Разомкнутый круг

Кто-то что-то говорит, кто-то просто наблюдает, кто-то вызывает скорую и полицию, кто-то пытается остановить Соби, хватая его за руки, за плечи, обхватывая руками поперёк груди, где тяжёлым, болезненным ритмом рвётся в кровавые клочья сердце, но разве кто-то способен остановить Бойца, что вновь и с такой внезапностью обрёл Связь со своей возлюбленной Жертвой, который сейчас практически умирает на его глазах? Ещё не успев обрести, потерять так случайно, утратить так несправедливо, с безысходностью склоняясь над ним, отгораживая его и себя от всего мира невидимой силовой пеленой, отогнав всех, кто наблюдает эту горестную трагедию, он не смеет. Не имеет он никакого права позволить ему умереть. Не сейчас. Не теперь. Не когда они только и вновь обрели своё счастье быть вместе. От боли, что передалась ему по Связи, он вообще не соображает, что и почему случилось. Только страх, неуёмный и сильный, заполоняет отогревшуюся рядом с ним душу, замораживает её своим ледяным взглядом, отбирает надежду, когда прохладная рука Рицки выскальзывает из его ладоней, и он вновь цепляется за неё, словно именно от этого зависит жизнь его любимого. Руки перепачканы его кровью, он с тщетностью силится дозваться его, достучаться до его угасшего сознания, хриплым голосом шепча слова-заклинания, слова-образы, самого себя заклиная, заговаривая и тёплыми касаниями делясь Силой, чтобы не сорваться вслед за ним, а удержать Рицку здесь, хоть и на самом краю. Сейчас ничего не имеет смысла, кроме Рицки, его Рицки, такого бледного на кроваво-белом снегу, забирающего и его жизнь, крупица за крупицей, капля за каплей. «Я отдам жизнь за тебя… Ничего не пожалею…» — воспоминание столь отчётливое, столь горькое, что невозможно сдержать тихого болезненного стона. Да лучше бы он сам умер, но не Рицка, только не он, только не так. Пульс стучит в висках подобно грому, всё тело напряжено, и по нему пробегают ощутимые волны дрожи, но он ничего не чувствует, кроме тяжёлой пустоты там, где ещё минуты назад была душа, не слышит, о чём ему говорят, что от него требуют, а лишь тонет и тонет во влажном запахе металла и дыма от проезжающих мимо машин. Сейчас для него важен только Рицка и ничто более. Связь гудит, оплетает серебристыми путами, словно кокон, переливается радужными всполохами, требуя к себе внимания, но Соби не замечает ничего, он видит одного лишь Рицку, он даже не ощущает, как слёзы горячими снежинками режут глаза и мешают смотреть на неподвижного парня, как едкая соль бежит по скулам, горечью трогая его губы. Только страх и понимание, что он не в силах ничего сделать, что-либо изменить, исправить, повернуть время вспять и избавить от этой страшной участи, коей подвергнулся его милый Рицка, и осознание это терпким ядом разливается по застывшему телу Бойца, не давая ни вздохнуть и ни двинуться с места. — Рицка! — кто-то кричит его имя, но Сила Бойца мягко отталкивает рвущегося к ним мужчину, не позволяя пройти и коснуться его Жертвы, не теперь, когда всё так неожиданно обернулось, образовав филигранным узором Связь, подчинив тем самым волю Бойца разделить участь Жертвы. — Что ты сделал с ним?! Что ты сделал с моим Рицкой?! Соби вздрагивает от властности его голоса и поднимает голову, посмотрев в упор потемневшими, практически чёрными глазами на Сеймея, которого не пускал возведённый им барьер. — Вопрос в том, что сделал — Ты? — ноты голоса режут не хуже острой катаны и заставляют уставиться на Бойца в немом непонимании. Отчего вообще эти слова срываются с его губ, он не думает и вновь склоняется над парнем, невесомо касаясь его лица, посылая импульсы Силы и опять забирая его потяжелевшую ладонь в свои руки. Сеймей что-то шипит в ответ и даже вызывает Акаме, но только это ничем ему не помогает. Барьер, как нерушимая стена изолирует от Пары всех, принадлежащих Системе и не только. Соби позволит лишь врачам подойти к Рицке. Но и медработники реанимации с трудом оттаскивают Соби от него, аккуратно перекладывают окровавленного, бессознательного парня на носилки и загоняют их в машину скорой помощи, когда Боец разрушает невидимую преграду. — Вы его родственник? — голос тусклый и неэмоциональный, парень лет двадцати трогает Соби рукой за плечо, чтобы удостовериться в правильности сделанных выводов. — Я… Я — его. Просто его… — всё, на что его хватает, он будто оглушён, словно потерян в пространстве, но он знает лишь одно — ему необходимо быть с Рицкой. Только так, возможно, его удастся спасти, когда врачи сделают свою работу. — Я его старший брат, — когда барьер уже разрушен, Сеймей считает, что имеет полное право подходить к Рицке, поэтому без зазрения совести, в наглую идёт к медику. — Я поеду с вами. — Я поеду с Рицкой, — парень смотрит то на светловолосого мужчину, то на двух брюнетов, а после машет рукой. — На месте уже разберемся, залезайте в машину. Это был самый длинный путь, который Соби когда-нибудь знал, самая длинная поездка в его жизни, полная неотступного, бесконтрольного, ледяного страха смерти, но не своей, а его любимого, нужного, важного. Он вопреки врачам сел рядом с Рицкой и держал его за руку на протяжении всей дороги, пока медработники пытались привести его в более стабильное состояние, чтобы уже потом сдать на поруки хирургам. Соби уже не плакал, не звал Рицку вслух, ограничиваясь безмолвием, и лишь делился потоком тепла, что струилась по Связи, не