Голодные Игры: Одуванчик

      Этой ночью я ехала на поезде прямиком в Капитолий. Мне не спалось. Я вышла из своей комнаты и направилась в зал. Мною овладело твердое желание посмотреть 74-тые Игры, так как дома такой возможности сделать это у меня не было. По дороге мне встретился служащий, поинтересовавшийся, хочу ли я чего-нибудь. Я попросила заварить чай с мелиссой и отнести его в главную комнату. После этого служащий словно растворился в воздухе.       Попивая успокаивающий чаёк, я смотрела Игры отца и матери. Меня одолевали смешанные чувства: то жалость, то ненависть, то благодарность, а то и вовсе страх. Когда запись кончилась, я выключила телевизор и просто сидела, прихлебывая теплое пойло. Через пару минут я почувствовала, что на меня кто-то пристально смотрит сзади. Я обернулась и увидела Макса. Под глазами у него были темные круги, а на лице пролегли морщины. На вид ему было никак не пятнадцать лет. Он улыбнулся и присоединился ко мне, держа в руках тарелку с имбирным печеньем. Мы обсуждали Капитолий, и рассказывали друг другу, что ожидаем там увидеть. Нет, это был все тот же Макс, просто лицо его от переживаний, и, возможно, слез опухло. Голос больше не дрожал, и стал слегка грубоватее. Слова были более осмысленными, а мысли – более глубокими. Казалось, он морально повзрослел.       За окном занимался рассвет, и мы отправились в постели, решив, что всё-таки нужно немного поспать.       Спустя три часа мы уже в одиночестве завтракали. Позже, как только поезд въехал в город, в окнах показались ликующие капитолийцы. Макс махал им и улыбался, а я сидела и невозмутимо жевала бутерброд.       По прибытию в Капитолий я сразу попала в руки помощников моего стилиста. Они помыли меня, выщипали брови и «подлечили» волосы. Потом они с десять минут удивленно смотрели на меня, и на мой вопрос: «Почему вы так смотрите?», они ответили: «Нам больше не надо делать тебя красивее».       Меня передали в руки стилисту. Им оказался чудаковатый мужчина без возврата, которого звали Янус. У него были лиловые волосы и брови, и такой же по цвету костюм. Он болтал без умолку, спрашивая меня разные глупые вещи, например, какая у меня обычно прическа и какое любимое блюдо. Он спросил, есть ли у меня прозвища, и сначала я ответила, что это слишком личное. Но он так мило упрашивал меня рассказать ему про это, что я сдалась и поведала ему об Одуванчике.       Янус сказал мне, что решил сделать кое-что особенное, и создать для нас с Максом не одинаковые костюмы, а разные, но близкие по духу. Получив костюм, я поняла задумку стилиста. Это было облегающий наряд из золотисто-желтой легкой и воздушной ткани, за которым тянулся шлейф из белого материала, похожего на одуванчиковый пух. Мне в волосы вплели эти же цветы. Из меня Янус создал Одуванчик. Интересно, кем же станет Макс?       Мы со стилистом вышли из здания и направились к нашей колеснице. Вскоре появился Макс со своим стилистом – Камео, так ее звали.       У Максвелла был тоже облегающий костюм, но совсем не такой, как у меня. Грудь была светло-серой, и плавно переходила в белый цвет на животе. За спиной были тёмные крылья с белыми полосами и длинный чёрный хвост с белыми внешними перьями.       Пересмешник.       Я не успела даже рассмотреть одеяния других трибутов. Все началось так стремительно, что закружилась голова. Первые колесницы спешно стали выезжать. Итак, Парад Трибутов начался.       Мы залезли в свою колесницу. Я спросила Макса:       - Как ты?       - Отлично!- с виду он был совершенно спокоен.       - Твоё шеснадцатилетие через пять дней. Как насчет того, чтобы отпраздновать его, как никогда раньше?       - Хм, мне симпатизирует идея разнести этаж, на котором мы будем жить, - сказал он и рассмеялся.       Я хотела ещё что-то добавить, но низкий трубный голос произнес: «Двенадцатая – пошла!», и мы под громогласный вой трибун выехали на Аллею Трибутов.       После маленького темного помещения сверкающая и искрящаяся Аллея слепила глаза. Брат, казалось, искренне улыбался зрителям, истошно махал руками и посылал воздушные поцелуи. Он хотел понравиться спонсорам, а я даже не пыталась этого сделать. Мое лицо сохраняло гордое каменное выражение. Мне этого не нужно. Моё предназначение – спасти «Ванильного Зефира», сделать все возможное, чтобы он вернулся домой.       Мы своим появлением привлекли всеобщее внимание. Публика ликовала, в нас летели цветы всевозможных сортов. Никто ещё не осмеливался одеть трибутов из одного дистрикта в разные костюмы. На секунду я почувствовала себя матерью. Мы тоже шли против системы, привлекая взгляды своей индивидуальностью. Я знала, что за нами внимательно наблюдает президент.       Надеюсь, Максвелла не постигнет участь мамы.       По окончанию парада президент во время своей речи объявил о том, что ежедневно по вечерам он будет принимать трибутов из каждого дистрикта по очереди. Меня эта перспектива личной встречи с Мелеагром Греднобари не очень-то и обрадовала, но наша жизнь коротка, и в ней надо попробовать все, не так ли?       После парада мы попали в помещение, в котором приводили в порядок колесницы и лошадей. Макс и я ждали своих стилистов, которые должны были проводить нас туда, где нам предстояло жить следующие две недели. Максвелл раздобыл где-то листок бумаги и ручку, и что-то упорно строчил. Я не стала акцентировать на этом внимание, так как мысли мои текли в совершенно другом направлении. У Коллина скоро день рождения, ему исполнится девятнадцать лет. Я в шутку пообещала подарить ему чучело какой-нибудь птицы. Что же он будет делать? Будет составлять архив в хранилище. А может быть, будет работать в пекарне у папы или в трактире у Тревора. Он говорил, что ни за что не отправится в шахты. Может быть, он женится на Гелле, и у них родятся милые маленькие детки. Но даже если так и будет, я их не увижу. Я никогда не узнаю ответов на все вопросы, которые себе задаю.       Через полтора месяца мне должно исполниться восемнадцать. Но я не доживу до своего дня рождения.