Der Kаfig fur die Liebe (Клетка для любви)

Самая большая проблема взаимоотношений людей всегда в том, что каждый в своей голове держит комнату, которую никому не хочет показать. Эта комната прячется за невзрачной дверью, которую с первого взгляда не заметишь, которая — вопреки желанию — всегда приоткрыта и ждёт, чтобы в неё заглянули. Не было бы таких комнат — не было бы проблем. В этой комнате много всего. В большинстве случаев это маленькие неприятные происшествия, которые не идут из головы, тайные увлечения — прежние либо настоящие. У кого-то особенно изощрённо лгущего — грязные тайны, как вонючее нестиранное бельё или припрятанная на случай чего и испортившаяся от времени еда, которую чуешь, но не всегда определишь, где именно. Всё равно что под гладкой кожей ползают невидимые, но от этого не менее ощутимые жирные черви, поедающие лжеца, преступника, психопата, дорожащего репутацией, или шлюху с лицом святой невинности. В моём случае комната настолько большая, что в ней можно было бы заблудиться, если бы там были вещи. — Сей… Сейджуро-сан! Ты меня даже не слушаешь! — моё злосчастное свидание сидит напротив меня, трясёт вульгарными розовыми ногтями и дует напомаженный рот. Отец выжидает. И попутно принуждает меня таскаться со всеми потенциальными невестами, которых подобрал. Эта, к примеру, глупая девица — дочь министра культуры. — Что вы, я слушаю со всем вниманием, — я просто не хочу смотреть на тебя. Ты смотришь мне в глаза с таким лицом, будто я тебе прислуживать должен. Неправильная расстановка социальных ролей, дурное воспитание этой актрисы и непередаваемо быстро кончающееся терпение актёра главной роли — меня. — Мне очень интересно, но я не очень разбираюсь в марках одежды. — Как это возможно? — Я… Как бы сказать, консервативен в вопросах внешнего вида и следую одной-двум маркам. Я совершенен даже во лжи. Это великое древнее искусство — моё спасение и мой костюм. Маска кабуки, макияж гейши — как угодно. Моё тихое пристанище. Идеальное прикрытие. Я не патологический лжец, ни в коем случае: я мимикрирую под существо более мелкое, менее агрессивное и менее манкой окраски. — Знаешь, ты такой милый… — неудачное свидание тает в улыбке, довольное проявлением внимания. Я хочу услышать другой голос, произносящий это. «Кажется… Ты мне нравишься». Сердце сбилось с равномерного ритма, а губы проронили вздох. Такая нежная. Возмущающаяся маленькая грозная девочка, которая смотрит на меня чистым взглядом. Её комната темна и полна пыли — все тайны уже умирают, погребённые временем и одиночеством. Надеюсь, что ты покажешь свою комнату мне. — Благодарю за проведённое время. Мне было очень… — противно. — Приятно. Моя потайная комната в голове похожа на больничный бокс. Когда заглядываешь в неё — не видишь ничего. Но изнутри… О, изнутри тебя увидят. Только вопрос в одном — посмотрит ли наблюдатель в твою сторону. Он не смотрит обыкновенно куда-то, кроме фотографий на стенах. Как сказать, что тело мне мало? Оно не выдерживает двух людей, оно одного едва удерживало в своё время. Что в этом теле прохладно и неприятно, что оно, пусть и идеально поддаётся контролю, здорово и развито… Этого тела недостаточно, и я подчиняю себе других людей. Их разумы и движения — как мои, но они не так послушны, не так идеально контролируемы. Даже Некоронованные… Нет, они совсем не короли. Они — мои марионетки. Или — в лучшем случае — мои руки и ноги. И новый невидимка, идеально скрытный Чихиро — он тоже моя конечность, и в идеале они все должны слушаться моего приказа, делая всё, что необходимо. Моё Око читает всех. Посему пусть они служат мне, если не хотят быть раздавленными моей пятой. Сейчас я Акаши Сейджуро, и повелеваю ими. Хотя я всегда был половиной того прежнего Акаши, был в подчинении… или даже не в подчинении, а в заточении. Фрейд, живи я в его время, окрестил бы меня das Es, «оно», «Ид», вышедшим вперёд Эго — разума первого. Я — его инстинкты, придавленные родительскими требованиями, пустыми тяжёлыми обязанностями и чувством вины за всё, за что только он может испытывать вину. Я — его желания, которые выходили наружу по капле, медленно и робко. Как известно, при большой толще напирающей воды любая плотина недолговечна, и любая крохотная капелька