Разомкнутый круг

Дом встречает его отчуждённой, непривычной и расслабленной тишиной. Лёгкость созерцательности. Он только вздыхает с неприятием этого спокойного умиротворения, что витает в воздухе, и поднимается в свою комнату, чтобы в следующую секунду распахнуть шкаф, оглядеть, выбирая, которые из вещей, документов и всего прочего ему понадобятся в другой, новой жизни, где не будет места брату, его Бойцу, Системе, острой боли, горького отчаяния и бесконечной безысходности. Он осознал это только сейчас — то, насколько он устал от этих не приносящих ничего хорошего чувств, ощущений, не-отношений, одинокого существования рядом с людьми, что ему совсем не нужны и которым он тоже не слишком уж нужен. Он хочет, желает, жаждет жить полноценной, яркой, радостной жизнью, наслаждаться ею в полной мере, впитывать в себя и отдавать тёплое счастье, любить и быть любимым, желать и быть желанным без страха, без вины, без боли. Но он понимает, что этого нелегко будет достичь, нелегко будет противостоять Сеймею, своему слепому страху за Соби, своей неумолимой жажде быть только с ним, уберечь от холодной ненависти и безумного вожделения Возлюбленного их обоих. Улыбка касается его губ, когда в недрах вещей в одной из коробок он обнаруживает старенькую синюю раскладушку, и он медленно проводит по ней кончиками пальцев, а затем прижимает к груди, как самое драгоценное сокровище. Перед закрытыми веками проносятся яркие, живые и тёплые воспоминания и отчего-то хочется плакать и улыбаться, искренне, с нежностью и умилением. Он лёгким движением стирает выступившие солёные капли с ресниц, прячет в карман сотовый и продолжает собирать и складывать необходимые вещи в небольшой чёрный чемодан и спортивную сумку. Когда все вещи и нужные книги уже практически были упакованы, его заставляет поторопиться и спрятать приготовленные сумки за дверью шкафа, схватить несколько книг, раскрыть, расположив на столе и успеть напустить на себя задумчивое сосредоточение на одной из них, хлопнувшая внизу входная дверь. Он с ходу вчитывается в текст, полностью отгораживаясь от пространства вокруг, стараясь не замечать шагов по лестнице, тихий скрип половиц и лёгкий толчок в приоткрытую дверь. — Рицка, ты дома, — констатация неприкрытого ни чем факта. Сеймею кажется это странным — брат ведь за последние месяцы своей работы и учёбы не приходил домой посреди недели, да ещё и днём. Но увидев, как он перелистывает страницы разложенных перед ним книг, успокаивается и отметает в сторону не прошеные мысли о странности его прихода. В конце концов это и его дом тоже, и даже в первую очередь — его. — Здравствуй, Сеймей, — Рицка мельком бросает на него взгляд и вновь возвращается к книге. Внутри всё леденеет от негодования, от непонимания его поступков, от закипающей ярости и неконтролируемого раздражения на него. Он и не знал, что может испытывать всё это, эти чувства, такие яркие, горячие, неистовые, едва сдерживаемые, чтобы не выплеснуть всё разом, сейчас. — Ты останешься сегодня? — он подходит к младшему, любимому, столь необходимому, опускает тёплую ладонь на упрямые чёрные волосы, ласкает их пальцами. Неизведанная для самого себя нежность, тихое излияние изощрённой в своём извращении любви. Но Рицке тяжело от его прикосновений, от его неприятной, ненужной ему ласки, он перехватывает его руку, отодвигается от Возлюбленного, отгораживается от него книгой, пробегая глазами по чёрным строчкам иероглифов. — Я заехал за книгами и необходимым материалом по диссертации, сейчас найду всё нужное и поеду на кафедру к профессору. — Значит, не останешься, — Сеймею хочется, чтобы брат почувствовал его желание, его волю в отношении себя, сдался его напору, прекратил это глупое сопротивление, но его желание жестоко, прежде всего, по отношению к нему самому. — Помни, ты — мой. — Я знаю. Сеймей, ты мог бы мне сейчас не мешать? Я и так уже запутался в своей собственной работе, — он захлопывает книгу, откладывает её на стол. — Но мне не хочется бросать всё на полпути. — Разве я мешаю тебе, Рицка? — он предпринимает новую попытку