давая ему безвозвратно уйти. Сеймей глухо рычал на него в остервенении и ревности, что-то говорил, но Соби молчал, вглядываясь в бледное лицо Рицки, из-за чего несколько раз досталось Нисею, который пытался утихомирить свою Жертву. Соби не пустили в операционную, как не желал он обратного, оставив его ждать у стены около широких дверей с ярко-красной надписью «операция» над ними, на что Сеймей как-то, что несвойственно ему, горько усмехнулся, а Акаме устало вздохнул. Это утро стало для всех троих самым тёмным и пустым ожиданием неизвестного конца. Операция длилась нескончаемо долго, Нисей и Сеймей то отлучались покурить, то поесть, а Соби всё стоял и стоял, уставившись в одну точку на противоположной стене, находясь в странном оцепенении. Он не считал минуты или секунды, он просто ждал, ждал, когда ему можно будет увидеть Рицку. Пару раз выходила медсестра, оговаривала, что необходимо будет после операции, и ещё один раз она вышла, чтобы сообщить, что требуется кровь четвёртой группы, на что все трое посмотрели друг на друга, понимая, что есть надежда только на одного из них. Акаме коротко вздохнул и спросил, что ему нужно сделать и какие анализы пройти. Медсестра кивнула и сопроводила его в другое крыло больницы. Спустя какое-то время она вернулась с какими-то приборами в руках и больше не показывалась им на глаза. Потом вернулся Нисей, побледневший, уставший, не проронивший ни слова. Ожидание было тягостным, едким, таким вкрадчивым и омерзительным, и отделаться от него не было никакой возможности. Застывшее время, и только ход стрелок, и сжимающееся в очередном спазме сердце. Боль густой патокой текла по венам, превращая мужчину в неподвижное изваяние. Сеймей молчал, как ни странно, не донимал Соби, словно его для него и не существовало вовсе, сидел в том же ожидании, которое мучило их всех, ему кто-то постоянно названивал на телефон, который он в итоге отключил. Резко распахнутая дверь, топот ног, бег, кто-то что-то кричит, кто-то что-то везёт, а Соби, вдруг поняв, что что-то пошло не так, несмотря ни на что, ни на кого, врывается в операционную, пугая всех присутствующих только одним своим видом. — Кто разрешил?! — бас хирурга разлетается по комнате и стихает под тихий шёпот Соби, что смотрит на Рицку, которого уже переложили с операционного стола на кушетку и прицепили кучу проводов аппаратов жизнеобеспечения. — Рицка! Рицка. Рицка… — с болью, горькой безысходностью, остервенелой безнадежностью, осознав без слов всё, подойдя ближе, опустившись на колени около кушетки, с осторожностью беря его бледную ладонь в свои руки и молчаливо заклиная о том, чтобы это не было правдой. Хирург, видя, в каком невменяемом состоянии мужчина, жестом просит всех покинуть помещение, в том числе и нахмуренного Сеймея, желающего быть сейчас с Рицкой, и, чуть помедлив, подходит к Соби и только что прооперированному пациенту. Наклоняется, аккуратно обхватывает Соби за плечи и заставляет его встать. — Думаю, вам стоит отдохнуть. Он бы не хотел увидеть вас таким. Да и самого его лучше не тревожить. Мы сделали всё, что могли. Теперь только остаётся уповать на Бога, потому что ваш родственник сейчас находится в коме, — в голосе слышна усталая безразличность ко всему, в том числе и к самому пациенту. Для Соби это ничего не значащие слова, он и так знает, что именно с Рицкой, он чувствует всё своим телом и осиротевшей вмиг душой, и лишь тихо и горько смеётся в ответ на слова хирурга. Да кто он, чёрт побери, чтобы знать, каким желает его видеть Рицка? Рицке позволено всё. Рицка может видеть его любым и при этом не отвернуться и не уйти. Да что они знают, в конце концов? Что они знают о Связи, Системе, о том, каково жить без самого важного, самого любимого и родного, без своего одноимённого… Он не знает, что за Имя, но он чувствует его обжигающую теплоту под одеждой, каждой клеточкой своего тела. А, значит, всё ещё возможно его дозваться и вернуть в мир живых. — Я должен быть с ним. Иначе у вас будут два трупа вместо одного, — с не присущей ему холодностью и вкрадчивой правдивостью тихо говорит Соби, не выпуская руки Рицки, окутанной проводами и капельницей. — Вы ещё смеете мне угрожать? — хирург задыхается от негодования, но его останавливает другой голос, в котором Соби узнает Нисея. — Сенсей, думаю, нам необходимо поговорить. Хирург кивает Акаме, оставляет Соби наедине с Рицкой и выходит вслед за мужчиной из операционной. Соби вновь опускается на колени около кушетки, упирается ничего не значащим взглядом в стену, перебирает тонкие прохладные пальцы Рицки своими, долго молчит, а потом начинает тихо говорить, говорить обо всём, уповая на то, что Рицка его всё же услышит и вернётся к нему из серого небытия. Так и проходят дни, когда Рицку переводят из операционного отделения, не заметив ничего подозрительно, в отдельную палату. Соби находится с ним постоянно, на что Сеймей рвёт, мечет и рычит не хуже волкодава, только вот его Боец постарался, чтобы его не пускали к брату, разъяснив врачам необходимость присутствия именно и только Соби, взяв от них расписку о не разглашении тайн Системы, чем удивил некогда Чистого Бойца, Имя которому теперь — Неприкосновенный. Тихий шелест страниц, дрогнувшие тёмные пушистые ресницы, серый от постоянной тревоги и недосыпа взгляд, и усталый вздох; как бы Соби не делал вид, что держится, что всё довольно неплохо, ему безмерно тяжело и