east of eden.

Они сидят здесь в абсолютной тишине. Недолго, пока Джонхё не теряет всякое терпение и не ворчит себе под нос, что кроме абсолютной тишины, здесь абсолютная антисанитария. Усок желает только об одном – съездить уже кулаком по челюсти этого мерзкого придурка. Разодрать о него костяшки, выместить на нем всю свою боль и весь свой страх. Тем, кто сдерживал его неправильное желание, был Гону. Но его больше нет, нет и клетки. Или, точнее сказать, дверца открыта. Давай, Усок. Чего же ты ждешь? Он ничего не делает. Сквозняк врывается через разбитые окна в темное, но большое помещение. Спасибо тем же окнам – благодаря ним, здесь не так темно, как могло быть. Не так темно, как в их сердцах. От света молодой луны не лучше. Он давит на и так подавленное состояние, причиняет еще больше боли. Хёнсу всхлипывает где-то в углу. - Ты не мог бы помолчать? - почти бессильно спрашивает Усок, обращаясь к Джонхё. Атмосфера накаляется. Не так – атмосфера давно такая, просто только сейчас они обратили на это внимание. Глотки сдавило стальной ладонью, нет ни одной возможности сделать вдох. Еще очень долго. - А я должен? - Ты не должен, - вздыхает Усок. Этот кретин ничего не понимает, - но если ты хоть немного уважал Гону и Хёнджина, - и Усок уверен, второго Джонхё не просто уважал; там черно-белый, но все же калейдоскоп чувств, у него внутри, просто Усок привык считать его бессердечной тварью. Это еще не значит, что Усок прав. Просто предвзятое мнение на основе его сумасбродных выходок, - то сейчас… помолчи, пожалуйста. Это минута молчания. Джунён смотрит на них – свет от луны удачно падает на его приятелей, кое-что освещая. Боль, раздражение, страх. Боль и страх – это то, что есть у каждого из них. Раздражение – это то, что есть только в этих двоих. А Джунён чувствует давление из-за невысказанных слов, и с каждым новым отрезком времени (для него время действительно измеряется лишь в отрезках, которые он прожил без страха, который лишал его возможности осознавать ситуацию) все больнее, все паршивее. Хёнсу не прекращает всхлипывать, и не то чтобы это действует Джунёну на нервы. Просто он вдруг делает шаг вперед и оказывается между хёнами, которые собачатся друг с другом – в своем репертуаре. - Потише, вы, оба, - шепчет он, - вы же не хотите, чтобы и нас тоже?.. Из младшего вырывается утробное рыдание. Как демон, покинувший его тело, чтобы вернуться вновь. - Да, ты прав, - наконец отвечает Усок, добившись контроля над своими эмоциями. Джонхё, кажется, просто недоволен, что его перебили. Но он тоже молчит, и Джунён надеется, что это – знак. - Я бы хотел сказать пару слов о тех, кто оставил нас сегодня, - чуть улыбнувшись, сказал Джунён. Никто не знает, кого смерть заберет следующим, и какому выбору они подвергнутся на этот раз – вышибить одному товарищу по “команде” мозги, чтобы спасти несколько, или просто перешагнуть через остывающий труп, чтобы идти дальше. Никто не знает, когда это произойдет. Но знает, что точно произойдет. И, конечно же, не ждет этого. Ждать – значит, смириться. - Замечательно, - Джонхё закатил глаза, убирая челку назад ладонью, - как на чертовых похоронах. Давай, Джун, скажи это. Только Хёнсу не знает, кто кого трахал. Напугай его еще сильнее. “Хёны, которых я уважал, педики. Моя жизнь никогда не станет прежней. Упс, мой дом на щепки разнесла стая зомби, она и так уже полгода не такая, как прежде. Мне нечего терять. Пойду подставлюсь первой попавшейся мрази под ее гнилые зубы, ведь никому нельзя доверять.” - Откуда в тебе столько пессимизма и желчи? - все еще рыдая, спрашивает Хёнсу. Он говорит, наверное, впервые с того момента, как им удалось кое-как, но все же похоронить бывших товарищей, - Меня не заботит чужая ориентация. Меня заботит, что умерли те, кто