прикоснуться, но получает в ответ колючий разраженный взгляд фиалковых глаз. — Не трогай меня! Подозрения вновь поднимаются чёрной волной, и хочется рычать от глухой ко всему яростной ревности. — Кто он? Кто тот, из-за кого ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе? — голос вкрадчивый, подчиняющий, настоящая Жертва, подлинный Хозяин, Король положения. — А я и раньше не хотел всего этого, — с какой-то раздражительной отрешённостью и бесстрашием. Просто устал. — Что? — он не понимает, не желает понимать, что брат сказал только что. — Но ты ведь никогда… — А ты никогда не хотел ни слышать, ни слушать, — неоспоримый факт и ком встаёт в горле от горечи, от осознания всего неизбежного в прошлом. — Я много раз просил тебя остановиться. Много раз просил не начинать. Но тебе же нет необходимости прислушиваться к желаниям других. — Ты… говоришь странные вещи, Рицка… — он хочет сказать что-то ещё, но его прерывает мелодия телефона, и он резче, чем, возможно, того хотелось бы, отвечает на звонок. — Да. Что? Нет. А завтра нельзя решить этот вопрос? Да. Хорошо. Телефон исчезает в недрах кармана, и он хмуро смотрит на Рицку, что опять ушёл с головой в книгу. — Я всего лишь хочу, чтобы ты был рядом, был на моей стороне, но вместо этого получаю в ответ лишь твоё равнодушие и отчуждение. Что ещё нужно мне сделать, чтобы ты, наконец, понял, что ты необходим мне, что я люблю тебя? Рицка вскидывает голову и всматривается в напряжённое лицо брата, чувствуя, как внутри бушует шторм разорванных в своей сути чувств. — Может, просто не мешать мне жить так, как я того хочу. Ведь истинная любовь проявляется именно так, — ему до безумия хочется курить, хочется, чтобы Сеймей ушёл, хочется вырваться за пределы этого дома, этой клетки и оказаться на свободе, и вдохнуть полной грудью свежий морозный воздух. — Это бессмысленный разговор, — фыркает Возлюбленный. — Ладно. Сейчас, видимо не то время, обсудим всё в нормальной обстановке, а не на бегу. Мне некогда с тобой спорить по данному поводу, тем более что много неотложных дел. Сеймей покидает комнату, негодуя по поводу того, что приходится возвращаться на работу, что разговор с братом так и не пришёл к логическому концу. Рицка ничего не отвечает, чувствуя, что что-то переменилось в нём самом с этим вызовом брату, этим желанием донести до него неоспоримую истину и быть услышанным в кои веки — впервые, и, глядя безучастным взглядом на уходящего Возлюбленного, с облегчением выдыхает, когда только слышит громкий хлопок ни в чём неповинной двери. И только теперь замечает, как был напряжён всё это время, как сковало судорожной болью спину, как тяжело дышать и как темнеет в глазах, что он едва успевает схватиться за край стола, чтобы не упасть, а медленно опуститься на пол и вздохнуть — раз, второй, третий, и почувствовать лёгкую невидимую вибрацию вокруг себя. Мыслей в голове нет, только блаженная пустота, хоть он и не терял сознания, но ощущения именно такие. Он полностью приходит в себя спустя некоторое время, осторожно поднимается на ноги, вытаскивает телефон, чтобы посмотреть время, вызывает такси, убирает книги на полку и, вытащив сумку и чемодан из шкафа, спускается по лестнице, чтобы навсегда покинуть дом, который он никогда не называл своим. Такси везёт его по заснеженным улицам города, по тротуарам которого спешат куда-то люди, погружённые в свои заботы. Он думал о том, стоит ли оставлять записку для Возлюбленного, но в самом конце рука смяла листок, и он убрал его обратно в карман, чтобы выбросить где-нибудь по дороге. Он не хочет, чтобы брату было легко, он не хочет, чтобы им было плохо от того, что Возлюбленный предпримет в их отношении. Не для этого он стремиться избавиться от всего, что бы помешало им быть вместе, не для этого он вытаскивал Соби из лап чёрного безразличия, не для того он освободил его от Связи, от Имени, чтобы всё вернулось на круги своя. И всё, что он делает сейчас — только для него. Для Соби. Он желает видеть его счастливым. Соби заслуживает быть счастливым. Машина останавливается около пятиэтажного дома в несколько