больно, не телом — душой. Каждый день видеть его, касаться его, поначалу помогать медсестрам, а затем и самому всецело ухаживать за ним, тихо звать его тёмными от снега днями и яркими лунными ночами без сна, делиться Силой, которая ухает в черноту бессознательного, словно в безграничную бездну, и не чувствовать долгожданного отклика, хотя бы слабого, единичного, столь необходимого, ведь и этого бы хватило, чтобы развеять сгустившееся тёмными тучами отчаяние. Он бросает взгляд на часы, вновь вздыхает, пора бы ложиться спать, но в сон не клонит, и он, отложив книгу на край тумбочки, тянется к Рицке, касаясь его руки своей, переплетая пальцы, склоняет голову, чтобы тронуть прохладу смуглой кожи тёплыми губами и шёпотом сорвавшихся в пустоту слов. Он уже почти… привык. Только тоска всё горше день ото дня, тянет где-то в груди и стискивает сердце своей когтистой лапой, и всё болезненней видеть других людей, замечать их улыбки, разговоры и взгляды, бросаемые друг на друга. И Силы так много, и хочется ею делиться, а ещё больше хочется вглядеться в ясный блеск аметистовых глаз, столь любимых и таких родных. И ещё вера, что упрямей надежды, не желает она покидать его, сколько бы времени не прошло, как бы не уговаривали его врачи сдаться и подписать бумаги, каким бы коршуном не вился вокруг да около Сеймей, который и йены не потратил за лечение брата, а потому всем необходимым помогал один только Акаме, предубеждающе заявив, что должен малому за многое. Отчего Нисей так называл Рицку, Соби выяснять не стал, но помощь от Бойца принял. Акаме как-то один раз, ещё поначалу, внимательно посмотрел на него и заявил, что он наполовину седой, благо ещё, что он хоть блондин, не сразу заметишь, на что Соби лишь пожал плечами. Он не замечает смены дня и ночи, то что уж говорить о собственной внешности, в зеркало всё равно некогда смотреться, да и не был он никогда приверженцем модельной внешности и жеманного обаяния самим собой. Соби не примечает и смены сезонов, и что практически на улице играет лёгкую мелодию тёплое, дождливое лето, только окошко распахнуто, чтобы был свежий воздух, это совсем немного, чуточку, для Рицки. И дождь сегодня вечером разыгрался не на шутку, обрушившись столь резко на город, звуча лирикой гор и лесов, откуда явился, и Соби невольно вспомнились строки, когда-то позабытые им в суматохе дней. Тишине ты лепечешь первобытную песню И листве повторяешь золотое преданье, А одинокое сердце постигает их горько В безысходной и чёрной воде ожиданья. Необъятно и всепоглощающе горестно от этих строк, слов, упавших на ладонь серебристыми каплями заклятия, неосторожной неосознанностью жгучего стремления выплеснуть накопившуюся тоскливую в своём отчаянии боль. Он задыхается в ней, бесконечно утопая в дикой агонии осознания, что Рицка может и не откликнуться, и никогда не пробудиться от литургического сна. Ресницы мягко опускаются, скрывая давно поблекший взгляд некогда синих глаз, а в тишину комнаты врывается единственное: — Рицка. И хочется взвыть и впиться пальцами в разметавшиеся по спинке кресла волосы с проседью, и невозможно остановиться в этой обрушившейся на него безысходности. Что ещё нужно претерпеть, что ещё необходимо смиренно перенести и выстоять, не сломившись, не отказавшись, не предав его или самого себя? Для него всё произошедшее видится в свете оплаты за то, что он совершил, хоть и не по своей воле. Глаз раскрывать не хочется, как и отпускать прохладную ладонь родного человека, да и желание у него только одно-единственное и столь сокровенное. И тихим шёпотом слетают с бескровных губ слова неопровержимой ничем истины, разбивая дождливую тишину на мириады серебристых брызг: — Я люблю тебя. Слышишь? Я не могу без тебя. Веришь? Я пойду за тобой. Знаешь? Я умру за тебя. Хочешь? Ответь же мне. Можешь? Сила рвется наружу сияющими всполохами, Система распахивает свой черничный купол, а системы жизнеобеспечения поднимают какофонию звуков в ворохе кружащейся ураганом реальности, а затем всё резко смолкает и успокаивается. Ритмы приходят в норму, звёздная темнота разливается по палате, плавно перетекая в мягкий свет лампы, тихий вздох раздаётся в звенящей тишине, и тёмные ресницы, дрогнув, приподымаются, являя темноте вечера глубокий аметист. Соби в немом изумлении смотрит на Рицку и не может насмотреться, напиться впрок его взглядом, не чувствуя горячих слёз, что бегут по щекам, но ощущая растерянность и непонимание Рицки, как свои собственные. Они долгие секунды застывшего времени смотрят друг на друга, Соби с неверием и тихой радостью, Рицка — ещё не совсем пришедшим в стабильное состояние сознанием, полным непониманием происходящего и не узнаванием того, кто глядит на него со слезами на ресницах. Шум дежурных врачей Соби не замечает, только отходит в сторону, выпуская руку любимого, что очнулся от долгого смертельного сна, позволяя им действовать так, как необходимо, ещё не понимая, что же на самом деле произошло, изменилось под руководством насмешницы судьбы. Чувств так много, непростительно много после тяжёлой депрессивной агонии неизвестности, что он едва не валится с ног от головокружения, но он сам себе приказывает устоять, чтобы быть сейчас рядом с ним, видеть его, оберегать его от слишком надоедливых врачей и, конечно, Сеймея, ведь он, как и всегда, обойдёт всех и вся и непременно узнает о том, что Рицка очнулся. Реальность обретает