Металлистка

Я не очень-то люблю ходить в церковь. И вовсе не потому, что я не верю в Бога. Я верю в него, по-своему верю. Я читала несколько раз Библию. Даже латинский, чтобы в оригинале прочитать, но как обычно терпения не хватило. Я знаю несколько молитв. Я молюсь под Рождество. Но я не хожу в церковь. Там все очень пафосно. Напыщенно. Я не люблю преклоняться перед статуями Марии или Иисуса. На мой взгляд, все это идолопоклонство. Я не терплю такого в вере. У веры нет границ и рамок, и она не заключается в хождении по храмам и поклонение разноцветным стекляшкам в форме людей. Но сейчас я все-таки решила сходить в местный костел. Его недавно открыли. Странно, что в нашем городе, который даже названия толком не имеет, построили костел. Хотя, здесь проходит дорога из огромной черной дыры. Из огромной смердящий ямы. Из огромного мегаполиса, который как гигантский рот, заглатывает все в себя. Одна из его щупалец-дорог протянулась и к нам, вернее через нас. Если ехать всего полчаса на юг, то можно оказаться в этом бездонном болоте, в этом котле бок о бок с еще восемью миллионами овощей в человеческом обличии. Оборотни овощи. Они думают что живут. А этот рот протянул свои клешни далеко за пределы нашей области, нашей страны. Складывается впечатление, что по этим дорогам и из другого мира к нам попасть можно. Здесь ездят громыхающие куски железа с овощами. Тележки для овощей. Они возят их изо рта в рот, из болота в болото, из черной дыры в черную дыру. Но нельзя сказать, что я ненавижу эти щупальца. По ним можно добраться до большой ямы и сходить там на концерт, в клуб, просто походить по тропкам меж трясины. Если брать овощи, то я предпочту стать огурцом. Сама не знаю почему, но огурцом. Вот и меня затягивают тревожные огуречные мысли. Все мы овощи, и я не осуждаю нас. Я иду по заснеженной обочине трассы с фонарем в руках. Сейчас зима в самом разгаре, почти ночь, снежинки, словно звездочки ниндзя, впиваются мне в лицо. Только сейчас я понимаю, что не разгримировалась со вчерашнего. Лицо мое полностью белое. Глаза и губы обведены черным, слипшиеся волосы лезут в лицо. Три часа назад я была в одном из клубов нашего болота. Я пьяная, накрашенная как смерть, смертельно уставшая и замерзшая, иду в церковь на исповедь. Иду принять свое покаяние перед Рождеством. Про себя бормочу молитву Божьей Матери, с трудом расклеиваю веки каждые десять секунд, сжимаю фонарь окоченелой рукой. До сегодняшнего легкая цепь по боку стала просто неподъемной. Ботики вечно цеплялись за что-то и тащили меня в сугроб. Наверное, придется ампутировать несколько пальцев на ноге и левую кисть. Походу моя рука намертво примерзла к фонарю. Мне бы стоило плакать по поводу вчерашнего, но тогда бы слезы застыли бы у меня на щеках, а этого я хочу меньше всего. Еще как на зло гребаный ветер дует прямо в лицо. Вот ни в грудь, ни в ноги, ни в спину, а конкретно в лицо. Он словно собирает всю свою силу в кулак, и со всего маху вьет меня в челюсть, в глаз, ломает нос, выбивает зубы, отрезает уши. Клянусь, если Бога нет, и я прусь в костел зря… я еще придумаю, что я сделаю. Но расстроюсь как минимум. Служба вот-вот закончится. Мне бы застать хоть кого-нибудь в исповедальни. Хоть самого злобного святошу на свете. Лишь бы он был в одеянии монаха и сидел бы в кабинки для слушателей грехов людских. Мимо проносится какой-то лихач, и задевает мне плечо зеркалом. Удара я не почувствовала, только ощутила, что меня разворачивает, несет куда-то в сторону. Я стараюсь ухватиться за воздух, ага, именно за воздух. Я уже не касаюсь земли, на мгновение мне подумалось, что у меня крылья отросли, и я лечу куда-то. Но потом жесткий удар о ствол ближайшего, или не ближайшего дерева, вернул меня на землю. В буквальном смысле на землю. А еще буквальнее на снег. Прямо лицом об острый январский снег. Я встала, отряхнулась. Смахнула с лица острые ножи снежинок. Насколько это, возможно, закуталась в косуху и продолжила свое паломничество. У католиков это называется вроде крестовым походом. Ну, так я продолжила свой крестовый поход к нашей местной святыне. Она стояла прямо на трассе, хоть здесь повезло. Я подошла, с силой навалилась на громоздкую дверь. Кажется, врата Мордора было бы открыть легче. Но мне пьяной вообще все можно. Только благодаря алкоголю я смогла открыть дверь и пройти в святая святых. Я была права. Служба заканчивалась, прихожан осталось хрен да малинка. Но они меня вовсе не интересовали. Забыв наложить на себя крестное знаменье, я пошла в исповедальню. И благо там сидел монах. – Здравствуйте, Святой Отец. Я согрешила. – Говорю я, а в голове тараканы опять начали петь балладу о Лорелей на хардовом германском языке. – Как же ты согрешила, сестра моя. – Голос у него мягкий, молодой. Вот блин. Какому-нибудь старику проще грешки рассказывать. – Стоп. Какого рожна я тебе сестра, если я обращаюсь к тебе «Святой Отец»? – Эту странность я заметила только что, спасибо тебе, виски с колой. – Я прощаю тебя. – Он уже собрался уходить, но какой-то леший меня дернул за язык. – Слушай ты, блядь! Я человека убила, а тебе будто похер, святоша недотраханый! – Все, что я сказала, было правдой. Кроме «недотраханый», это 50/50, ибо я тогда точно не знала, трахал его кто-то или нет.