подъездов, просит таксиста задержаться, чтобы успеть добраться до университета после того, как оставит вещи в квартире, которую он нашёл на выходных. Этот дом похож на тот, в котором жил Соби, только находится в другом районе. А когда этим утром Рицка увидел квартиру, то очень обрадовался. Она находилась на последнем этаже, была обшита деревом, только комната была больше, и её можно было разгородить на две поменьше — одна пойдёт на спальню, в другой будет небольшая студия для него; а кухня с ванной были отгорожены, да и балкон был не один, а два. В нём поселилась уверенность в том, что Соби обязательно понравится эта квартира, так похожая и не похожая на его прежнюю. Оставив сумку и чемодан, Рицка быстро сбегает вниз по лестнице, чтобы вновь забраться в такси и постараться не опоздать на встречу с профессором, который ведёт его диссертационную работу. Встреча с профессором затянулась до вечера, они спорили до хрипоты в вопросах по методологии психологических приёмов и навыках, выдвигали гипотезы, одна похлеще другой, то соглашаясь в их верности, то опровергая. В итоге сошлись на том, что стоит провести ряд экспериментов и на их выводах уже строить что-то стоящее. Рицка вернулся на съёмную квартиру уставший, но довольный. Быстро заварил себе лапшу, которую купил по дороге с кучей других продуктов, налил в кружку кофе, и, ожидая, пока лапша заварится, думал о пролетевшем сегодняшнем дне, о том, как отреагировал на его слова Сеймей, и как это можно будет использовать в том случае, если он до них все же доберётся. А он и доберётся, вдруг понимает Рицка, ведь Сеймей никогда не оставлял дела, которое ему интересно. Но он не позволит, не смеет позволить произойти этому. Рицка ёжится, словно в комнате стало прохладно, нервная дрожь раз за разом прокатывается по напряжённому телу, будто оно уже предчувствует исход всего, он обхватывает свои плечи руками и замечает, насколько сейчас ему не хватает Соби, просто его присутствия, взгляда, голоса, тёплых рук, его объятий, его спокойствия и невозмутимости. Он вздыхает, с какой-то безнадёжностью понимая, что от этой зависимости лекарства не найти, да он и не согласился бы на него, ведь от любви лекарство не нужно. Необходим только человек, любимый, важный, родной, рядом, сейчас и всегда. Улыбка медленно появляется в уголке его губ, он в ожидании того, что случится завтра, того, как они проведут этот особенный для них день. Завтра он навсегда заберёт Соби из стен тюремного заключения. Завтра их жизнь изменится, совершит крутой поворот, и параллельные совсем пересекутся, чтобы быть нераздельной прямой. Одинокий вечер нагоняет ненужные, беспроглядные мысли, образы, о которых не хочется думать, и Рицка, поужинав и почитав книгу, укладывается спать, чтобы забыться беспросветным сном, чтобы мысли не носились, как рой перепуганных птиц, чтобы дать себе отдохнуть и подумать обо всём уже на свежую голову. Взгляд прячется под трепещущими ресницами, тёмный, обжигающий, губы, горячие, влажные, скользят по бархату кожи, и неумолимые пальцы дарят нескромные ласки, заставляя задыхаться и хрипло стонать, умоляя не останавливаться. Рука задевает возбужденную плоть, и ресницы распахиваются, нехотя заставляя встретиться взглядом с бушующим морем, успеть заметить слабую улыбку на искажённом удовольствии лице и неспешно продолжить начатое, почувствовав, как родные руки скользят по его телу в ответ, притягивая ближе к нему, приневоливая сдаться этой сладкой агонии и вынуждая задыхаться наслаждением, и шептать что-то, о чём-то, нескромно, откровенно. Мокрые от удовольствия ресницы размыкаются, чтобы увидеть, впитать, вобрать его образ в себя, в свою память, чтобы не забыть, ни теперь, ни потом, чтобы осознать, что ему хорошо, хорошо именно с ним. Но он задыхается в крике, глухом, надрывном, он не ожидал, не думал, не знал, а прищуренные глаза брата только подтверждают догадку, загоняя его в тёмную агонию отчаянности, безвыходной безнадежности. Он мотает головой, пытается вырваться, но уверенные руки не позволяют этого, и вкрадчивый шёпот уговаривает его