Дом Психической Нестабильности

Иногда Эймонду снятся вещи, после которых ему не хочется просыпаться. Ладно, не так. Ему просто не хочется просыпаться. Иногда Эймонд представляет, что он — высокородный наследник, может, даже принц, представляет, что у него есть собственный дракон, самый большой в этих землях, и на его спине великий Эймонд Таргариен рассекает облака над столицей. Глупые сны и глупые фантазии. В реальности Эймонд младший сын в не самой благополучной семье. Блять. Он придирчиво рассматривает свое угрюмое отражение, пока сестра заплетает его длинные волосы в косы и пересказывает аниме, которое недавно досмотрела. Эймонда успокаивает ее голос, может быть потому, что голос Хелейны так похож на мамин. И Эймонд любит их обеих настолько же, насколько ненавидит брата. Очень, очень сильно. Еще Эймонд любит свою игуану со странным именем Вхагар. Он не знает, сколько ей лет, но по ощущениям она старше его самого. Ее прошлая хозяйка умерла, и Эймонд, услышав об этом, спер рептилию с чужого заднего двора. Она тогда исцарапала ему все руки, но его счастью не было предела. Впрочем, счастье длилось недолго. Пубертат был насыщен разными по дерьмовости событиями, сложно сказать, какое из них стало спусковым крючком. Он практически ослеп на один глаз, подвергся буллингу со стороны своих несносных родственников и... Господи, потерял девственность, если это можно так назвать. Хелейна натягивает одну из прядей слишком сильно, Эймонд хмурится, но ничего не говорит. — Все в порядке? "Да какое там в порядке", — отвечает он мысленно, но озвучивает совершенно иное. — Конечно. Долго еще? — Я почти закончила. Эймонд проводит пальцами по затылку, чувствуя тугое переплетение косичек и нечто странное посередине. Он вытягивает чужеродный предмет из волос — это оказывается цветок. Хелейна тихо смеется, Эймонд выдает усталую улыбку. — Спасибо. Он кладет бутон между книжных страниц в качестве закладки. — Какой-нибудь темной ночью я состригу тебе к хуям все патлы. Эйгон стоит в дверном проеме, покачиваясь из стороны в сторону. — Какой-нибудь темной ночью я тебя кастрирую, — с абсолютным холодом в голосе произносит Эймонд. Ему тошно от одного только присутствия брата, а когда тот открывает рот и вовсе хочется застрелиться. Или застрелить его. Да, второй вариант предпочтительнее. — Хела, свали на кухню. — Не разговаривай с ней так. Впрочем, Хелейна только рада уйти. Она берет со стола книгу, которую они с Эймондом читали, и уходит, бубня что-то под нос. — А как я с ней разговариваю? Как с полоумной сестричкой, бессмысленной мебелью в этом доме? В Эймонде мгновенно закипает ярость, настолько сильная, что вот-вот возьмет верх, он хочет умыть собеседника в его же крови, запачкав светлые стены родительской спальни, но вдруг понимает. Эйгон под кайфом. Конечно же. На него накатывает новая волна отвращения. С момента выхода Эйгона из реабилитационной клиники прошло меньше месяца. Он бы сидел там до старости, но их отец решил умереть аккурат под Рождество. И пока мать в депрессии и трауре, дед решил оспорить завещание покойного и сделать Эйгона главой семейной компании (и наследником большей части состояния). Мотивы дедушки Эймонду, в целом, понятны, он делает это ради семьи (и — почти наверняка — из личной неприязни к Рейнире и Дэймону, которые должны были управлять "Targaryen inc" изначально). Но почему именно тупица Эйгон? Эйгон не в тюрьме только потому что отец имел достаточно влияния, чтобы отмазывать его каждый чертов раз, будь то иск об изнасиловании, нетрезвое вождение, организация собачьих боев, распространение наркотиков... перечислять можно бесконечно долго, но общая мысль ясна, — Эйгон тот еще ублюдок, заслуживающий кресло отца меньше, чем та же Рейнира или ее нагулянные где-то отпрыски. Мерзость. — Что ты принял? — Принял в себя Иисуса и посвятил себя служению Господу. Отъебись. Он заглядывает в лицо брату; зрачки почти полностью закрывают серо-голубую радужку, на носу уже свернувшаяся кровь, а сухие губы испещрены мелкими трещинками. — Ты жалок. Я не хочу, чтобы мама видела тебя в таком состоянии, у нее сейчас есть дела важнее, чем разбираться с тобой, ничтожество. — Ничтожество скоро станет самой влиятельной фигурой в нашей дерьмовой семейке. И как тебе живется с этим? Эйгон прекрасно знает, куда давить, каждая его реплика звучит театрально и фальшиво, он словно всю жизнь отыгрывает ужаснейшую свою версию. Эймонд игнорирует вопрос. — Поедем на квартиру. Отсидишься там, пока не протрезвеешь. — Схера ли ты так беспокоишься? Может, я хочу, чтобы мать узнала? — Ты уже должен был перерасти это желание привлечь внимание мамочки. И мое внимание. Пришел устраивать перед нами концерт, очередную демонстрацию того, насколько ты не в порядке. Все в курсе, Эйгон. Всем просто плевать. Эти слова задевают его сильнее, чем Эймонд планировал; ну и ладно. Они выходят из дома, не попрощавшись с сестрой, Эймонд быстро запихивает наркошу на заднее сидение своей машины, а сам садится за руль. Резиденция Таргариенов далеко за городом, и Эймонду нравится это уединение, нравится глушь, но если вызвать сюда такси — есть риск выдать их местоположение, а если попросить одного из их водителей, то мать неминуемо узнает, поэтому каждый раз приходится разбираться с Эйгоном и его проблемами самолично. Может, со стороны кажется, что он болен и нуждается в помощи, но это впечатление обманчиво. Его брат, конечно, болен, но он не заслуживает спасения. Тогда почему, блять, зачем Эймонд продолжает его спасать?.. Ради матери, из чувства долга или из желания однажды прикончить Эйгона самому?