в самой себе краски, смывая каплями дождя надоевшую серость продолжительных в своей тяжести будней, и Соби с явным облегчением вздыхает, видя и зная, что теперь с Рицкой всё хорошо, что ничего больше не угрожает его жизни. Рицка забывается лекарственным сном после того, как только его полностью отсоединяют от аппаратуры, Соби же вновь устраивается в кресле подле него, иногда невесомо касаясь смоляных прядей ладонью и думая о том, что же послужило очередному неуправляемому всплеску Силы, которая, несомненно, способствовала пробуждению Рицки. В таком сонливом состоянии тянется вся последующая неделя. Утро встречает их солнцем, лужами, букетом камелий и диагнозом врачей, который заставляет ухнуть с высоты окрылённой радости в кровожадную и глухую ко всем мольбам действительность, понимая, что это был лишь маленький шажок в расплате за содеянное когда-то. Возможно, это и не так, но думать по-другому Соби пока не может, не видит других вариантов объяснения, отчего всё это происходит с ними. Рицка не помнит. Ничего не помнит, что связано с обыденной жизнью, с эмоциями, с прошлым, которое неотступно стучится в дверь палаты и которое Соби не пускает, дабы не сделать ещё хуже; сохранились лишь знания и навыки. Он спокойно обговаривает с врачами своё лечение, психологу заявляет, что и сам способен помочь себе, так как заканчивает магистратуру на психиатра. Соби с тёплой грустью наблюдает за Рицкой, подмечая любое изменение его настроения, любое его желание, помогает во всём, в чём он нуждается, и проглатывает горький ком каждый раз, когда видит бесстрастный взгляд любимых глаз, что спокойно смотрят на него, как на знакомого незнакомца, не узнавая ни на йоту. Мужчина уже не молит ни о чём, он благодарен за то, что Рицка жив, что он дышит с ним одним воздухом, что они могут разговаривать не о чём, обсуждая пустяковые темы, и не касаться того, что важно для Соби, но что неважно теперь для самого Рицки. Разговоры больше заходят о природе Связи Жертвы и Бойца, после того как Соби пришлось рассказать о Системе, чтобы Рицка не пугался того, что он видит иногда то, чего обычные люди видеть не должны, как он думает. — Значит, мы, как ты говоришь, «связаны», — Рицка пытается это осмыслить, обличить в какую-то форму, но у него плохо получается. — А как это проявляется? — Это может проявляться по-разному, в зависимости, чего хочет Жертва, — Соби незаметным движением руки заправляет выбившуюся тёмную прядь за ухо и протягивает Рицке кусочек яблока в виде кролика. — Может быть отдан приказ, и тогда это будет импульс Силы. Или при загрузке Системы Связь может обнаружить себя. — А можно… Можно загрузить эту Систему? — в голосе слышны просящие нотки, Рицка едва надкусывает сладкое яблоко и с ожиданием глядит на светловолосого мужчину. Он совсем не помнит его, но это не мешает с доверием относиться к Соби. Порой он замечает его тоскливые и полные невыразимой грусти взгляды, и понимает, что между ними было что-то, о чём он теперь не знает, не помнит, то, что он не может ему вернуть или дать. От этого становится неловко, и сожаление поселяется в его душе, но он не чувствует к нему ничего, кроме благодарности за ту помощь, что Соби оказывает ему. — Я не знаю, можно ли после всего, но попробовать можно, — мужчина протягивает ему раскрытую ладонь. — Не бойся, Рицка. Я рядом. Рицка смотрит на руку и, чуть помедлив, вкладывает свою, ощутив, как тёплая волна пробежала по телу, и со вздохом над ними образовалось звёздное небо, в котором, мерцая, порхали бабочки. Тысячи синекрылых бабочек. Он в удивлённом любопытстве оглядывает пространство тёмного полога Системы, и робко улыбается, смотря на игру бабочек. — Я как-то и не представлял, что это будет так, — немного смутившись от собственных мыслей, сообщает он Соби. Тот немного грустно улыбается в ответ, он и сам не ожидал такого эффекта от слияния их Силы. Но что есть, то есть, далеко не самый худший вариант, ведь Система одноимённых таковой останется с ними на всю жизнь, какой была при первоначальной загрузке. — Если хочешь, можешь подозвать бабочку, чтобы рассмотреть её вблизи, — Соби протягивает незанятую руку и на его ладонь опускается морфо. Рицка ничего не говорит, только кивает и протягивает ладонь, на которую садится большой махаон. Он с интересом разглядывает его и отпускает, чуть шевельнув кистью, наблюдая, как бабочка взлетает, оставляя синие брызги Силы. — Ты как? — Соби отчего-то беспокойно, но он и сам не может понять отчего. От того ли, что Рицка молчит или что он улыбается. — Хорошо, — Рицка слегка сжимает руку мужчины в своей. — Здесь удивительно спокойно. — Система принадлежит нам, — просто отзывается на его слова Соби. — Мне тоже здесь хорошо. — Только я что-то спать захотел, — позёвывая, говорит Рицка, и Боец на выдохе сворачивает Систему, позволяя дневному свету обступить их со всех сторон. Рицка благодарно кивает и укладывается на подушку. Смотрит задумчиво в светлое окно, за которым лёгкий ветерок шуршит листвой деревьев. А потом с улыбкой глядит на Соби. — Это было необычайно красиво, — перевернувшись набок и подложив под щёку ладони. — Мне понравилось. — Я рад, — тепло улыбается в ответ Соби, протягивая руку и мягко ероша смольные волосы. — А теперь поспи. Тебе нужно отдохнуть. После этого они ещё пару раз заходили в Систему, подмечая различные нюансы и даже один раз увидев серебристую Нить, что тянулась