Der Kаfig fur die Liebe (Клетка для любви)

— Знаешь, твоё поведение кажется совершенно неприличным. Сказал парень, который прижимает меня к себе, едва ли не душа, и запускает пальцы в мои волосы, дотрагивается своими тонкими и белыми, как фарфор, пальцами до моих скул, ресниц, губ, до каждой черты лица. — Тебя плохо воспитывали в детстве. Он смотрит на меня, как раньше, одержимый жадностью. Внимание, похожее скорее на голод: немного подожди, и он пожрёт тебя. Взгляд тяжёлый, как и его руки, обжигающий и неторопливый, словно растекающаяся по долине вулкана магма. — Я терпеть не могу настолько презирающих общественные нормы людей, Шизука. Он говорит это, прерывисто дыша, стиснув ладонью моё колено, весь вздрагивает и смотрит, как будто хочет загипнотизировать. Ало-золотые глаза с ресницами безумного цвета марсалы, приопущенными веками, хранят в себе какую-то вечную томность. И я не могу это передать на мёртвой бумаге — существует только один такой взгляд из восьми миллиардов взглядов, и это взгляд Акаши Сейджуро. Первый поцелуй не стал необычным для меня — я была поглощена стремлением доказать ему… не помню, что именно. Когда дедушка ушёл, долго-долго перед этим разговаривая с Сейджуро за закрытой дверью (меня на это время выудили из кабинета под пытливый взгляд преподавателя и милых дам, которые уже успокоились и даже нашли Сатоке пластыри), я зашла обратно и была почти сразу же прижата вплотную к пресловутой двери. И второй поцелуй похож на взрыв всего, что живёт в голове — ударной волной наступает тишина, в которой слышно неровное дыхание… моё и его. Я не ощущала ничего подобного прежде. Этот замирающий момент, когда мы так близко, что смотреть друг на друга неудобно, но каждый хочет понять, что чувствует другой. И понимает — в тот момент, когда ресницы опускаются, а дыхание замирает на его щеке. Когда губы вдруг пересыхают, и их срочно нужно облизнуть — чтобы он вздохнул и решился взять то, что хотите получить оба. Когда мир электрическим импульсом замыкается на влажности губ, небывалой близости и полном опустошении — словно тёплый ветер медленно и неотвратимо выдул из головы мысли, оставив бьющееся в горле сердце, припухшую верхнюю губу и вкус тех самых губ. Это было не сказочно, не фантастически, не волшебно, как это описали все старшие сестрёнки. Это было личным. Сокровеннее просто не существовало. И его ладонь, скользнувшая мне на затылок, и требовательная попытка коснуться талии, от которой колени подкосились окончательно… И его вздох, когда мы прервались, а я поцеловала его нижнюю губу, что-то пробормотав, и постаралась не рухнуть на колени, потому что тело меня подводило медленно и верно, отозвавшись сладким томным теплом в бёдрах, заставив дрожать от необъяснимой приятной нервозности. Из-за тебя весь окружающий меня мир медленно и верно окрашивается в красный. Винные искры плясали в глазах, когда я молча споткнулась о порог, покидая кабинет. Дедушка поддержал меня за локоть, усаживая в лимузин, а все собравшиеся в лице хулиганок и Сатоки неловко отмалчивались. — Шизука, ты точно уверена в том, что делаешь? Нет, уже давно — нет. С этим человеком я вообще никогда ни в чём не уверена. Это он всегда уверен в себе, так что мне хочется вырвать эти глаза, чтобы он перестал так смотреть на меня. Смотреть свысока. Дружелюбие, будто навязанное правилами приличия, меня не привлекает. Я целую тебя, я согласна быть с тобой, как ты добивался, почему ты тогда молчишь, когда я ухожу??? — Разумеется. Ты разве не хотел выдать меня замуж? Враньё наглейшее, но издеваться над собой, поощрять постоянные принудительные свидания я не позволю. Мне нужен один конкретный человек (иногда я всё же сомневаюсь, что он человек, но мне