Выхода нет

Молодой аристократ, напыщенно поджав тонкие бескровные губы, взглянул на карманные часы, поправляя монокль и чуть нахмуриваясь: смертельная скука царила на бороздящем бесконечную синеву океана корабле. Они плыли в Новый свет, в новую жизнь, спасаясь от банкротства: про Америку уже давно ходило множество слухов, и теперь некоторые старые аристократические семьи, собрав остатки имущества, плыли на небольшом корабле в неизвестность. Шатен, бросив презрительный взгляд на бегающих по палубе мальчиков лет пяти – шести, скрипнул зубами: ему было чуть больше девятнадцати, но он ясно помнил, что никогда не вел себя так развязно, как эти мельтешащие детишки… Совсем рядом, где-то сзади раздался девичий смех: то маленькие аристократки играли в куклы и пили воображаемый чай из тончайших пластмассовых темно-коричневых чашечек. Даже будучи парнем, шатен тихо позавидовал девочкам: в его детстве такой диковины не было, и его одногодки-девочки играли либо резной деревянной посудкой, либо столовым серебром родителей, что делали все, чтобы их детки не плакали. В свои неполные двадцать лет молодой человек пользовался огромной популярностью у девушек: худощавый, статный, бледный, он всегда был одет с иголочки, по последнему слову моды, а длинные, до мочки уха каштановые волосы темноглазого юноши были всегда аккуратно зачесаны назад. Эбигейл Блэкуомер, а так звали напыщенного юнца, которому уже несколько лет как надоело внимание престарелых родителей и многочисленных родственников, лишь с четырьмя чемоданами вещей и мальчиком – лакеем пустился в плавание, направляясь туда, где его ждала, как он полагал, счастливая, богатая и независимая жизнь. Родственникам же самоуверенный шатен оставил письмо, в котором говорил о том, что напишет из Нового света тогда, когда обустроится на новом месте. Парень оглянулся на маленьких деток почтенных господ и рыкнул, не переставая слащаво, ненатурально улыбаться издалека машущей ему платочком матери сорванцов и приподнимающему с лысеющей головы цилиндр ее спутнику - денежному мешку; мысленно вешая детишек и выбрасывая за борт их игрушки, раздраженный шатен спешным шагом, с абсолютно прямой, напряженной спиной, тяжко дыша от уже порядком поднадоевшей за три дня качки и соленого, лишь ночью не затхлого воздуха, прошел в свою каюту. Встретив в узком коридоре девушку-служанку, Эбигейл презрительно, победно ухмыльнулся, растягивая ниточку губ в скупой, неприятной улыбке; несчастная, опустив взгляд и смертельно побледнев, вскрикнула, когда парень распустил руки, больно щипая жертву прошлых утех через неброского цвета хлопковое платье, и, вспыхнув, убежала. Аристократ, облизнувшись, проводил жертву насилия взглядом: на плечах ее, предплечьях, запястьях, сокрытых кофейного цвета рукавами почти до самых измозоленных тонких пальчиков, да и под одеждой - Блэкуомер был уверен, - проступали следы вчерашней грубости привыкшего всегда добиваться желаемого юноши. Служанка, еще совсем молодая, пусть и измученная тяжелой жизнью девушка семнадцати лет, стуча каблучками дешевой, неудобной обуви и путаясь в длинной кофейного цвета хлопковой юбке платья с некогда белыми, а сейчас застиранными, сероватого цвета кружевами грубой вязки, немного нелепо смотревшимися на темном фоне ее одеяния, глотая льющиеся ручьем слезы унижения, страха, вновь подступившей боли и отвращения, что стискивали ее горло, бежала стремглав подальше от показавшегося ей при первой встрече очень учтивым и добрым шатена с моноклем и обманчивой улыбкой. Она, не видавшая ни похвалы в адрес ее внешности, ни человеческой доброты с самого детства, с той светлой поры, когда ее бабушка и дедушка были в здравии и жили, отдавая себя воспитанию сиротки, не устояла против чар обольстителя и пересекла порог его каюты. Это и стало роковой ошибкой отнюдь не дурнушки, но и ничем не примечательной темноволосой крепенькой девчушки, теперь бегущей от стыда и липкого отвращения, такого же, как и прошлой ночью, прочь, не видя ничего за мутной пеленой слез, жгучих и полных отчаянья, и в полной мере осознающей свою поистине детскую наивность. Мари, а именно так звали