Тридцать пять сов/Thirty-Five Owls

30 июня 1957 г. Альбус, О, последнее письмо было необычайно грубым для тебя. Неужели я смог обнаружить в нем нотки недовольства мной? Я, в свою очередь, тоже расстроил тебя, не так ли? Или это все страх перед теми выборами, которые тебе предстоит сделать? Должно быть, это такое тяжелое бремя - быть самоизбранным лидером магического мира. Или это все страх перед Волан де Мортом? Или страх перед тем, что я сейчас попал не в бровь, а в глаз? Но не важно. Я хочу рассказать тебе историю, Альбус. Когда я лежу ночью с открытыми глазами на моем тонком матрасе (что я делаю нередко), до тех пор, пока луна не скроется за горизонтом или просто пропадет из поля зрения в моем узком окне, когда полночь вползает с противным скрипом в мою камеру через щель между полом и дверью, словно живое существо, я предаюсь воспоминаниям. Со мной нет Омута Памяти – здесь вообще нет никаких волшебных вещей, кроме моих зачарованных часов, – но со мной все еще мой разум. Обычно, я вспоминаю самые общие вещи – моя старая палочка, до того как я завладел Ею, или изысканная резьба по дереву в доме магглов, где я прозябал много лет назад, или жабы, которые у меня были в детстве. Но иногда я предаюсь конкретным воспоминаниям, чтобы утешить себя. Мне бы хотелось думать, что я все же обладаю хорошей памятью. И все же ей никогда не сравниться с Омутом. Вот мы снова пришли к этой теме: все маленькие удобства магического мира и как научиться жить без них. Некоторые воспоминания, к которым я обращался слишком часто, весьма износились, стерлись до дыр – хотя некоторые утверждают, что чем чаще воспроизводишь что-то в своей памяти, тем лучше помнишь. Возможно, так оно и есть. И, тем не менее, я кое-что забыл. В своих истончившихся воспоминаниях я вижу поздний июль. Аберфорт остался дома приглядеть за Арианой. Мы легким шагом идем вдоль мельницы, которую используют магглы в Годриковой Впадине, пригибаем головы, проходя под окнами наших магических старейшин, увлеченные беседой о законе магии крови. Мы разуваемся на берегу реки, опускаем наши ноги в воду, ты вертишь серебряный нож в своих руках, в своих красивых руках, и бормочешь, что мы найдем Камень, что мы просто обязаны. Мы задаемся вопросом, сколько же магической мощи мы можем получить всего из одной капли крови? Ты укалываешь свой палец и на нем, словно бусина, появляется невероятно яркая в солнечном свете алая капля. Один только ее вид уже волнует меня. Я позволяю ей стечь по моей палочке, впитаться в дерево, и, когда она исчезает, я чувствую, как у меня мурашки бегут по телу от ощущения в моих руках безграничной силы. Scheisse*, это больше чем просто преимущество, больше чем всевозможные способы контроля судьбы и реальности, и совсем никакой маггловской чепухи - вот чего мне не хватает, когда речь идет о магии. Колебания и дрожь, которые можно почувствовать лишь нутром. Должно быть, до сих пор их ощущаешь, ты всегда был силен, а твой талант безграничен. Магия, которая отдается в каждой клеточке твоего тела, разливается по венам – чувствуешь ли ты подобное после стольких лет, это простое первобытное возбуждение? Но… воспоминание. Я остановился на том, как твоя кровь была в моей палочке, и я разнес ближайшее полено в щепки всего одним легким взмахом руки, так просто, так могущественно. Затем ты передал нож мне, но я вложил его обратно в твою руку, наклонился очень близко, и тогда лезвие прошлось по подушечке моего пальца – в конце концов надо попробовать и наоборот. На воде вспыхнуло пламя. Ты был великолепен. Мы хохотали, делали пометки, а потом и медленно потушили огонь. Я уже представляю эти маленькие, но великие хитрости, способные усилить любые Темные чары, и тихонько мурлычу заклинания себе под нос. Мы – партнеры, в конце концов, но мы никогда не думали до этого момента с головой окунуться в этот неиссякаемый источник силы, скрытый в нас обоих – кровь, добровольно отданная друг другу, способна сотворить многое. Мы лежим на берегу реки, тяжело дыша. Моя голова покоится