от одного к другому. Рицка тогда очень удивился и всё расспрашивал обо всём, что его интересовало, и Соби с удовольствием отвечал на его вопросы. За весь месяц, что Рицка должен был по настоянию врачей провести в больнице, Сеймей неоднократно пытался увидеться с младшим. И в итоге, когда встреча состоялась, он ушёл из больницы невменяемый, пригрозив Агацуме кровавой расправой из-за того, что Рицка равнодушно сказал, что не помнит его. Он уверен в том, что именно Соби приложил к этому руку, он много рассуждает об этом и часто вслух, не замечая наблюдающего за ним Акаме. Боец только качает головой на очередной выверт сознания своей Жертвы и думает о том, что делать, чтобы старший Аояги в очередной раз не переломал жизнь брата. Решение созревает само по себе, только Бойцу оно кажется тошнотворным и муторным, но ничего другого не приходит на ум. И одним погожим вечером после проливного дождя он решается. Позвать Сеймея как бы на Бой дела особого не составляет, Жертва исправно входит с ним в Систему, когда это необходимо. Старая станция поездов подходит как нельзя лучше, он точно знает расписание, да и красиво тут, яркое звёздное небо над головой, ведь станция находится за городом. — И где противники? — Сеймей недоумевающе глядит на Нисея. — Сегодня здесь будем только мы, — убрав руки в карманы джинсов, говорит брюнет, запрокидывая голову, чтобы посмотреть на тёмное небо, усыпанное брильянтами звёзд. — Ответь, ты когда-нибудь, хоть на мгновение любил меня? — Боец, ты только ради этого оторвал меня от работы? — он крайне недоволен этой внезапной ситуацией и потому приказывает: — Перенеси меня домой. — А я любил. С самой первой встречи. Только вот моя любовь устала, очень устала быть безответной, — хоть ему и больно от Силы, которую применяет Аояги, он не двигается с места, вынуждая тем самым Жертву подойти к нему. — Какого чёрта ты делаешь? Что, я так давно тебя не наказывал, что ты ополоумел слегонца? — Сеймей останавливается напротив Акаме и смотрит на него раздражённо. — Ну так сейчас узнаешь, как я тебя люблю, и вопросами перестанешь раскидываться. Нисей чуть встряхивает головой и в упор глядит на Сеймея, запоминая его вот таким, раздражённо-равнодушным к нему. Так проходят в гулкой звёздной тишине секунды, растворяясь в вечности. А после… — Прощай, Возлюбленный… Звёздная тьма, лёгкий толчок в грудь Жертвы, удивлённый и непонимающий взгляд вишнёвых глаз, ослепительный свет быстро приближающихся фар, стук колёс и застывшее навсегда для его Системы время. Он растворяется в пространстве, когда Сеймей, ещё толком ничего не осознав, падает в объятья своей неминуемой смерти, и спустя пару секунд чувствует, как мощной волной, пробившись через самый его стойкий блок, накрывает боль от разрыва Связи, а потом — темнота. Похороны состоялись спустя неделю, на которые пришли только Бойцы, и то теперь оба бывшие. Акаме всё ещё было плохо, но стоять он уже мог. Прощались с Сеймеем молча, без пафосных слов и речей. Соби принёс две белоснежных розы, они оказались на крышке тёмного гроба. Нисей ничего не брал с собой. Он стоял и смотрел, как закапывают могилу и устанавливают памятник, грустно думая о том, как легко можно убить человека, которого ты безответно любил многие годы. Рицка по определённым соображениям не присутствовал, да и не знал, что случилось с новоявленным родственником. Порой лучше неведение, чем никому не нужная правда. — Ну и что это такое? — фиалковый взгляд с интересов вглядывается в рисунок. — Это Рицка, — тёплая улыбка, синие глаза глядят с довольством. — И я. В кафе сегодня на удивление мало народу, и мужчина рад, что может вдоволь и открыто любоваться Рицкой. — Красиво, — откровенное восхищение в любимых глазах. — Ты просто гений. Грусть синего взора становится заметнее, но парень не замечает, не видит её, слишком увлечён рисунком, на котором изображены два котёнка — чёрный и кремовый. — Спасибо, Рицка. Соби едва заметно вздыхает и встряхивает волосами, он уже привык, хоть к подобному и привыкаешь медленно. Рицка не помнит ничего, но… знает лишь, что он его Боец. Соби и сам не понимает, как, почему — только их Связь никуда, оказывается, не делась и Сила тоже, и благодаря ей он тогда, чуть меньше полугода назад, смог вытащить Рицку с того света, не позволил безвозвратно уйти. Рицка жив и улыбчив, несмотря на то, что ничего не помнит о нём, о них. Для Соби это тяжело, но терпимо. Он ведь никуда не спешит, вся жизнь впереди, чтобы попытаться изменить хоть что-то, но Соби думает, что менять ничего не стоит, не стоит идти на поводу у врачей и Рицки, который то желает, то не желает всё вспомнить. Порой забвение лучше памяти, и порой острожный шаг по направлению к любимому человеку лучше не совершать, позволяя ему самому решить, как будет для него лучше. А Соби все душой не хочет, чтобы когда-то разомкнутый круг глухой боли и тоскливого разочарования вновь сомкнулся на их жизни. Он хочет для Рицки счастья и потому теперь всегда улыбается ему, рисует для него, гуляет вместе с ним, готовит ему, живёт для него. Осень в этом году золотистая, тёплая, яркая, живая, не в пример прошлым сезонам. Они пьют вкусный чай с лимонными пирожными, не замечая внимательного спокойного взгляда зелёных глаз из-под отросшей чёрной чёлки, в которых изредка сквозит горькое сожаление по поводу того, что нужно было остановить свою жестокую Жертву ещё тогда, когда всё