наплевать, пусть хоть само воплощение зла и хаоса). И будь добр, добудь мне его, дедушка. — Акаши — лучшая партия, признаю, — мрачно заметил дедушка, прикрывая веками бледные радужки подслеповатых глаз и мягко поглаживая точёный набалдашник трости. — Но с ним будет непросто. У него характер, как алмазный стержень, и он тебе спуску не даст. Какая, к чёрту, разница. Я хочу его. Дед засмеялся. — Что смешного? — Ты так хмурилась в глубоком детстве, когда хотела игрушку, но не могла её получить. Люди не игрушки, они иногда даже брыкаются и мешают получить то, что ты от них хочешь. А он разве не бегал за мной? Не вёл себя так, будто ему всё равно, чего я хочу? — Разберусь. — Ты глупая безответственная девчонка, а всё туда же. Впрочем, я слишком добр сегодня и уступлю твоему желанию, он тебя всё равно перекуёт под себя. Нехорошо же он ухмыляется… Я изобразила снисхождение. — Это очень мило с твоей стороны. — О, с твоей ещё милее, — саркастично парировал старик. — Избавила меня от долгих уговоров и угроз, милая внученька. Даже не знаю, как тебя благодарить. И — как в насмешку — добавил: — Я рад, что он тебе нравится. — Не нравится он мне. Это просто единственно подходящая партия. Дед тихо и зловеще засмеялся. Я поправила торчащие волосы, стараясь выглядеть достойно и в меру высокомерно. Я так скучала всю неделю. Почему, почему я побежала за ним? Я никогда никого не удерживала. Даже… Даже Хитоми-сан. А когда Шуузо «по-тихому» решил свалить за океан, я не вышла его провожать. Да уж, первая любовь тогда провалилась с треском. Я слишком привыкла, что за мной бегают. В средней школе, несмотря на неприязненное в большинстве своём отношение, у меня были поклонники. Да с детства не было случая, чтобы я не нравилась кому-то, соседские мальчишки в Абэ меня только что на плечах не таскали, как царицу в паланкине. А Акаши просто напугал, преследовал, едва ли не домогался, высокомерная скотина. И отошёл в сторону, чтобы я вдруг однажды не ощутила его плеча, которое соприкасалось с моим достаточно долго. Отношения словно тонкая растяжка. Он бегал за мной, я бежала от него — напряжения нити не было. Потом в силу непонятных мне обстоятельств я начала бежать с ним, а он в это время… Он наматывал тонкую растяжимую нить себе на руку, чтобы потом использовать её, как поводок. Этот парень — чудовище, он с самого начала всё устроил. — У тебя телефон сейчас трещинами пойдёт, девочка. Успокойся, этот воспитанный мальчик явно не знает, что с тобой делать, вот и забавляется. — Дедушка, это не смешно и не успокаивает, — прошипела я. — Он издевается, а не забавляется. — А тебе это не нравится? Мне кажется, так интересно тебе ещё не было. Шуузо за тобой тоже не бегал, держал тебя на расстоянии вытянутой руки. Все твои чувства, вообще чувства любых людей кормит напряжение. Нечеловеческое напряжение делает тебя менее… Хм, скорее менее разумной, нежели менее холодной, ты всё же никогда не была такой глыбой льда, как твоя мать. Десять дней отдыха пойдут тебе на пользу, расслабься. Ты куда хочешь: на ковёр к нашей бабуле, чтобы она тебя опять манерам поучила, или же будешь осваивать азы управления? — Всё, сразу и побольше. — Узнаю мою внучку. Желательно так много, чтобы мыслей о нём вообще не было. Ногти обломала до корня, теперь отращивать пару дней, и только потом к маникюрше. Да и кончики волос подкрасить пора, на неделе подновлю голубой цвет. Я молча красилась, замаскировывая царапины и стараясь сделать ссадину на руке менее заметной. — Ты протащила их по полу? Что, каждую? — Ну… Да, — нехотя пробормотала я, ожидая ещё порцию яда в свой адрес, но дедушка почему-то улыбнулся и потрепал меня по волосам. — Моё маленькое чудовище выросло. Чудовищем последний раз он