уступить, сдаться уже и посмотреть, что может из этого выйти. Тёплые губы целуют лицо, сбирают горячие солёные капли, лгут, заставляя поверить, открыться, чтобы пала стена, что разделяет их так долго, и он, устав бороться, размыкает веки, в немом удивлении вглядываясь в такие неправильные, но до боли знакомые черты собственного лица. Он-другой с печалью в глазах улыбается ему, оглаживая кончиками пальцев его мокрую от слёз щёку… и Рицка просыпается от собственного крика, дрожа, но не от холода, стараясь успокоить разбушевавшееся от сна сознание. Прийти в себя ему помогает холодная вода, кружка горячего кофе и горечь табака. Он больше не сможет уснуть, он отвык от таких вот не-кошмаров, но снов, странных в своей сюрреалистичности, отвык в объятиях, тёплых, сильных, умиротворенных. Он неуловимо улыбается, чувствуя своё непреодолимое желание быть сейчас рядом с ним. И до утра проводит время за книгой и парой-тройкой сигарет, чтобы не думать, не знать к чему вообще приснился этот дикий в своих образах сон и не поддаться своему желанию сорваться тут же, немедленно, и стоять в немом ожидании такой нужной встречи. Снег заметает вьюгой, рвётся ввысь тяжёлого неба, но в машине тепло, и он наблюдает эту неравную схватку льда и ветра молчаливо и отрешённо. Подъехав к воротам тюрьмы, он просит шофёра подождать и заходит во внутренний дворик, замечая, что навстречу ему идёт Соби, облачённый в осеннее пальто. Рицка только вздыхает, не понимая, отчего мужчина не надел куртку, которую он привёз до этого, специально оставив для него. Хрустальные хлопья медленно опускаются на светлые волосы, делая их темнее под холодной влажностью, заставляют обрамлять тонкими линиями бледное лицо. Мужчина идёт, чуть запрокинув голову и ловя лицом, губами, ресницами пушистые хлопья, и вдруг ощутимо вздрагивает всем телом, чувствуя на себе взгляд. Шаг становится неторопливее, и он медленно опускает голову, встречаясь глазами с тёмным аметистовым взором. Напряжение ощущается так явственно, что хочется протянуть руку навстречу, но оба не осмеливаются и только обмениваются лёгким кивком головы. — Соби. — Рицка. И слов не хватает, и глаза говорят вместо губ, на которых медленно проступает едва заметная улыбка в ответ, и пальцы сильнее впиваются в ремень сумки, в которой лежат его те немногие вещи, которые когда-то забрали у него при досмотре, равно, как и другие вонзаются в ключи и мобильный, прячась в карманах чёрного драпового пальто. Снег кружит над ними стаями ярких в своей белизне бабочек, декабрь в своём холоде обрушивает на них шкальный ветер, но они не замечают изменчивой в своей сути погоды, молчаливо шагая рядом к яркой в своём цвете машине, что стоит в ожидании того, чтобы навсегда позволить им покинуть чуждое, грязное место несвободы. Тихо играет радио, они не близко и не далеко, только совсем не смотрят друг на друга, и руки всё так же спрятаны в карманах, и только едва заметные вздохи срываются с губ, да мысли, сложные, долгие, бродят в голове. Встреча вышла немного не такой, какой они оба ждали, получилась более… равнодушной, что ли. Но от этого в душе каждого не стало более безразлично, опустошённо, наоборот, усилилось ожидание того, когда они, наконец, смогут остаться одни, когда не будет шума колёс и навязчивой, раздражающей музыки, когда можно будет открыто коснуться друг друга, отдавая свое тепло другому, важному, необходимому. Пальцы разжимаются, нет сил сдерживаться, хоть ну чуть-чуть, незаметно, украдкой, только коснуться и всё, этого хватит на сейчас, и ладонь плавно скользит по шероховатости обивки, внезапно встречаясь с другой ладонью, так же чуть подрагивающей, как и собственная, и позволяя пальцам переплестись самыми кончиками. Улыбка касается упрямо сомкнутых губ и глаза безучастно глядят на поток машин за стеклом. Долгая дорога домой по заледеневшим тропам реальности, непреодолимое желание согреться, вобрать в себя его тепло, спокойствие, уверенность, в его взгляде, руках, объятиях; и дрожащие пальцы, и неловко выпавший ключ из рук, и туго повернувшийся замок в двери. Они так и