подточит плотину до критической отметки, после которой она сдастся на милость бескрайнему потоку. Страх был крохотной капелькой, подточившей Акаши Сейджуро, и тогда я проснулся окончательно. Я — всё, что хочет и чего боится его противоречивый разум. И я был призван на защиту, потому что вина, страх, тяжёлые сны и пугающие обязанности, неизвестность в будущем прорвали плотину его сознания, а теперь он может отдохнуть. Обломки совершенной конструкции потонули в покое бордовой воды, которая медленно разъедает их нержавеющий металл. Ядовитой воды его же страха. Я призван защищать тебя, но ты не звал меня никогда. Ты не желал моего существования. Ты был так подавлен и так усердно душил меня… что я сам решил проснуться. Я защитил того, кто своими задавленными в зародыше желаниями дал мне жизнь, и теперь ты спишь мирно и тихо. Но это не значит, что ты не просыпаешься. И когда я засыпаю, теряя контроль, являешься ты, беспрестанно взирая на меня с усталой улыбкой. «Я ещё не могу вернуться?» Как будто ты не знаешь ответа, как будто ты младше, ты спрашиваешь меня. Если ты спрашиваешь, значит, ты не можешь. Ты не представляешь, как я хочу, чтобы ты спрашивал это вечно. Мне слишком нравится здесь, в этом развитом и здоровом теле, среди людей и ярких предметов. И я не хочу больше засыпать. «Мне нужно ещё времени», — говорю я тебе. «Я хочу обратно», — возражаешь ты, слабый и измождённый ты. Но твои вялые возражения картины не меняют, и я просыпаюсь в белой постели, среди ярких предметов и полноты звуков. Я просыпаюсь, собираюсь на пробежку, в школу, на собрания или в тренажёрный зал, и я не хочу менять этот порядок. «Знаешь, здесь есть девушка, и она моя». Ты молчишь, словно выражаешь вялое недовольство, и я продолжаю: «Она очень красивая». Когда он представлял красивых девушек, он даже не мог мечтать о моей. О том, что Сейджуро — не он, но я — получит самый драгоценный камень из сокровищницы, переливающийся разными цветами, играющий светом на каждой грани, со сверкающим сердцем. «Да», — рассеяно киваешь ты, — «красивая? Ты любишь?» Я не испытывал любви, поэтому не знаю. Всё, чем я должен был быть — связка инстинктов, желаний, подгоняемая яростью и страхом, поэтому влекущее к девушке чувство и желание укрывать её от всего, что может навредить, можно назвать и любовью. Если ты всегда испытывал любовь к матери, ты не станешь от этого знатоком любви к другим людям, которые не родственники и по сути «чужие» для тебя, я прав ведь? «А я ещё не влюблялся». Твоё лицо с каждым моим сном всё измождённее, а контуры всё прозрачнее, ты становишься бесплотным духом, слабым и почти неслышным голосом в моей голове. Но такое не длится вечно, и сегодня ночью ты был на удивление оживлён. «Хочу наружу». «Ещё рано». Я повторяю одно и то же, боясь, что ты услышишь то, чего я не хочу говорить. Я не хочу, чтобы ты просыпался. Спи вечно, юный принц, а я останусь защищать твой сон. Я буду жить так, как ты боишься и желаешь, и ты будешь рад… где-то там, в глубине души, пока будешь спать. Я не уйду отсюда. Здесь есть то, чем я заворожён. Точнее, «та». Десять дней начались сегодня. Это обещали быть ужасные десять дней, потому что мне после каждой её выходки хочется ещё и ещё. Пресытиться. Не желать больше — так я смогу контролировать себя и её. И я не могу, она словно даёт попробовать что-то запретно-сладкое, вкусное и освежающее умирающему от истощения… и на его глазах прячет. Это разрывает изнутри — эгоистичное желание взять ещё, насладиться сполна, окунуться с наслаждением и вынырнуть, когда кислород закончится, когда «хорошо» будет настолько, что от этого станет тошно и плохо. Так всегда было, со всем, что я пробовал; но с ней не так. Как ни старайся… женщина не даст тебе пресытиться, пока сама не захочет накормить тебя тем, что имеет. Это похоже на садизм. Нет, это и есть садизм: в моём воображении она смотрит на меня так невинно… будто её рот вчера не касался моего, будто она не заходилась вчера слезами, шепча настойчивое, безумно опаляющее моё тело признание. Это убивает, хочется притащиться к ней, усадить на любую устойчивую и удобную поверхность и трогать, щипать… кусаться и зализывать укусы. Чтобы опять заплакала и сказала это. Кажется… ты мне нравишься. Так ты