звал меня аккурат перед тем, как я окончательно замкнулась в себе и перестала адекватно реагировать на окружение. Перед тем, как я увидела Хитоми-сан такой, какой она не должна была предстать передо мной. Малышня запрыгнула в машину, повиснув на дедушке, как два перезрелых яблочка. Тот не сопротивлялся, шикнув на телохранителя, и быстро велел ехать в офис к отцу. Кажется, всё не очень плохо. Папа встретил нас вместе с этой ужасной Нагисой, на которую дед посмотрел… в общем, довольно выразительно, так что она быстро ретировалась. Папа с укоризной выговаривал мне за проступок, Джун с восторгом выспрашивал, как и где я их ударяла и была ли крута, как Ватанабэ Джиро*. Шун же почему-то шёпотом спросил, а зайдёт ли ещё в гости чёртов «братик». Чтоб тебя, Акаши Сейджуро, я заставлю тебя признать меня. Ты будешь умолять меня, чтобы я ответила взаимностью. Почему-то ясный, холодный голос мне вспомнился другим. Тихий, с хрипотцой, слегка удивлённый и взволнованный. То, что он сказал мне, было неважно — был его голос, тон, сказавший мне больше остального, пусть и только тогда, когда я полезла целоваться. Может, он всё же скучал по мне немного. Хоть немножечко… Дома я осталась одна; забрав наряженных, как на встречу с императором, близнецов, дед с отцом и дядями уехали в ресторан на какое-то мероприятие. Меня ждут десять дней, полных работы, работы и работы, надо бы полистать всю ту литературу по управлению, которую мне так рекомендовал Акаши. «Ты в порядке? Твой папа очень сердится?» — Сатока порадовала небольшой щепоткой общения. Хоть что-то хорошее сегодня, ворчливо подумала я и принялась строчить ответ. «Совсем нет, только смотрел с таким укором, что мне до сих пор стыдно». «Спасибо, что вытащила меня. Акаши посмеялся, когда ты начала мне помогать, но ты всё равно не отступила. Я очень тебе признательна» — мне вдруг стало очень неловко. Она обычно не пишет такие вещи, она ведь способна сказать это вслух. Отложив телефон, я вернулась к своим делам. В конце концов, все мои знания сейчас ограничиваются очень малым объёмом, надо постараться. Но так не хочется. Если бы Акаши здесь был, он бы это всё мигом прочитал вдоль и поперёк, слишком уж он любит всё, что полезно для развития. Переразвитый, слишком умный. Такой красивый. Даже не верится, что он живой человек, у него обычно холодные руки и очень бледное лицо, как если бы он постоянно был чем-то болен. Так печально красивы умирающие люди: совершенно неживая эта симметричная, чарующая плавность линий лица. Поэтому он был таким пугающим, наверное; его манеры, поведение и внешность говорили о том, что он не человек. Хотя человеком впоследствии он оказался, в тот вечер со мной словно говорила очень реалистичная, изящная кукла. Или машина. Поэтому я бегала, пытаясь спрятаться его взгляда, слова и прикосновения? В конце концов, я, не доверявшая первому впечатлению с самого детства, поддалась ужасу и не увидела человека за каменной невыразительностью лица и ужасающе совершенным видом. Мне кажется, наши отношения когда-нибудь действительно плохо кончатся. Если вообще продолжатся. Так что он, может, был прав тогда, и мне не стоит надеяться. А надеяться… Хочу надеяться, что ещё нравлюсь ему. Он же не собирается просто забыть… забыть мой поцелуй. Я точно знаю, что украла его первый поцелуй, он не посмеет просто так забыть! Зарывшись в одеяло с головой, как гусеница в коконе, я сидела в кресле, не включив свет, всё это время. Сидела и просто предавалась истеричным мысленным потугам понять, а что я натворила, чтобы не понравиться ему — во-первых. Что теперь будет из-за моей вечной привычки лететь вперёд головы — во-вторых. Отличное времяпрепровождение, просто превосходное. Всю прошлую неделю