не заговаривают, только Рицка ловит его удивлённый, немного растерянный взгляд. Соби не может не задохнуться от увиденного, от того, насколько эта квартира похожа на его, не может не оторопеть от того, что Рицка выбрал именно такой вариант, такую планировку, такой дизайн. Значит, ему нравилось, ему было хорошо там, где он жил, было хорошо с ним, в его доме, в его компании, и от этого в груди разливается болезненное тепло, щемящая нежность и тянущая, морозная грусть. Они снимают пальто, разуваются, не глядя друг на друга, словно боятся разрушить что-то важное, значимое для обоих неосторожным словом, взглядом, движением. Рицка умудряется незаметно исчезнуть, пройдя на кухню, оставляя Соби одного, чтобы не смущать, чтобы он свыкся, освоился в новом доме, привык к той мысли, что они неразрывно будут вместе, нерасторжимо рядом, теперь и всегда. Рицка хотел этого, но до сих пор не был уверен, не уверен и сейчас, что Соби хочет того же. Но озвучить волнующий вопрос отчего-то тоже не может. Он шуршит шелестящей обёрткой, насыпает заварку в небольшой фарфоровый чайник, ждёт, когда закипит вода, вглядываясь безучастным взглядом в светлое окно, за которым неостановимо валит снег, и ощутимо вздрагивает, когда сильные, ласковые руки обвивают его талию, и Соби мягко опускается подбородком на его плечо, будто невзначай касаясь тёплыми сухими губами его шеи. Рицка не знает, что сказать, что сделать, и начинает перебирать пальцами тонкий фарфор чашек, теребить блюдце со сладостями, сдерживая готовые сорваться с губ вздохи. — Сейчас чай будет. Или ты хочешь кушать? Если хочешь, то я чего-нибудь приготовлю. Ты только… Слишком торопливо, немного невпопад, он и сам понимает, слыша, как дрожит, сбивается с привычной тональности собственный голос. — Чшш… Не суетись, — вновь тронуть губами мчащийся пульс в плавном изгибе, сомкнуть руки ещё больше, плотнее, прижать к себе, чувствуя грудью гулкие удары его сердца, накрыть рукой его пальцы, остановить его хаотичные движения, мысли, окружить собой, своим теплом, своей нежностью. — Спасибо, Рицка. — Соби… — неслышный шёпот, и губы, сухие, горят, дрожат, и ресницы сами закрываются, он всем телом чувствует синхронный ритм их сердец, ощущает пылающую сухость его губ на своей коже, и дышать становится в раз нечем. — Я не понимаю… Не понимаю, чем заслужил тебя, Рицка, — объятья становятся крепче, мужчина утыкается лицом в его спину, тепло приникает губами между лопаток, и парня встряхивает от его горячих губ над тонкой тканью футболки, от его севшего голоса. И хочется развернуться, не для того, чтобы прекратил, а чтобы заглянуть в его глаза, сказать, что думает, пока мысли совсем не выветрились из головы, и тронуть поцелуем его губы, ведь так важно, нужно, необходимо, он слишком соскучился, по его глазам, рукам, губам. Но Соби не пускает, не позволяет, зарывается носом в тёмные пряди на затылке, шумно вздыхая, ожидая ответа, надобного, значимого. — Тем, что это ты. Голос хриплый, неузнаваемый, он шумно сглатывает, перед закрытыми глазами расплываются разбегающиеся рябью алые тусклые круги по чёрной воде, и он не понимает, то ли он сам повернулся, то ли Соби сам его развернул к себе, но горячее дыхание опаляет губы, ресницы дрожат и приподымаются, позволяя встретиться взглядам и утонуть в пульсирующей глубине расширившихся зрачков, не заметив цветастой радужки. — Я люблю тебя, — не заклинание, не слова, что говорят, чтобы заманить в свои сети, ежесекундная необходимость, глубинная суть их бытия, что летит по венам горячим потоком. Не сдержаться, выдохнуть и прильнуть к губам, таким сухим, жарким. Поцелуй жадный, ненасытный; губы неистово льнут друг к другу, вызывая сладкую боль от едва заметных, но жгучих покусываний, влажных движений скользкого языка по ним: острая, безумная надобность в этой собственнической, распалённой не на шутку страстности. Оторваться нет никаких сил, но они с трудом размыкают жаркий плен губ, чтобы глотнуть прохладу воздуха и вновь прильнуть друг к другу, касаясь горячими, вздрагивающими ладонями спины, зарываясь непослушными