сказала. Так вот, я хочу тебя. И получу. Сладкий звонкий смех завораживал меня, как волшебная флейта зачаровывает ядовитую змею. Всё, что она делает, чего касается — это всё будет моим, чтобы она не ушла никогда. Все твои любимые игрушки останутся при мне, тебе некуда будет уходить, очаровательная Шизука. — Может быть, проводишь меня? — уже ревниво… голос собеседницы вернул мой взгляд обратно. — Я устала. — Боюсь, у меня есть дела. Мне очень, — не жаль ни капли, прощай. — Очень жаль. — Позвони мне. Мы вышли из рётэй, направляясь каждый к своей машине. Отец сдастся только тогда, когда будет достаточный повод для женитьбы. Так много гордости, что мне противно; этот брак ему выгоден, а мне желанен. Но его сопротивление… Уже представляю, как его будет передёргивать от того, что я скажу. А что сказать? Она хороша, она не полезет туда, куда лезут все «очень умные девочки», не успеет даже подумать об этом. А ещё, если рассмотреть союз экономически, то это будет слияние гигантов, такое не остаётся без внимания, связи расширяются, и корпорация становится пауком в центре паутины — дёргает за нужные ниточки связей, политического давления, пиара и социальных и экономических преимуществ. И выигрывает сверхприбыли, как будто подтягивает к себе самых жирных мух, крупных бабочек и мошек, не упуская ничего. Он не идиот, хотя и одарён в разы меньше. Он должен понять. Хотя не то чтобы я не думал однажды прокрасться к нему в комнату, пока он спит. Посмотреть — наверняка сразу и мешки под глазами, и морщины, глубокие складки кожи появятся. А потом… как тогда, ножницами для обрезки цветов, после похорон. Когда я узнал обо всём. В глазах опять замелькали алые пятна. Ты настолько ненавидишь меня и его, что даже не дал попрощаться с ней. Сейчас в моей жизни есть ещё один человек, который вроде бы готов… готов смягчить это бремя, но ты и этого не дашь мне. Я уже мечтаю исколоть тебя чем угодно, лишь бы ты перестал стоять на моём пути, а ты постоянно это делаешь, и моё остаточное уважение уже не спасает тебя. Есть один позорный путь — отступление. Переезд, перелёт, побег куда угодно, лишь бы подальше, чтобы ты, старик, не превратился однажды в исколотую груду костей и мяса. Потому что первый… тебя любит. Я не первый, ты мешаешь мне настолько, что стыдно слушать твои бредни, но я не буду этого делать хотя бы из-за него. Он проснётся, если только почует надвигающийся аромат крови, как голодная акула. И тогда настигнет меня и снова подчинит себе. Его мать… была бы в ужасе от того, чем мы все стали. Медленно холодный язык страха пробирался по моей коже, вылизывая и оставляя только липкий противный пот и противное ощущение, от которого кожа шла мурашками. — Мы едем в летнюю резиденцию, молодой господин. Да. Переезд. Нужно будет Шизуку свозить туда, там великолепно. Не хотелось бы, но придётся пару раз побывать там. Посетить белую комнату, где никогда не вянут цветы для неживой прекрасной хозяйки дома. Его матушка, редко выходя на улицу, всё же любила летнюю резиденцию — в ней светло настолько, что дом будто пропитывается солнцем насквозь, превращаясь в мифический дворец из облаков. — Отец давал ещё какие-либо распоряжения? — Только… Боюсь, он дал мне настоятельную рекомендацию. — Какую? — Следить за вашими передвижениями, молодой господин. Господин беспокоится, что вы можете совершить что-то необдуманное. — Он чертовски прав, не находишь? Моя хрупкая питомица будет десять дней очень занята. Только бы совсем с ума не сойти… Хотя куда же больше, хм? Я семь дней думал о том, что она могла сделать — от перевода до попытки самоубийства: это как предсказывать погоду на Хоккайдо, будучи на другом конце страны. Но она оказалась жива, здорова и очень, очень возмущена моим «бесчувственным» поведением. Я играл с ней, и она со слезами обиды сдалась, как маленькая. Пока что нет человека, который дорожил бы мной больше, чем она. Хотя её поведение напоминает выходки эгоистичного ребёнка, но в чём-то они тоже очаровательны. — Всё подготовлено? Вещи перенесены? — Да, молодой господин. — Отлично. И ещё… Мне бы было интересно узнать о недвижимости в паре кварталов от академии. Предоставь мне сводки, мне нужно доделать проект по экономике, это будет идеальным примером. — Да. Я… отступаю? Или