этим занималась, никогда не наскучит. Может быть, мой главный талант — самокопание на грани психического расстройства? Почему-то они все уходят. Рано ли, поздно ли они все покидают меня. И, хотя я понимаю, что у них своя жизнь, возможно, более интересная и насыщенная, чем моя… Я не могу их ни удержать, ни отпустить — будучи далеко, они всегда остаются здесь, в моей голове, упрекая, что я не бегу за ними, не прошу остановить, не умоляю на коленях. Неужели и он… Он же так преследовал меня, и, стоило мне в очередной раз успокоиться, привыкнуть… Расслабиться… Почему для меня так важен стал именно Сейджуро? Холодный ко всем, вежливый до скрипа зубов, он шёл за мной, но почему в какой-то момент я приняла ритм его шагов и подстроилась для него? Я же даже не люблю его. Я точно, знаю, с Шуузо было иначе, я вздыхала, бегала за ним… Я стремилась к тому, чтобы он улыбался мне. А с ним я… я другая. Не такая мечтательная и милая, я смотрю на него и понимаю, что я против своей воли привязала себя к нему, к сумасшедшему сверстнику, который превосходен во всём, который превращает в золото всё, чего касается, словно он новый Мидас. Он превратил в золото моё сердце. Оно теперь давит мне на кости, разламывая их в труху, раздавливает в кашу лёгкие, чтобы я перестала нормально дышать и начала тихонько задыхаться. Когда я сегодня целовала Акаши Сейджуро, сердце стало золотым. Оно словно пыталось проломить мою грудную клетку, так сильно и больно оно билось. Телефон светил дисплеем, когда я задумчиво набрала номер Акаши, с непонятной решимостью думая, что же такого ему сказать, чтобы он всё-таки не ушёл. — Слушаю тебя, — прохладный голос, щёлканье авторучки… Он занят? — Я перезвоню, если отвлекаю тебя от чего-то важного, — пробормотала я. Голос дрожит, почему я не могу успокоиться?! — Говори сейчас, у меня ещё будут дела поважнее. Язык не ворочался. Все слова застряли в горле. — Ты… Был очень холоден со мной последнее время, поэтому я не выдержала, — рот вываливал наружу оправдания, как дурно приготовленную еду — сразу много и очень пережёванно. — Из… Извини, что сделала это. — Это всё? Что мне сказать? Нет, я просто… Он мерзкий, он даже не понимает, словно назло мне такой ледяной. — Ты не хочешь отпускать меня, не так ли? — думаю, его голос никогда не будет дрожать, как мой. Такой ровный, прекрасно поставленный, певучий голос человека без сердца. — Да… Да, не хочу. Не… Пожалуйста, будь как раньше. Я… Я не знаю, чем тебя обидела, но я не хотела, и ты даже не сказал… — в животе болезненно скрутило, а горло схватила невидимая рука будущей истерики. Акаши молчал. Долго молчал, и каждая секунда вонзалась мне под кожу, под ногти, доставляя нестерпимое удовольствие… унижения и мольбы. Если ты хочешь, чтобы я легла под твои ноги ковриком, то получи - я уже в сэйкейрэй*. — Я… прошу прощения, — выдохнула я сиплым шёпотом, — не буду отрывать от дел. — Стой. Что? Он… — Мне… — он глухо кашлянул в трубку, — мне было скучно эту неделю. Тебя опять не будет десять дней. — И… И что? Ты будешь?.. - скучать? Скажи, что будешь, прошу. — Без тебя здесь… горько. И пусто. Ты опять исчезнешь уже на десять дней, и мне это не нравится. Звонок не обрывался, а я тихо ревела, прикрыв рукой динамик. - Я... Кажется, ты мне нравишься. - Не плачь уже, звучишь, как умирающий дельфин, - я слышала этот придавленный смешок, ты! Он кашлянул и совсем тихо добавил: - Ты не услышишь этого больше, запомни. Ты... тоже мне нравишься. - Ты идиот, я ненавижу тебя!!! - заорала я во всю глотку, облегчённо залившись слезами. - Ненавижу! Идиот довольно захихикал... как ребёнок, получивший желанную игрушку путём долгих торгов и угроз напополам с нытьём. - Я буду скучать эти десять дней, Шизука.