Моё стальное пёрышко

Я тень из тех теней, которые, однажды Испив земной воды, не утолили жажды И возвращаются на свой тернистый путь, Смущая сны живых, живой воды глотнуть. (А. Тарковский)

"Кровь. Одна. Чистая. В тебе. Во мне", — каждую ночь Грюм слышит эту мантру, и она оглушает его тупым ударом. Простыни в его постели мокнут от пота, трещат от судорожно сжимающихся мясистых пальцев. — Кровь предателя, — демонически шепчут, лаская, искусанные губы. — Измена горька на вкус, попробуй, старый чёрт. И ухмыляющийся рот нависает над Аластором. Дыхание леденит, а кровь пузырится жаром. Аврор хочет вскрикнуть, но голос пропадает, а солоноватая жидкость продолжает капать на его беспомощно извивающийся язык. Хрип всё же вырывается из пересохшей глотки: — Барти, сукин ты сын, к тебе ведь приложился дементор, — Грюм не хочет верить, что всё это происходит взаправду. И лишь сильнее вглядывается в лихорадку чёрных глаз, болезненную белизну скул, ломкость пшеничных волос. Старик жалко обнадеживает себя: — Человек не может быть таким. И в ответ пожиратель смыкает его сухие, обветренные губы одним касанием, смутно напоминающим поцелуй. Острым пером желание вспарывает внутренности, лёгким перышком щекотит плоть. Каждую ночь аврор обещает себе, что это в последний раз. Каждую ночь аврор клянется его убить. Но желание убивает его. Каждую чёртову ночь. — Шизоглаз, ты забываешься, — ухмыляется Крауч. — Невозможно забрать душу у того, кто её лишён. "Как он прав", — думает Аластор, звучно сглатывая, пытаясь сдвинуть этот ком, целый год мешающий ему дышать. — В сундуке было тесно, но ты не задыхался. Стареешь? — смеётся его мучитель. — Старею, — ведь всё лучше, чем признаться этому бесноватому мальчишке в том, что он не находит себе места после того, как дементор присосался к бледному, веснушчатому лицу. Всё лучше, чем рассказать, как тело звенит от прикосновения тонких пальцев. Старый педик. Теперь Грюм называет себя только так. Грёбаный извращенец. Когда хочется чего-то поласковее. Тихий голос Барти младшего отрывает его от такого привычного самобичевания: — А ведь после всего, что случилось год назад, мы с тобой как будто поменялись ролями. Ты же видишь, как я теперь добр к тебе. — Замолчи, или я прикончу тебя! — рычит Аластор, резко вскакивая с постели. Неуместная мысль туманит рассудок: "Он видит, какой я омерзительно дряхлый". — Я уничтожу тебя, как и ты своего любимого папашу. Мразь. Смачный плевок растекается по полу вперемешку с алой кровью. Кровью предателя, как сказал этот мальчишка, возомнивший себя справедливым богом. — Вот видишь, Грюм, каким жестоким ты стал, даже я не был таким. Грюм слушает каждое слово, срывающееся с губ Бартемиуса. Аврор уже не знает, где правда, а где ложь. Грюм — опытный убийца, а если будет угодно - палач, мясник. Грюм — пассивный убийца. Сколько членов Ордена погибло, а он ничерта им не помог. Даже больше: он уже забыл их лица и имена. Грюм убил младшего Крауча. Именно его грюмовская жалкая спасённая жизнь оставила это сводящее с ума тело без души. Расчленила. Располовинила. А Барти? Барти не жесток. Он прав. — Не важно, каким ты был. Потому что теперь ты хуже, чем мёртв, — в который раз слово в слово аврор повторяет суровый приговор. Только чем он лучше? Чем он сам, чёрт возьми, лучше?