пальцами в волосы, цепляясь за пряди волос, скользя по тёплой коже щёк. Тронуть губами уголок рта и собрать тёплую соль на мокрых ресницах, вцепиться в его плечи, застонать на выдохе, не раскрывая глаз, и вновь искать губами его горячие губы, и впиваться в них страстным поцелуем снова и снова, до серебристых вспышек пред глазами, до глухого стона, поделенного на двоих. Тихий щелчок, раздавшийся в жаркой, напряженной тишине, и медленный, неохотный разрыв влажных губ, и тёмные взгляды, неотрывно утопающие друг в друге, и хриплый, надорванный смешок. И запоздалое вдруг смущение, и неловкость ладоней, и неуверенная улыбка в ответ; мужчина легко отстраняется от парня, поправляя пряди золотистых волос, он уже собрался с мыслями, сковал себя контролем, и аккуратно наливает кипяток в заварник. Рицка кусает губы, пряча взгляд, склонив голову, он всё ещё дрожит и никак не может унять эту непреодолимую дрожь своего тела. Мысли, разрозненные, вялые бродят, как распуганная стайка овечек, и он только усмехается этой внезапно навалившейся на него слабости. Глубоко вдыхает, чтобы затем медленно выдохнуть, собраться с силами и оттолкнуться от столешницы, поднять голову, откинув назад упрямые пряди и встретиться взглядом с Соби, но не смутиться вновь, только отвести взгляд да закусить нижнюю губу, чтобы ненароком не улыбнуться чувству непринятой мужчиной извечной несправедливости на его лице. Соби действительно раздосадован этой неудобной ситуацией, напряжён от ощущения навалившейся вдруг неловкости, чувствуя ещё не остывшую дрожь от рвущейся на волю нежности. Для него так много всего, чувств, ощущений, осознаний, открытий, желаний, что он даже теряется, стараясь не ухватиться за всё сразу, как ребёнок, который никогда не видел игрушек. Но это всё не игрушки, и он отчётливо понимает это, поэтому и старается успокоить разошедшееся не на шутку сознание и спокойно принять верное решение в отношении всего. Рицка не видит, но чувствует эту резкую перемену в Соби, эту неразрешимость правильности выбора. Новый виток чего-то нерасторжимо существенного, но суть удаётся уловить не с первой попытки, словно что-то переменилось, пошло не так, когда тюремные стены были покинуты ими. И это новое тревожит, беспокоит своей неоднозначностью, осыпает колючими песчинками неуверенности в действиях и словах. — Ты так и не ответил, — замечает он неровным, чуть охрипшим голосом. — Мне готовить или нет? — Если ты не против, то давай приготовим вместе, — Соби едва заметно вздрагивает, но поворачивается к парню и улыбается уголком губ, стараясь не выдать ни жестом, ни взглядом своих непростых мыслей. — У меня такое ощущение, что ты не завтракал. — От тебя ничего не скроешь, да? — вздыхает Рицка, улыбаясь в ответ и понимая, что он не сможет вытребовать от него сейчас ответа на незаданный вопрос, как и не сможет теперь отказаться от его тёплой заботливости и ощущения нужности ему. — А ты бы хотел?.. — встряхивает волосами и хмыкает в ответ мужчина, подходя к Рицке и, протянув руку, поправляет неукротимые жёсткие пряди. — Скрывать? — Не знаю, — честно отвечает парень, открыто глядя в тёмно-синие глаза родного, важного для него человека, вдруг явственно ощущая захлестнувшую мужчину грусть от собственного ответа. — Нет, наверное. Прости. Я… Мне приятно знать, что я дорог тебе. — Позволь мне заботиться о тебе, Рицка, — нежность в голосе отдаёт нотами какой-то безысходной, болезненной надежды, а в глазах застыло мучительное ожидание, словно сейчас он видит перед собой не его и ждёт совсем не того ответа, на который рассчитывает. — Тогда и ты тоже, — улыбка выходит невесёлой, взгляд слишком серьёзен, Рицка и сам понимает, что этот разговор слишком странен, чужд им, но необходим, как очередное, робкое в своей сути признание, трудное доказательство того, что они — вместе, как бы сложно не было. — Обещай мне, что примешь её от меня. — Хорошо, Рицка. День проходит в расторопной нежной заботливости друг о друге, таких нужных прикосновениях, ласковых взглядах, ничего не значащих улыбках, осторожных словах; они оба ощущают эту