подобрал меня и защищал. Кто научил меня держать в руке пистолет. Кто повторял “все хорошо, все хорошо”, когда мои руки дрожали, голос тоже, мысли тоже. Они умерли, хён, и ты тоже можешь умереть. Я люблю тебя, и их я тоже любил. Неужели ты ничего не чувствуешь?.. Усок переводит взгляд с Хёнсу на Джонхё и ждет реакции. Ничего. Только темнота в глазах, подозрительно грустная. Это ничего Усоку не объясняет – мало ли, показалось. Пока он не услышит от этого мудака что-то человечное, он не станет ему доверять. Но если бы Гону сказал “прикрой его”, то Усок бы прикрыл, да?.. Пожертвовал бы жизнью?.. - Хорошо, - сдается под жалостливым взглядом младшего Джонхё, - я больше вообще ничего не скажу. Джунён сглатывает, и это болезненно, но он все же продолжает: - Гону-хён был добрым, - конечно, его голос дрожит. А как ему не дрожать? Они полгода не знали, каково это – потерять близкого человека в этом апокалипсисе. Они буквально шли по трупам, им тропу проложили все эти умершие люди, которых они не знают – так они смогли добраться до Гимдже, где зомби пока, по прогнозам Хёнджина, меньше всего. Они планировали остаться здесь на некоторое время и отправиться в Сокчо, но одной ночью на них… напали, забрав две важные части их целого. Это целое – что-то хрупкое, с трещинами и царапинами, но все же целое и очень дорогое для них. Теперь как-то не так. Теперь больно, еще страшнее, а одиночество как минимум двоих из них жрет с различными побочными эффектами – Джунён в последний момент выхватил из пальцев Усока пистолет, заряженный только на один выстрел. Магазин вывалился из пистолета и упал на грязный пол, по зданию прошелся глухой звук от удара и отчаянный плач Усока. - Мы выжили не для того, чтобы потом своими же руками лишать себя возможности жить. Это глупо. Живи, потому что он тебя спас. И Джунён тогда сам чуть не заплакал, ведь лучше бы Хёнджин защитил Джонхё, чем его. Этот груз ответственности невероятно тяжелый. Он уверен, Джонхё справился бы с ним гораздо лучше. Распорядился бы им по желанию. Может, если бы он держал в своих руках Хёнджина в последний раз, слышал бы его последние слова, едва различимые, то не спорил бы с Усоком сейчас. Это все его, Джунёна, вина. Но он держится, значит и Усок должен. - На этом, я так понимаю, его заслуги кончились, - сарказм от Джонхё неуместен. Тем более, он обещал. Усок прожигает его взглядом, хуже коктейля Молотова. Джонхё замолкает, даже закрывает глаза. - Все мы знаем, что Гону был преступником, хоть и не таким, как наше правительство, - Джунён правда пытался ровно дышать. Не получалось, - но все равно, я не встречал еще такого доброго человека. Гону начинал с мелкого воровства – с утра до ночи катался в метро, чтобы обчистить чужие карманы или сумки. Прославился быстро – и через год беготни по вагонам, его нашел какой-то авторитет и поручил выкрасть драгоценности из ювелирного. На тот момент, когда первые зомби появились в Сеуле и была объявлена чрезвычайная ситуация по всей стране, Гону находился в процессе ограбления чьей-то квартиры (ему даже не сказали имени хозяина). Он так и не выполнил это задание. Столкнулся с Хёнджином в паникующей толпе на главной площади, где все собирались для эвакуации. Предложил бежать отсюда своими силами. Хёнджин согласился сразу же. Он тоже знал, что от этой эвакуационной операции не будет толка. И через неделю, они услышали, что все эти люди погибли. Как и специальный боевой отряд, который занимался спасением жителей города. Они единственные, получается, выжили. Единственные из той толпы. Джунён и сам не был идеалом – танцор в клубе, таких там называли полукровками: он был и шлюхой, и наркоманом. Этот клуб делился на две такие “крови”, а Джунён был сразу и тем, и другим. Вся эта ересь, этот шаг до