Дом Психической Нестабильности

Рейнира скрывала это почти половину своей жизни; с нее хватит. Любовь не была ее приоритетом, в отличие от власти и силы, но Дэймон был синонимом силы. Она не помнит, когда это началось, не было момента драматичного осознания, что она — не может быть! — влюблена в собственного дядю. Эти чувства словно всегда были с ней, словно все время были ее частью. Странная уверенность в том, что однажды его руки обхватят ее лицо и притянут ближе, и она не станет сопротивляться. Рейнира была сострадательна, но прагматична. Довольно редкое сочетание качеств, и именно их не хватало Дэймону. Казалось, он не знает жалости, не ведает, что такое контроль, он абсолютно стихиен и исключительно вспыльчив. Его гнев — завораживающее зрелище, как наблюдать за цунами, накрывающим город, или пожаром, уничтожающим гектары леса, его гнев коснулся ее лишь единожды, и это касание оставило синяки на шее, которые до сих пор приходится прятать под высоким воротником. Рейнира знала: Дэймон ее не убьет, уж точно не так, но тем не менее на секунду испугалась его по-настоящему. Он убивал не единожды, он убивал на ее глазах, он убивал за нее, но эта сила ни разу не обращалась против Рейниры. До смерти отца. Болезнь буквально пожирала Визериса, так что смерть можно считать освобождением. Но не для нее. На Рейниру легла очередная ноша, и она ни одним случайным жестом или неловким словом не выдала свою обреченность, когда ей сказали, что Хайтауэры оспорили завещание и усадили придурка Эйгона на кресло совета директоров. Какой грубый, очевидный ход, Отто, выбрать самого слабого и самого глупого из Таргариенов, которым легче всего крутить. Пока дед управляет компанией, Эйгон будет номинальным главой, но, увы, не появится ни на одном совещании ввиду своей чрезвычайной занятости. Занятости колесами и порошком. В этих мыслях Рейнира и Эймонд солидарны.

***

— Почему я еду на заднем? — Потому что я надеялся, что ты там уснешь, и мне не придется слушать твою херню. — Я под амфетамином, чувак, даже не надейся. Дорога от особняка до квартиры — где-то полтора часа, убить Эйгона — дело пяти минут, и Эймонд не может не думать об этом, когда тот перелазит на переднее сидение и начинает включать свою музыку. У него бегающий взгляд, мелко дрожащие пальцы, все в нем выдает наркомана, но семья предпочитает делать вид, что не замечает и не понимает. У Эймонда всего один зрячий глаз, но он четко видит пороки брата. И, к большому сожалению, это взаимно. Никто не знает его так же хорошо, как этот мудак, а он даже ни секунды не старался, всего-то родился на несколько лет раньше. Сложно переоценить значение старшего брата в жизни мальчика (особенно, если отец полностью забил на его существование), сложно передать словами болезненную тягу маленького Эймонда быть рядом с Эйгоном. — Зачем ты шаришься в бардачке? Звуки возни раздражают Эймонда, тем более звуки возни в его вещах. — Ищу попить. — Либо вода кончилась, либо бутылка осталась дома, в любом случае, терпи. — Ты не понимаешь, меня сушит. Даже слюней нет, видишь? Эйгон высовывает язык и тыкает на него пальцем, пытаясь доказать невесть что. Словно это проблемы Эймонда, что у него сушняк. Тем не менее, он смотрит на язык брата, длинный и острый, напоминающий ящериный. Слюней и правда нет. — И что теперь? — Давай остановимся на заправке. — Чтобы кто-нибудь увидел тебя в таком состоянии? Рискнуть репутацией, чтобы купить тебе ебучий спрайт? — Ты помнишь про спрайт? Губы старшего Таргариена растягиваются в улыбке, младшего эта улыбка раздражает настолько, что хочется приложить брата лбом об приборную панель. — У тебя все завалено зелеными бутылками из под пива и спрайта, сложно не заметить. — Ты по-о-омнишь. Эйгон кладет голову ему на колени, словно специально мешая вести машину и еще сильнее выбешивая. От такого нарушения личного пространства Эймонду брезгливо и совсем не по себе. Голова на коленях — слишком нежный жест для двух ненавидящих друг друга людей. — Не зли меня. — Тогда заедь на заправку. — И эта дешевая выходка должна была сработать? По-твоему, я бы ответил "ладно, только слезь с меня" или что-нибудь в таком духе? Извини, братец, лишу тебя удовольствия мной манипулировать. На удивление, Эйгон замолкает и даже возвращается на свое сидение. Он берет книгу из боковой дверцы ("Превращение" Кафки), Эймонд ничего не говорит, не возмущается, что тот взял книгу без разрешения, хер с ним, пусть образовывается, вспомнит, как выглядят буковки и как они складываются в слова. Пейзаж за окном постепенно начинает меняться, деревьев становится все меньше, асфальта и бетона все больше, а вскоре они выезжают на шоссе, где автомобиль Эймонда значительно выделяется среди других. Огромный темно-зеленый внедорожник с бордовым рисунком чешуи на дверях. Да, специфичное стилистическое решение, но какую еще машину может водить парень с кожаной повязкой на глазу? На самом деле, врачи смогли предотвратить полную потерю зрения, но появилась ужасная светочувствительность, так что Эймонд предпочитает ходить с повязкой. К тому же, в сочетании со шрамом это выглядит устрашающе. Но зрение его подводит, ведь он не сразу замечает, что Эйгон, отвернувшись к окну, вовсе не читает Кафку; его брат расчертил на обложке белые полосы и вынюхал их через двадцатидолларовую купюру. — Ты совсем из ума выжил? Блять, Эйгон, у тебя кровь. — О, так теперь я привлек твое внимание? Он вытирает нос рукавом свитера, размазывая кровь и остатки порошка по лицу. Картина просто потрясающая, и это, между прочим, будущее их семейной корпорации с многолетней историей. Торчок, жаждущий внимания. Эймонд тормозит машину на обочине и разъяренно смотрит на брата. — Тебе надо умыться, пока ты не запачкал мой салон, так что поздравляю, мы заедем на гребаную заправку, и я пойду с тобой прямо в гребаный туалет, чтобы смыть эту хуйню прямо в гребаный унитаз. — А спрайт? Заправка находится достаточно быстро. Эймонд заходит в минимаркет один, берет спрайт и сигареты, а потом замечает стеллаж с солнцезащитными очками, и покупает их тоже. — Надевай. Эйгон выглядит в них комично, ведь на улице вечер, но лучше уж в очках, чем без них. Не хотелось бы, чтобы окружающие разглядели у старшего Таргариена зрачки размером с монетку. Они вместе заходят в уборную, Эйгон пьет свою дурацкую газировку и неохотно выворачивает карманы. Даже просто держать эту дрянь в руках дается Эймонду с большим трудом, и только когда все содержимое зиплока растворяется в унитазе, он чувствует подобие облегчения. Эйгон пошатывается сильнее обычного, он вцепляется в руку брата, ища опору, и смотрит как-то диковато. Словно задумал что-то. — Эй. Эймонд поворачивается, думая, что Эйгон сейчас грохнется в обморок, но нет. Он вдруг облизывает ему шею. Боже, к этому пиздецу невозможно привыкнуть.