только начиналось, чтобы не было всего, что есть сейчас. Тёплые губы дарят слепое, жаркое наваждение, удовольствие, граничащее с растянутым во времени блаженством, и его руки, нежные, ласковые, настойчивые, удерживают на самом краю, не давая сорваться в эту белеющую чернотой пустоту. Он крепко сжимает его плечи, перебирает непослушными пальцами шёлк его волос, задыхаясь от острого наслаждения. Ещё чуть-чуть, ему нужно не так много, только чтобы он… — Я люблю тебя, Рицка… — голос такой ласковый, глубокий, обволакивающий теплом, и хочется плакать, улыбаясь и глядя в его глаза, цвета штормного моря. Глаза невидяще глядят в тёмный потолок, дыхание частое, поверхностное, он практически задыхается, но уже проснулся, уже сон не столь властен над ним. Он делает глубокий вдох, чтобы успокоить тело, мысли и то непонимание, отчего всё это снится ему. Он, конечно, не помнит, но это ведь и не воспоминания… хотя, если это не было воспоминаниями, то, скорее всего, и не снилось бы. Ну не может подсознание генерировать такие сюжеты. Не-мо-жет. Соби, в конце концов, его Боец, но всё же… Ну не понимает он этой Связи, этой Силы, того, что Соби — единственный. Для него, как и он сам. Он пытался за последний месяц осени встречаться с девушкой, милой и обаятельной, только в итоге так ничего и не получилось, хотя Соби и не мешал, отошёл в сторону, оставаясь при этом рядом, настороженно следя, чтобы с ним ничего не случилось, всё также ходя с ним по больницам, врачам и обследованиям. Он не понимает того, как Соби помог ему выкарабкаться из комы, в которой, по словам врачей, он пробыл чуть ли не полгода. — Связь, — говорит Соби. Но к пониманию это не подводит никоим образом. Рицка, откинув одеяло, встаёт с постели и осторожно пробирается на кухню, чтобы попить воды, мельком замечая Соби, что спит на диване в отгороженной ширмами комнате, обхватив руками подушку, по которой разметались тёмным золотом волосы, и соскользнувшее наполовину с него лёгкое одеяло, что рельефно очерчивает его расслабленную фигуру. Красивый. И его. Целиком и полностью. По прихоти природы ли, судьбы ли, он не знает. Рицка медленно улыбается этой мысли и проходит на кухню, которую освещает рассеянным серебром выглянувшая из-за туч луна. Полный стакан опустошается в несколько глотков, и Рицка, так же тихо и осторожно, чтобы не потревожить его сон, возвращается обратно к своей кровати, зная, что вновь не сможет уснуть до самого рассвета. Когда это началось? Эти беспокойные своим напряжением сны, эта не перебиваемая ничем бессонница, эти мысли, эти ощущения? Рицка только вздыхает, переворачиваясь на бок, не зная, но едва заметно чувствуя, что Соби тоже не спит. Начались зимние холода, погода рассердилась не на шутку, обдувая землю холодными ветрами и разгоняя людей по тёплым домам. Рицка жаловался, что нет возможности погулять, но терпеливо сносил тяготеющую необходимость быть дома. Очередное морозное утро, тонкий аромат сваренного кофе, сонная тишина с запахом сигарет застает их на кухне. Соби смотрит на утомлённого бессонницей и прикорнувшего на стуле с книгой в руках Рицку и с тихим вздохом подхватывает его на руки, чтобы отнести на кровать. Он старается касаться его как можно реже, чтобы не заставлять нервничать, переживать, беспокоиться. Связь всё равно будет требовать своего, но чем меньше она будет проявлять себя, тем будет лучше. Прежде всего — для Рицки. Рицка зарывается лицом в тёплое плечо мужчины, устало вздыхая сквозь тяжёлую дремоту, и схватившись пальцами за ткань футболки, которая была на мужчине, тихо шепчет: — Не уходи… Пожалуйста, Соби… Улыбка горькая, невесёлая, но мужчина старается спрятать её, не позволить яду печали разлиться так откровенно, не с таким отчаянием. Нечего отчаиваться, не о чем грустить, он жив, он рядом, он хоть немного, но счастлив. Одного этого уже достаточно. Он аккуратно опускает парня на кровать, накрывает одеялом, мягко приникает губами к тёплому виску и уходит в другую комнату, чтобы завершить принятый на днях заказ. Кисть порхает над картиной, расцвечивая красоту мира, пряча за ним свою боль, свою безысходность, свои призрачные надежды, не замечая ничего, полностью погружаясь в мир вдохновения, красок и тишины. Обволакивающая тишина, и голова болит нещадно, но спать больше не хочется. Глаза отрешённо смотрят в одну точку, мысли бродят в голове после тяжёлого, муторного, не принёсшего никакого облегчения сна, образы перескакивают, спешат, перетасовываются, складываясь в причудливые картины, и ему порой они кажутся более реальными, чем окружающая его реальность. Он думал обо всём сложившемся не только сейчас, сегодня, но и до этого, желая вспомнить, понять, осознать всё, что происходит с ним, с ними, почему Соби с ним, почему так заботится о нём, почему живёт для него, а не для себя. Воспоминания всегда вспыхивают отчётливо ярко, больно, горько. И слёз никогда не удается сдержать, и теперь крепко сжаты ладони, пальцы впиваются в подушку, и хочется тихо выть. Он спустя только некоторое время вдруг с чёткой осознанностью понимает, что это и есть те самые остаточные воспоминания, которые он с такой требовательностью и с завидным упрямством хотел себе вернуть, после того, как вспомнил всё своё детство и часть отрочества за последние месяцы. Улыбка касается его губ, терпкая, но полная облегчения, он не знает, отчего именно сейчас он вспомнил всё: лицемерие