служанку, споткнулась о порожек и упала… Прямо в чьи-то сильные объятия. Кусая губы до крови, она, испуганная, дрожащая и едва-едва дышащая подняла взгляд темно-зеленых глаз на высокого широкоплечего господина, что так удачно шел навстречу и успел, сделав шаг вперед и выронив тросточку, такую модную с недавних пор и имеющуюся почти у каждого уважающего себя аристократа, на пол, не дать Мари упасть, крепко прижав взлохмаченное, неряшливое и забитое существо к широкой груди. Пепельный блондин лет от силы двадцати трех- двадцати пяти на вид чуть нахмурил брови и посмотрел на незнакомку из-под медного цвета пенсне, чуть-чуть склонив голову набок не то в смущении, не то в замешательстве; в его взгляде не было обычного холодного презрения и брезгливости, с которой такие, как он - аристократы - обычно относились к таким, как она – людям второго сорта. Чуть приоткрыв губы, девушка испуганно смотрела во все глаза на, как ей казалось, разозленного мужчину, едва-едва шепча что-то невразумительное наподобие молитвы о прощении. — Вы в порядке, фрау? - неожиданно низкий, бархатный и невероятно нежный голос прервал ее шепот, заставив коленки служанки предательски подкоситься. Впрочем, мужчина и не собирался отпускать измотанную, бледную и покрытую синяками брюнетку. В его словах не было насмешки: серую мышку в нелепом наряде он действительно считал леди, чем-то расстроенной и убегающей от чего-то, что сулило ей, бедняжке, немалые неприятности. Блондин поднял взгляд темных спокойных глаз и нахмурился: далее по коридору чья-то статная тощая фигура скрылась в одной из кают – лишь пятки сверкнули. Видимо, не появись он, инцидент закончился бы крайне неприятно для рыдающей в три ручья у него на груди низенькой, одетой в чуть нелепое платье Мари. Девушка, сначала осмотревшись по сторонам в поисках той самой фрау, подняла взгляд на высокого, на три головы выше нее самой пепельного блондина в пенсне и костюме-тройке цвета темного индиго – особо редкого и неприлично дорогого. Тихо всхлипнув, она пробормотала что-то про то, что испортит костюм, а мужчина, словно ребенка (а ведь миниатюрная брюнетка все-таки была слишком наивным, юным сознанием), погладил страдалицу по волосам, шепнув: — Не бойтесь. Я не кусаюсь… - теплые сильные руки чуть расслабили хватку, и одна, в неизменно модной белой перчатке, потянулась к красиво выглядывающему из кармана пиджака накрахмаленному платку. Аарон Джон Уэйлбрайд, покачав коротко стриженной головой, чуть нахмурился и утер слезы опешившей от такой заботы, недоверчиво смотрящей на него Мари, что уже обожглась однажды и боялась, что обходительный аристократ окажется таким же, как темноволосый юноша с моноклем и блестящей осанкой – гнилым изнутри. Молодой мужчина, вложив в худые пальчики служанки платок, хотел было что-то сказать и выпустил ее из объятий, чем миниатюрная брюнетка и воспользовалась: она, еще раз, но намного тише, испуганно вскрикнула и убежала прочь, стуча каблучками неудобных туфелек по палубе и чуть приподнимая мешающую бегу юбку. Мужчина в костюме-тройке темного индиго поднял тросточку и мокрый от чужих слез платок, вздохнув и покачав головой. Эбигейл педантично подпиливал ноготок, презрительно рассматривая океан: он ненавидел все и всех, и лицо его в такие минуты заострялось, усмешка, не сходящая с губ, становилась крайне неприятной, а глаза и вовсе вызывали если не отвращение, то панику окружающих – как можно быть таким злым? - это точно. Он не умел скрывать истинные эмоции, не хотел; да и не нужно это, если у тебя – влияние и деньги. Избалованный шатен вновь надел перчатку и победно глянул на бескрайнюю синь, зачем-то оскалившись в иллюминатор проплывшему мимо дельфину а, точнее, его спинному гребню, разрезающему воду: совсем скоро аристократ достигнет берегов Америки, и вот тогда начнется настоящая жизнь, свободная от правил приличия, наставлений стариков и законов Старого света. Он брал учтивостью, красотой и положением в обществе – барышень и молодых дам на светских вечерах; силой и влиянием – служанок, подвернувшихся под руку; деньгами и подарками – проституток, которых искал по грязным