меняю диспозицию, сражаясь с ним? Сейчас об этом не стоит думать, я буду полагаться на чутьё. Её номер высветился на экране. Напряжение, держащее каждый мускул натянутым, исчезло почти сразу. — З-Здравствуй, — тихий голос. Звучит, как соловей, поющий за окном королевских покоев — настолько же нежно и чарующе. — Уже соскучилась? Это было немного дольше, чем я ожидал, — кажется, мой голос дрогнул. Что за странности, я никогда не думал, что мне будет сложно придумать что-то насмешливое для неё. Вместо возмущённого вопля, как вчера, Шизука тихонько сказала: — Очень. Ты… Опять занят? Если постараться, у меня будет минут пятнадцать для неё. Пятнадцать минут наедине — мало или много? — Сейджуро… Рука дёрнулась, сжимая телефон, а к коже внезапно прилила кровь. Здесь не было так жарко, я даже слегка замерзал вроде бы. Почему тогда?.. — Повтори ещё раз, я не расслышал. — Сейджуро, — покорно повторила она, — ты ещё сердишься? Я сержусь, потому что ты опять вне моей досягаемости, глупая. Но я это исправлю. И мне горячо от того, как ты произносишь это имя. — Ты дома? — М-м-м, нет, я в супермаркете. Ну, может быть, помнишь — напротив моего дома… — Жди, я скоро буду. Езжай к Хирамацу сейчас же. — Но, молодой господин… — У тебя слух испортился, или мои приказы тебе показались слезливыми просьбами? «Сейджуро…» Этот голос, как-то безумно шепчущий моё имя… Не моё. Меня никогда не должно было быть. Это он… Он. Сонный и вялый отголосок новой эмоции пронзил меня. В глазах начало темнеть, а руки сдавили обивку сиденья, почти расцарапывая. Если она… Узнает его, не меня… Я ненавижу тебя, Акаши Сейджуро. Ты ещё жив, ты вяло барахтаешься на дне своего бессознательного, твоего личного небытия или ещё чего-то, чёрт знает, чего. Я сделаю так, чтобы ты никогда отныне не проснулся. В пустой комнате ты уснёшь навсегда и не проснёшься, и портрет твоей дорогой матери будет перед твоими глазами. Эта драгоценность принадлежит мне по праву, и ты не посмеешь никогда поднять глаза на неё. Она будет моей… или никогда не станет чьей-то. «Сейджуро…» Я — Сейджуро, которого она знает. Она никого не познает, кроме меня; её губы будут шептать это имя мне и только мне. Человек, которого не должно быть, есть. И у него есть, что желать. Есть, за что цепляться. Поэтому я не сомкну глаз, пока ты не исчезнешь, превращаясь в дымку. — Я… Здравствуй. — Очаровательно. Для меня принарядилась? Это лёгкое платье, сверху мягкая кофта… Словно кошку глажу, бог ты мой. — Ч-Что ты делаешь? Сейджуро, — вместо шепчущего вкрадчивого тона — стыдливый… что она делает, это какая-то уловка? Голова слегка закружилась от тепла её полушёпота. — Перестань, это же неприлично. — Ты моя девушка, это прилично. Пойдём быстрее, здесь слишком много людей. — Я… де… Когда это я соглашалась, хм? — а так краснеть и запинаться обязательно? Ты меня подначиваешь ещё подшутить над тобой? — Мы всё решили ещё вчера, когда ты в расстроенных чувствах расплакалась и призналась мне в приязни. Которая, если ты не помнишь, — её лицо порозовело ещё больше, когда я понизил голос, наклонившись к покрасневшему, торчащему из-под волос маленькому ушку, — взаимна. — Я не… — Ты не хочешь? Разве твоё признание не доказывает обратного? — Я согласна, конечно, но… — Вопрос закрыт. На этой неделе улажу вопрос о встрече наших семей, так что скоро пришлю тебе что-нибудь подходящее из одежды и драгоценностей. Хотя… ты сама по себе достаточно, — драгоценная, — прелестна. Самое смешное в любой девушке — то, как она краснеет и смущается. Моя (не девушка, а уже фактически будущая невеста) дует щёки и смешно хлопает ресницами, как будто крыльями машут потревоженные бабочки. Я нажал на надутую выпуклость щеки пальцем, поборов неистовое желание засмеяться в голос. Человек, которого не должно быть, не отпустит тебя никогда. Я буду здесь из-за тебя, для тебя… с тобой… навсегда. — Серьёзно, такая мягкая вещичка, купи себе ещё таких, — пушистая крупная вязка на карманах её кардигана согрела мои замёрзшие руки, когда я со спины обнял мой главный повод быть. — Тебе подойдёт что-нибудь красное. — Ду-ду-дурак! Сегодня она пахла сладко-медовым ароматом гортензий. Что странно, в сегодняшнем сне за появившимся окном росли именно гортензии. Синие, как небеса.