брата, его жажду в отношении него самого, не-жизнь без своего Бойца, та встреча, неожидаемая, но нужная, важная для него и для них, как вытаскивал Соби из тяжёлого душевного состояния, чтобы он вновь улыбался. Слёзы, тёплые, бесконечные сбегают мокрыми дорожками по щекам, застилают взор, губы дрожат, это так больно, так тяжело, но радостно, тепло, что не оставил, что он рядом, что терпит его беспамятство несмотря ни на что, а ещё желание отплатить ему за эту тёплую заботу, за адское терпение, за улыбки, за картины, и прогулки. Как же много, бесконечно много он должен ему — своему родному человеку, который не позволил уйти, который остаётся рядом вопреки всему. Сердце щемит от разрываемой его беспредельной нежности, и хочется сделать что-то, как-то дать понять, что теперь будет по-другому. Всё будет по-другому. И Сеймея они смогут остановить, в конце концов, должен же он быть человеком, чтобы понять простые истины жизни. Рицка останавливается в проёме ширм, наблюдает за ним и, не выдержав своего желания коснуться его, бесшумно подходит к Соби со спины, но тот ожидаемо оглядывается и едва заметно улыбается ему: — Как спалось? — кисточка аккуратно опускается на подставку, что стоит на столе. — Хорошо, — голос отчего-то дрогнул, а парень осторожно прижимается к спине мужчины, обхватывая его за талию и утыкаясь носом в изгиб тёплой шеи. — А ты, смотрю, уже практически закончил её. Красиво получилось. Как назовёшь? — Спасибо, Рицка. Надеюсь, заказчику она тоже придётся по душе. «Далёкие и близкие», — Соби мягко разводит его руки в стороны и поворачивается к нему, взволнованно заглядывает в тёмный аметист, замечая покрасневшие веки. — Почему ты плакал? — Да так, ерунда, — легко пожимает плечами Рицка, отводя взгляд в сторону и тихо, незаметно вздыхая от того, что Соби так и не обнял его в ответ. — А название подходящее. — Рицка, — в голосе слышна непреклонная обеспокоенность, да и сам мужчина заметно разволновался. — Ну что — Рицка? Поплакать нельзя мне, что ли? — вздыхает парень и подаётся вперёд, утыкаясь лбом в грудь Бойца, прикрывая ресницы. — Может, я оплакивал проведённое впустую время. — Рицка? — с непониманием и волнением глядя в любимое лицо. — Двадцать шесть лет Рицка, — парень обнимает мужчину, чувствуя, как родные руки невесомо ложатся на плечи, обнимая в ответ. — Я у тебя в долгу, неоплатном. — Глупости, Рицка. Ты ничего мне не должен, — тихо фыркает Соби, привлекая Рицку ближе и касаясь губами тёмной макушки, приминая пряди волос. Это он сам в неоплатном долгу перед Рицкой. — Должен и не спорь. Тем более после такого, — горечь напополам с сожалением сквозит в голосе, отчего Соби слегка отодвигает его от себя и заставляет поднять голову, чувствуя по Связи ворох налетающих друг на друга чувств и понимая без слов всё. — Знаешь, лучше бы и половину того, что вспомнил, не вспоминал бы, — Рицка усмехается, опускает голову и прижимается к Бойцу ещё больше, будто хочет спрятаться от пробудившихся воспоминаний в его объятиях. — Но хорошо, что я вспомнил самое главное. — Теперь ты понимаешь моё непреклонное желание, — такая горечь на губах, в словах, в мыслях, и какая-то обречённость, только руки уже не могут отпустить его, слишком хорошо от того, что Рицка настолько близко, настолько рядом. — О чём ты? — Я тебя люблю. Мы вместе, — Рицка опять вскидывает голову и со всей серьёзностью вглядывается в штормно-синие глаза, в которых застыла нерешительная надежда. — И я смогу, теперь смогу тебя защитить от всего. В первую очередь от Сеймея. Мужчине кажется, что происходит что-то нереальное, и он не до конца верит происходящему, хоть и видит в любимых глазах тёплый ответ, на который в душе поднимается вихрь разных чувств и ощущений. — Ох, Рицка… Я люблю тебя, — только вот слова сами рвутся наружу, и Соби, опустив голову, зарывается лицом в его плечо, чуть ли не переламывая в пояснице от крепких объятий. — И не надо меня защищать. Это моя прерогатива. Тем более что Сеймей нас никогда теперь не тронет. — Я знаю, поэтому и говорю, что должен тебе, — Рицка улыбается и целует Соби в макушку, поглаживая тёплыми ладонями по плечам и спине. — Почему ты так считаешь? — А ты видел его за всё это время? — тихо спрашивает Соби, млея от прикосновений Рицки, таких желанных, таких нужных, таких долгожданных, и с трудом выталкивает из себя два слова: — Он… мертв. — Нет, но… То есть? — Рицка теряется от его слов, догадка встаёт перед глазами и от неё становится… не больно, просто горько. — Соби! — Не я причина смерти Возлюбленного, — мужчина поднимает голову и смотрит в глаза Рицки прямо и открыто. Честно. — Но тогда… — и Рицка чувствует, что Соби не лжёт. Да и смысл ему врать теперь? Связь не может лгать, это не в её природе. — Я не знаю, Рицка, — вздыхает он, ласково взъерошивая ладонью чёрные пряди. — Но он бросился под поезд. Это всё, что мне известно. Рицка ничего не отвечает, только вновь прижимается к Бойцу, утыкается носом в тёплое плечо. Он не знает, хорошо ли, плохо ли то, что он ничего не чувствует по отношению к старшему брату, которого уже нет в живых, только какое-то смутное облегчение от самого факта его смерти. Но его это не пугает. Главное, что они с Соби живы, что он всё вспомнил за эти месяцы, и в будущее теперь можно смотреть открыто, раскованно, без боли, отчаяния и не проходящей апатии. И что бы ни было впереди, он верит, вместе они со всем справятся.