смерти, открыла новые стороны людей. Кто-то стал еще хуже того, кем являлся. А кто-то… - Он научил нас многим полезным вещам. Чтобы выжить. Он много шутил и мог сделать это в любой ситуации. Он помог нам понять, что все не так плохо. Что могло быть и хуже. Он внушил нам, что худшее – это смерть. А все, что кроме нее – это лучшее. Усок не знал, что Джунён скажет о Хёнджине. Но он благодарен ему за такие теплые слова о том человеке, кого он всем сердцем любил. Гону дал ему понять, что такое настоящая любовь, перед вечной темнотой. Он и сам глотнул ее сполна, когда осознал, что Гону не дышит больше, и Усок не хочет утонуть в ней насовсем. Больно, жестоко, но он понял, что хочет жить, когда увидел мертвым любимого человека. Это было реальностью. И Гону знал, что так будет. Он всегда и все знал. - Хёнджин был не таким смелым, как Гону, - кажется, Джунёну кажется, что все присутствующие знают о его чувствах к Идену, по вискам бьет мандраж. Неважно, если это Усок или Хёнсу. Но Джонхё?.. Он так пытался скрыть свою любовь, что не заметил, как облажался? Джунён задыхается от мгновенно подступающей тошноты. Так не тошнило даже тогда, когда он впервые увидел облезающего, вонючего, отвратительного ходячего мертвеца, - он был немного самоуверенным, но не зря. Этот человек… умный, но ленивый. Если бы не его маршрут, составленный до мельчайшей детали за весьма короткое время, то мы бы не дошли сюда. Маршрут… мне жаль, что я говорю это только сейчас, но он передал мне его, - вложил в карман содрогающейся рукой, вспомнил Джунён, вздрагивая от точности своих воспоминаний, тошнотворной точности; кажется, все сейчас только провоцирует тошноту, Джунён пошатывается на месте, но Усок оказывается рядом слишком быстро, чтобы иметь возможность упасть или потерять сознание. Человеческое тепло возвращает ощущение жизни, - и сказал двигаться в точности так же, как здесь указано. Не отклоняться, не вносить своих изменений. Если сможем, со всей той провизией, что у нас есть, то окажемся дома у родителей Хёнджина. Он не знает, живы ли они, но зомби там меньше всего, так что есть небольшая вероятность того, что да. Хёнджин-хён замечательный, он позаботился о нас. Я… люблю его. Тошнота заставляет его озвучить это безумие. Джонхё смотрит на него с вниманием, которого Джунён не хочет. Не сейчас. Они любили одного человека. Они любили его так одинаково и по-разному одновременно. - И я люблю его, - Усок спасает, Усок всегда спасает. Хёнсу снова плачет, а Джонхё лезет в карман джинсов за сигаретами. Последние две. Хмыкает чему-то своему и встает, приближаясь к Джунёну. Сейчас младшему страшнее даже чем перед лицом смерти. Джонхё может убивать взглядом – проверенно, избегаемо. Усок рядом тоже напрягается. У Джунёна перед глазами плывет, но Джонхё слишком близко, чтобы сделать вид, что Джун его просто не заметил. - Все мы любили Хёнджина, - пожимает он плечами, всего лишь… предлагая Джунёну вторую и последнюю сигарету. Облегчение – волна. Джунён пытается подцепить сигарету из пачки дрожащими пальцами, но Джонхё снова ворчит, “никуда не годишься”, и помогает ему. Усок охреневает. Хёнсу перестает плакать. Если Гону и Хёнджин смотрят на них с Небес, то охреневают вместе с Усоком. Дождь прекращается. Небо тоже плакало. Они с Хёнсу больше не плачут. - Ну, и Гону тоже. Когда эти двое были живы, они все были в шаге от Эдема. Божественный райский сад. Но их смерть сбила этих троих с курса. И если выбирать какую-то из сторон света, Джунёну больше всего нравится восток. Эдем или что-то еще, теперь не имеет значения, когда Гону и Хёнджина нет рядом. Они должны были попасть в этот рай все вместе. А теперь, и просто востока будет достаточно. Лишь бы эти парни не оставляли его. Джунён хочет, чтобы хоть они оставались рядом.