изменившуюся в своей недоступности реальность, пульсирующее натянутым напряжением время, будто обратившееся вспять и пошедшее совсем другим ритмом, звуком. Они будто по новой учатся чувствовать друг друга, слышать, осознавать обоюдные желания, стремления, обходить слишком острые углы, натыкаться и вытаскивать острые шипы прошлого. Рицка спотыкается на слове, и пальцы замирают над клавишами — он совсем не понимает, о чём пишет. Мысль не идёт дальше последнего слова, и он угрюмо вздыхает, запуская ладони в волосы, а затем потягивается, отложив ноутбук в сторону. — Устал? — лёгкий поцелуй в плечо и зажмурившиеся в удовольствии глаза. — Наверное, — кивает головой. — Как-то не думается, хотя идея всё ещё бродит в голове. — Отдохни, — Соби массажными движениями перебирает волосы на его затылке, отчего Рицка чуть ли не мурлычет от наслаждения. — Пара минут погоды не сделают. — Ага, — тихо соглашается он и выгибает шею, когда пальцы мужчины мягко, но с силой проходятся вдоль по ней и просит: — Ох… Сделай так ещё. — Так, Рицка. Пошли на кровать, — качает головой мужчина, взяв его за руку и потянув на себя. — Соби! Мне ещё, между прочим донабрать нужно. Какая кровать? — притворно возмущается Рицка, хотя и не против передохнуть от монотонной работы, и тянется к мужчине. — Вот сделаю тебе массаж, потом хоть всю ночь сиди, — улыбается Соби и тут же спохватывается. — Хотя, о чём это я? Тебе ещё выспаться нужно. — Высплюсь, не волнуйся, — улыбки не сдержать и хочется сделать что-нибудь в ответ на его заботу. И руки тянутся к нему, обхватывают шею, ладони зарываются в шёлк волос, глаза вглядываются в глаза, постепенно темнея от нахлынувших чувств, ощущений, понимания ускользающей тайны. Губы останавливаются в миллиметре от губ, желанных, горячих, любимых, а затем легко приникают к ним, срывая неосторожный вздох. Бёдра прижимаются к бёдрам — неудержимо, раскованно, заставляя задохнуться и почувствовать обоюдное возбуждение, неукротимой дрожью прокатившееся по телам. Тихий смешок в поцелуй, вскинутые, трепещущие ресницы и тёплые пальцы, вплетающиеся в волосы, забирающиеся под тонкую ткань футболок и грубую ткань джинсов. — Если я до завтра не закончу вторую главу своего диссера… — оторваться от Соби нет никаких сил, но он ещё пытается воззвать к рассеивающемуся рассудку, но без особого успеха, чему способствует ласковый шёпот дрогнувшего голоса: — Закончишь, гарантирую. Утро встречает их терпким кофе на двоих, оконченной главой, которую Рицка умудрился довести до ума, пока Соби ещё спал, и тёплыми взглядами, бросаемыми друг на друга. Уютное утро, уютная тишина, переплетённые пальцы и одна на двоих нежность. День проходит в делах, нужных, важных, для Рицки — съездить к профессору, для Соби — сходить насчёт документов и работы, поэтому разойдясь после завтрака, встречаются они только ближе к вечеру, столкнувшись в небольшом магазинчике. Соби предлагает приготовить на ужин рыбу в кисло-сладком соусе, на что Рицка чуть слышно фыркает, но в итоге соглашается, когда мужчина в красках начинает описывать, каким вкусным получится блюдо. — Завтра пятница, — Соби разбирает пакеты с продуктами, часть из которых отправляет в холодильник. — И? — Рицка ставит чайник, после морозной улицы хочется чего-нибудь горячего. — Может, выберемся куда-нибудь? — Соби оглядывается и встречается с задумчивым взглядом аметиста. — Что скажешь, Рицка? — Скажу, что у тебя хорошая идея. Можно будет прогуляться до Токийской Башни. Давно там не был, — Рицка разливает кипяток по кружкам и усаживается за стол. — Пошли пить чай, а потом будем готовить. — Значит, пойдём. Спасибо, Рицка, — улыбается мужчина, присаживаясь напротив него и притягивая к себе кружку, на что парень только чуть слышно вздыхает и просит его не благодарить. Разделавшись с рыбой и поставив её готовиться, они по очереди успевают принять душ, а после садятся ужинать, попутно выясняя, у кого как прошёл день. А потом Рицка совершает ошибку, включив свой телефон, отключенный ещё в день переезда, пока Соби вышел покурить, натыкаясь на кучу звонков от Сеймея