Эпилог

Чёрный байховый чай медленно остывает в прозрачной, как дождевая капля, чашке, играя оттенками тёмного красного, рядом лежит разломленная на кусочки плитка горького шоколада. Не любит он сладкого, что ж поделать. Зелёные глаза неотрывно наблюдают за ними, с каким-то успокоением отмечая то незначительное изменение, произошедшее в Паре. Он едва заметно улыбается, видя, как Рицка о чём-то эмоционально спорит с Агацумой. Вот ведь подобралась Пара. Один другого стоит, да ещё как. Он до сих пор помнит, каким был Рицка после того известия о смерти Чистого, да и после, когда Сеймей забрал его ушки. Если Рицку он понимал и понимает, то старшего Аояги он не может понять и по сей день. Его зацикленность на младшем была безумной, болезненной страстью, которую он не мог контролировать, а возможно, даже и не хотел. И за что ему только досталась такая Жертва? Вопрос риторический, но он знает на него ответ, они стоили друг друга как Системные, чего уж тут говорить. Он, конечно, любит поглумиться над кем-нибудь, но не до убийств, как это любил делать Сеймей. Только всё равно ведь пришлось… Нисей прихватывает чашку и прихлебывает несладкий чай, довольно прищуриваясь. Скоро должен подойти сенпай, и он надеется, что тот вновь не опоздает. Давненько они с ним не сидели в этом уютном кафе. А еще Нисею безумно хотелось, чтобы Мимуро их увидел. После всего, что тянулось столько лет и прервалось благодаря ему. Нисей не хочет хвастать, ибо хвастать тут нечем, но хочет, чтобы, наконец, перестали судачить обо всём этом, о самой ситуации, о них, о его бывшей Жертве и о нём самом. А, может, просто хочется не ощущать свою вину. В конце концов всё только выиграли от этого. Ресницы прикрыты, а перед внутренним взором расцветают воспоминания, яркие, порой болезненные, жестокие, алчные в своей жажде и ненасытности, те, о которых не хочется помнить, но они всё равно преследуют, не давая покоя. Он не помнит всё в точности до мелочей, но гулкие, яркие отголоски собственных эмоций захлёстывают пустоту замерзшей души. Поначалу было интересно и забавно — приключения, погоня, вызовы и так далее по списку, но юность проходит, становишься не просто Взрослым, а — повзрослевшим, и приходит тихое, обыкновенное понимание всего, чего натворил по незнанию, по глупости и даже наивности. А следом за осознанностью приходит и разочарование в мире, в людях, в самом себе, и попытка исправить то, что уже есть. Только вот попытка не получилась. Сеймей вытворил такое, от чего у него впоследствии были не проходящие кошмары напополам с бессонницей. Убить Безлунных — это ладно, Нисей видел смерть одной, незнакомой ему Пары, и то это было случайностью, но здесь — этот приказ Агацуме… да и приказ ему самому — верх того, что мог приказать Возлюбленный. Тогда Нисею подумалось, что его Жертва — психопат, в чём, собственно, и подтверждали последующие годы его мытарства и бесконечного одиночества рядом с Аояги. Только вот Сеймей не остановился на этом. Нет, Нисей, конечно, догадывался, что тот повёрнут на младшем, но что бы так… Нисею всегда искренне было жаль Рицку. Но разумные доводы, с которыми он обратился к Жертве, не принесли ничего, кроме бесконечной боли не только Рицке, но и ему самому. И всё это, наверное, продолжалось бы по сей день, если бы малой не нашёл Агацуму и не ушёл с ним. Правда, долго их счастье не продлилось. Жизнь такая странная вещь — то даёт, то отбирает, да ещё в такой последовательности и таком темпе, что попросту не успеваешь за этой адреналиновой встряской. О, он хорошо помнит перекошенное лицо Сеймея, когда тот узнал, что сделал Рицка, и, естественно, помчался возвращать его. Только вот не успел. Рицка оказался при смерти, и если бы не Агацума с его настойчивостью, то ещё неизвестно, что было бы. Сеймей тогда рвал и метал, угрожая его укокошить, не посмотрев, что по этому поводу после всего думал бы Рицка. А после… — Прощай, Возлюбленный… Звёздная тьма, лёгкий толчок в грудь Жертвы, удивлённый и непонимающий взгляд вишнёвых глаз, ослепительный свет быстро приближающихся фар, стук колёс и застывшее время. Нисей вздыхает, длинные ресницы трепещут и позволяют взгляду устремиться к окну, за которым медленно падают снежинки и тают, не долетая до мокрого асфальта. Он не сожалеет о том, что сделал тогда. Ведь стало лучше. Для всех. И в первую очередь — для него самого. Нисей никогда не думал, что свобода будет значить для него так много. Но… она значит. Она важна. Несмотря на Силу, Пару, Связь. Даже таким как они нужна свобода, может и не абсолютная, абсолютного вообще ничего в этом мире нет, но своя, личная, без притязательств со стороны другого, нужна, необходима как воздух. Взгляд зелёных глаз вновь блуждает по уютному кафе, вглядывается в улыбчивое лицо Чистого Бойца, на губах которого играет лёгкая беззаботная улыбка. Нисей вздыхает, подпирает рукой подбородок, смотрит на них и думает о том, что они всё равно со всем справились. Должны были справиться. Иначе и быть не могло. Тогда для чего вообще всё это происходило? — Привет, Нисей. Долго ждал? — чуть запыхавшийся, с лёгким румянцем на щеках от холода приветствует его опоздавший Мимуро. — Нет, не долго. Присаживайся, сенпай, — отвлекаясь от Агацумы и младшего Аояги, улыбается тому Нисей, встряхнув своей роскошной шевелюрой и вдруг со всей остротой почувствовав, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается.