиво глядя на Тсуну. Мистер Реборн же, резко оказавшись рядом с клиентом, которого он уже успел мысленно окрестить неограненным алмазом, строго вопрошает:        — Твоих рук дело? Отвечай. — Он склонился над Савадой, смотря тому в глаза и требуя правды и только правды одним лишь своим видом; Тсуне кажется, что он вот-вот выложит, как на духу, абсолютно все, но он вовремя одергивает себя и тихо, подавляя навязчивую дрожь в руках, пытается врать: — Я... н-нет. Мой знакомый, это все он... а меня просто послал взять деньги, — он едва не сорвался на облегченный выдох, но вновь удержался. Тот мужчина смотрел ему в глаза еще несколько мгновений, чтобы затем, усмехнувшись, резко отпрянуть и снова отойти к своему столу, нажимая кнопку связи и прося о чем-то. Тсуна не сумел расслышать, о чем, потому что к нему подскочил этот самый пианист.        — Не пытайся ничего отрицать, потому что я не поверю ни единому твоему слову, — глаза его горели восхищением и азартом, — ведь ты гений! Мое имя — Гокудера Хаято, и я прошу, позволь мне играть под твоим началом, я буду тебе безупречной правой рукой, я буду...        — Сколько денег тебе нужно? — Безжалостно обрывает его Реборн, обращаясь к Тсуне. Тот, все еще изумленно смотря на осадившего его беловолосого, немедленно отвечает. — Не мне... но как можно больше. — В ответ мужчина рассмеялся, заставив Саваду недоуменно за ним наблюдать.        — Конкретнее, парень. Я мыслей не читаю. — Он с усмешкой оглянулся на застывшего рядом с шатеном пианиста. — Сумма.        — Шестьдесят тысяч долларов, — отчеканил Тсуна, а затем добавил, немного более робко, — для начала.        — Для начала? — Снова ухмыльнулся мистер Реборн. — Ладно, парень. Бьянки отдаст тебе деньги. Наличкой. Иди и передай своему "знакомому", что у него редкий талант.        — Да, да, так и сделаю, — торопливо отвечает Тсуна, пятясь к двери; если так будет и дальше, то еще несколько песен — и мать получит сердце! Пусть искусственное, но все еще являющееся ее пропуском в жизнь, и он, ее сын, обязан этот пропуск для нее любой ценой раздобыть. — М-мне пора.       Дверь за ним закрывается, и беловолосый оборачивается на босса с сомнение во взгляде: — Вы же не?..        — Конечно, нет, — снова обрывает его Реборн, отходя к окну. — Когда будешь догонять его, не впутывай меня и еще... скажи Бьянки, чтобы отправила за ним хвост. Я хочу знать, куда он ходит, где спит и что ест, всё досконально, ну и еще нужно бы проследить, чтобы у него не отняли деньги по дороге. Иди.       Тот кивнул и вышел вслед за Савадой; Реборн услышал, как шаг его уже в коридоре сорвался на бег, и усмехнулся — этот наверняка сам напросится таскаться за мальчишкой. Ну что ж, не так плохо — у мальца в той новой жизни, которая начнется уже в ближайшее время, будет один преданный друг.        — Бьянки, — говорит Реборн, вернувшись к столу, — дождись Хаято, а потом принеси мне кофе. С распечаткой списка всех ближайших школ для одаренных подростков.       Тсуна же устало вздыхает где-то внизу: в конце концов, кто бы мог подумать, что этот Гокудера, талантливый и успешный парень, способен на такое подобострастие.