частям Лондона и катал, бывало, в своей роскошной личной карете всю ночь. Для бледного статного красавца не было недоступной девушки, он был себялюбив и чересчур самоуверен. Блэкуомер даже не задумывался о том, что, едва он покинет борт корабля и ступит изящной ножкой в дорогой кожаной туфле на палубу порта Сан-Франциско , его спесь быстро собьют богачи-обыватели. Знал ли он, что такие хрупкие красавцы как он в тайных заведениях ценились не меньше, чем красивые девушки?.. Скорее всего, он даже не догадывался о том, что мужчинам может быть интересно еще что-то, кроме молодых симпатичных женщин, а потому спал спокойно, лишь тысячу раз кляня качку, море, скрипучий корабль и тех детишек на палубе, да приказывая мальчику-лакею принести что-либо. Штурман корабля слабо улыбнулась своему капитану: почтенному мужчине пятидесяти лет, одетому в белое и ходящему по капитанской каюте туда-сюда. Выбеленная временем борода и серые глаза резко контрастировали с загорелой, обветренной морским соленым ветром кожей, а улыбка, которой тот ответил относительно молоденькому штурману – тридцатилетней женщине, предпочётшей океан шумному обществу дам и господ - не сулила ничего хорошего в их судьбе, и женщина страдальчески, безысходно вздохнула. Лишь двое на корабле знали, что лайнер плывет в вечность. Пока на небе не было ни облачка, но слишком поздно пришла радиограмма о невероятной силы ветре, что сейчас заставлял волны покрываться необычной рябью и почти гасил их, внушая обманчивое спокойствие. — Теперь я в полной мере понимаю выражение «Затишье перед бурей», сэр,- женщина смело поднялась и закрыла капитанскую каюту на замок изнутри, расстегивая синий корсет, утягивающий более для приличия, нежели для улучшения фигуры, худую талию морской волчицы, и поворачиваясь, лишь в одной блузе и темного цвета штанах, к понявшему все капитану. — Мы…Скажем пассажирам? Мы должны… – больше на автомате, нежели думая, хрипло выдохнул он, не сопротивляясь рукам штурмана и усаживаясь в кресло, внимательно смотря на нее. Женщина горько усмехнулась, присаживаясь на колени самого понимающего на всем белом свете человека, говоря нежно, будто с обиженным ребенком, да поглаживая седые волосы: — Зачем убивать ожиданьем и так обреченных? Пусть последние часы они проживут…спокойно… - по капитанской каюте разнеслись тихие женские всхлипы: штурман, не выдержав, заплакала. Слишком много детей. Двадцать восемь маленьких детей от трех до пятнадцати, несколько дам в положении… Эта ночь станет роковой. Неужели те, кто плыл в новую жизнь, обречены?.. Развернувшись и зашагав в просторную каюту к семье – почтенного возраста родителям и очаровательной сестренке тринадцати лет, Аарон невольно мыслями возвращался к несчастной служанке, что своими огромными, широко распахнутыми темными глазами очень напомнила ему сестренку и мать в молодости, и мысленно желал малышке удачи, уже подумывая о том, чтобы обратиться к капитану корабля и выкупить ее; неважно за какую сумму: если так с девушкой обращались постоянно, это нужно было прекратить в срочном порядке. Горько улыбаясь, всегда спокойный и поразительно уравновешенный молодой человек, предварительно постучав, вошел в каюту. — Ах, мой малютка Аарон, - проворковала с явным немецким акцентом сидящая в низком мягком кресле полноватая, но не без шарма дама в дорогих браслетах и фетровой шапочке на седеющих волосах; губы ее были подведены алым и были сейчас растянуты в приятной, довольной приходом сына улыбке. - А мы с отцом только вспоминали о тебе и о том, что пора бы тебе найти суженую и заключить выгодный брак… Пепельноволосый на мгновение зажмурился и вновь открыл темные, пленявшие не одну девушку глаза, бросив взгляд на отца, что смотрел в иллюминатор на бескрайнюю синь такими же, как у него самого синими, только уже выцветшими и потерявшими блеск от старости глазами. Глава семейства, не оборачиваясь, но будто чувствуя взгляд сына, пожал плечами, и его кремовый пиджак чуть-чуть пошел складочками по согбенной спине. В это мгновение будто заново взглянувший на мир и на своих родителей Аарон понял, что им, сгибаемым временем, действительно хотелось бы понянчить внуков. Глянув на младшую сестру, мирно уснувшую с книжкой сказок в обнимку, блондин вздохнул еще более тяжко: не говорить же родителям, что он не горит желанием состоять в браке? Да и кого это волнует, когда меж потенциальным женихом и невестой заключается контракт, а некогда сулящее счастье торжество превращается в акт купли-продажи?.. Даже несмотря на то, что его семья иногда называла молодого мужчину «подкидышем» - как не вязались его характер и мироощущение с оными родителей и родни – Аарон Уэйлбрайд гордился своей семьей и испытывал к ней самые нежные чувства. — Я обвенчаюсь с достойной девушкой, едва мы достигнем берегов Америки, - шумно выдохнув, твердо сказал он впервые за долгие годы, и увидел на лицах отца и матери те счастливые улыбки, что появляются у спокойных за будущее своего ребенка людей. Тревога ее нарастала; Мари, чувствуя, что ей не хватает воздуха, а паника становится все ощутимее, выглянула из маленького иллюминатора каюты для прислуги: на горизонте, не то сумеречная мгла, не то гроза, в виде огромного чернильного пятна, все больше закрывающего небо черной тенью, собиралась тучами, заставляя юное сердце в недобром предчувствии вздрагивать. Служанка, закусив до крови нижнюю губу, всхлипнула и побежала прочь, стараясь занять себя делом и не думать о том, что надвигалось с северо-востока. Маленький кораблик бросало из стороны в сторону; дети, напуганные, плакали и жались к матерям в каютах трещащего от натуги, будто бы живого суденышка. Все: и аристократы, и прекрасные дамы, и юные ребята, и почтенные старики, и конечно же их слуги и моряки, прежде не видавшие столь ужасной бури, вздрагивая от треска молний и рокота громовых раскатов, жались по углам, цепляясь за выступы и тихо моля бога о пощаде. — Черт тебя дери, ненавистная буря! - рявкнул, второй раз освободив желудок от ужина, согнувшийся в три погибели, растрепанный и прячущий монокль на длинной золотой цепочке в карман пиджака молодой аристократ; темно-каштановые волосы его растрепались, цвет лица был болезненным, зеленым, рубашка торчала из штанов, а глаза сверкали такой злобой, что, казалось, будь буря каким-то живым существом, она бы от этого взгляда скончалась. — Как же я ненавижу море, ненавижу корабли и путешествия!.. Аарон Джон Уэйлбрайд был со своей семьей: они с отцом уложили шкаф и тумбу на пол, чтобы те не обрушились от резкого рывка; его сестренка не переставая плакала от страха, и, как почтенная мать не пыталась ее успокоить, была безутешна. Пепельный блондин, сняв пенсне и, не утруждаясь поиском футляра, сунув вещицу в карман брюк, обнял мать и темноглазую девочку, поглаживая ее по темным, как некогда у их матери, волосам. — Я потеряла Дороти, - всхлипнула девочка, посмотрев на старшего брата настолько расстроенным взглядом, что теперь тот готов был что угодно сделать, лишь бы малышке Кэтрин стало легче - с куклой та всегда переносила и одиночество, и пугающую темноту, а, значит, и шторм нормально перенесет, прижимая любимую игрушку к груди. — На палубе... Решение пришло мгновенно: не думая ни о чем, он, позабыв манеры, лишь с азартом, с готовностью крикнул, вылетая из каюты: — Я сейчас!.. – и скрылся в полутемных коридорах, по памяти, почти вслепую поднимаясь наверх. Знал ли мужчина, что произойдет?.. Вода, хлынувшая за борт, была омерзительно ледяной; она заставляла тело сжаться в судороге, застыть в нелепой позе, раскинув руки и ноги в тщетной попытке выплыть – но куда?.. Всюду была мгла и ледяная вода, выбивающая из легких последние глотки воздуха и вытягивающая из тела тепло – а с ним и силы; бурлящая бездна сковывала почти животным страхом, и Мари хотелось закричать, но зубы были стиснуты до хруста. Сквозь приглушающую пелену воды она услышала страшный звук – предсмертный стон разрываемого двумя титанами – Ветром и Океаном – маленького, еще какую-то минуту назад плывущего в неизвестность кораблика. Постепенно звуки стали стихать, отдаляться, и на душе служанки стало тихо, а вода уже не казалась такой холодной. Умиротворение укутало ее своим мягким покрывалом, и девушка погрузилась в забвение.