на твоих коленях и ты рассеянно перебираешь мои локоны, задумчиво накручивая их на свои пальцы. Солнце такое яркое, трава вокруг – ослепительно изумрудного цвета, на ней сейчас поблескивает тот самый кинжал, на котором отчетливо видны капли крови. Мы ведем с тобой оживленную беседу, и тогда я завожу тему о Дарах… - Камень в первую очередь, - говоришь ты. Я чуть двигаюсь и поднимаю на тебя любопытный взгляд. - Почему? - Потому что если он будет у нас… Хотя бы их тень, хотя бы их тень. Я, в свою очередь, запускаю руку в твои длинные спутанные пряди, словно котенок. - Альбус, я не понимаю. Ты так и не объяснил. Сейчас я полагаю, что ты хотел вернуть своих родителей обратно, чтобы они позаботились об Аберфорте и Ариане, в то время как ты мог бы сбежать со мной. Как предусмотрительно. И это тот редкий случай, когда я не саркастичен. Потом мы еще какое-то время болтали с тобой о разных пустяках. Но не поэтому я вспоминаю этот день. Я вспоминаю его потому, что ты внезапно отодвинул меня со своих колен, поднялся и принялся накладывать скрывающие нас от посторонних глаз чары. Слишком скучно и долго, когда приходится сидеть и подробно все описывать, не так ли? Мы бросились в объятия друг друга словно дети, если память не подводит меня: я помню, как все вокруг было наполнено магией, как вокруг жужжали насекомые в траве, как сияли на солнце твои огненно-рыжие волосы, когда мы впервые кончили вместе. Я с поразительной ясностью помню (хоть мне и весьма сложно описать) ту хитрую полуулыбку, которая играла на твоих губах, когда ты медленно снял свои очки для чтения, задумчиво проведя дужкой по нижней губе, при этом пристально смотря на меня, жадно, маня. А затем ты начал медленно избавляться от одежды, стаскивая с себя сначала белоснежную рубашку, а потом брюки: я помню, как начал смеяться, удивленно и ликующе одновременно, как говорил тебе, что здесь слишком мелко, чтобы купаться. Ты был так красив тогда. Как и я, ты упивался моей внешностью. Теперь же мы дряхлые старики, не заслуживающие прощения. Мы лениво перекатывались по траве, поверх которой были расстелены наши мантии, в складках которых запутались снующие туда-сюда муравьи. Ты восторженно смеялся, словно разлетался на мельчайшие кусочки, когда я прикасался к тебе. У нас обоих бледная кожа, на которой тогда особенно ярко вспыхивал румянец от удовольствия. Я помню, как уверенно держал твое лицо в своих ладонях, наблюдая, как возбуждение переполняет тебя, чувствуя, как мое сердце бешено билось о ребра, только потому, что ты был моим. Я взял тогда в свою руку твой член, помнишь? Одной рукой я взял тебя за волосы, заставив запрокинуть голову, в то время как другой держал тебя, такого твердого. Я заставил тебя вскрикнуть. Помнишь? Или тебе все еще стыдно? Тяжело дыша, ты развернулся, вытирая сперму о траву, после чего повернулся обратно ко мне: с зелеными разводами от травы на коже, абсолютно расслабленный, смеющийся. Но ты никогда не бросал дело на полпути. Я помню, как в сладком забвении выгибался на своей мантии, когда ты склонился надо мной: волосы щекотали мою кожу, в то время как кольцо из твоих пальцев твердо обхватывало основание моего члена, а потом ты скользнул губами вокруг… Потом мы, потные, испачканные спермой, приласканные солнцем, смеялись, дурачились, словно дети. Но там был один значимый момент: мы лежали рядом друг с другом, твоя голова покоилась на моей вытянутой руке, когда я произнес: «Смотри, это облако похоже на пьяного гиппогрифа, и, Всемогущие небеса, я невероятно рад, что старушка Батильда сейчас не видит нас». А затем ты ответил… Я не помню. Это не отпускает меня, Альбус. Преследует, изводит. Я даже вспомнил историю о привидении, которое не могло обрести покой, поскольку забыло последнюю строчку любимого стихотворения, и отошло в мир иной лишь тогда, когда проезжавший мимо школьник процитировал его вслух. А у тебя, мой друг, есть Омут. Я рассказал тебе все, что знаю об этом Волан де Морте. Ты мой должник. С уважением, Геллерт Гриндевальд *Scheise - черт