и одну смс с неизвестного номера, но догадавшись, от кого она могла быть. «Зря ты так поступил, малой. Знаешь же ведь, что он не отступится. Он ищет тебя по всему городу. Будь осторожен». Эти слова вводят его в оледенелую оторопь, растерянное непонимание по поводу неуместной помощи, и дыхание перехватывает тяжелым спазмом, страх, застарелый, неуёмный обволакивает его всего, стискивает в своих стальных холодных объятиях, и хочется заорать, взвыть в голос, лишь бы не чувствовать этой безграничной безвыходности, непреходящего отчаяния от угрозы, что никогда не будет достигнуто то, к чему он стремился все эти месяцы. Он, конечно, знал, что эта неизбежность случится, но то, что это будет так скоро — нет, не такими темпами, не с такой дикой скоростью. Хотя, чего ещё было ожидать от Сеймея? Хорошо одно, — что Соби сейчас не видит его, а, значит, есть пара минут на то, чтобы надеть маску, такую необходимую сейчас, чтобы не догадался. Чтобы… Да к чёрту всё! Всё равно ведь поймёт, Рицка уверен в этом. Тяжело, но попросту необходимо рассказать ему обо всём, только так можно будет защитить их будущее. Решение не из лёгких, он и сам понимает это, но решить нужно, иначе они сдадутся без права на своё, личное счастье, вернее, сдастся он сам, а Соби — Соби последует за ним, только он не смеет, не вправе допустить этого. Неимоверно хочется курить, и Рицка, вздохнув и спрятав вновь отключённый телефон в карман, отправляется на балкон, накинув на плечи пальто, видя, что Соби уже поворачивается, чтобы зайти в комнату. Он неуверенно улыбается ему, молча забирая пачку и зажигалку из его рук, а мужчина, словно почувствовав что-то, чуть заметно хмурит брови. — Рицка… — Соби замечает, как напряжён парень и как пытается скрыть это. — Я курить, — спокойно, слишком спокойно, как затишье перед бурей. — Заходи в дом. Не мерзни. — Будешь чай? — он подыграет ему, позволит самому решить — рассказывать или нет, он не намерен его заставлять, требовать от него что-то, хоть и видит всё и понимает. — У нас к нему есть булочки с марципаном. — Давай, — разойтись на пороге, соприкоснувшись телами, закрыть дверь и глубоко вдохнуть морозный воздух, чтобы успокоиться, привести в порядок мысли и принять такое тяжёлое для них обоих решение. Он должен рассказать ему обо всём, о Сеймее, о том, что именно Возлюбленный забрал его ушки, о предостережении Нисея, но тревога, неуёмная, дикая распаляет его страх, глухой и острый. Он выдыхает горький дым, что тут же развеивается в стылом морозе тёмного вечера, сигарета истлевает в пальцах, а он никак не может совладать с нервной подспудной дрожью. Когда он заходит на кухню, то его уже ждёт кружка тёплого чая, подогретые булочки и спокойный взгляд Соби. Мужчина ни о чём не спрашивает, и Рицке становится неуютно под его понимающим взором. Холодные пальцы обхватывают края кружки, согреваясь, Рицка молчит, уставившись ничего не значащим взглядом в стену, он не знает, как начать этот трудный в своей сути разговор. Соби тоже молчит, видя, что Рицка озадачен чем-то, о чём, возможно, не хочет говорить, и чувствует, как наступившая тишина обволакивает со всех сторон и становится трудно дышать, но через несколько минут её разбивает тихий голос Рицки: — Я не знаю… — протяжный вздох и метнувшийся в сторону мужчины взгляд. — Рицка? — он видит в его глазах нерешительность, панику и что-то, чему не может дать названия. Соби мысленно перебирает варианты того, что могло произойти за несколько минут, пока он был на балконе, но никакой стоящей идеи не приходит. — Что случилось? — Я… Мы… — он прикрывает ресницы, будто это поможет ему высказаться, но от этого становится еще тяжелее, муторнее. — Я не хочу тебя потерять. Соби, встав со своей табуретки, подходит к Рицке и мягко привлекает к себе, заставляя уткнуться лицом в свой живот. — Разве есть причина, по которой ты можешь потерять меня? — он спрашивает спокойно, ласково перебирая тёмные пряди, ощущая, как он вздрагивает, но не отстраняется, всё крепче обвивая руками его талию. — Есть. Немного глухо, не справившись с дыханием, и сердце несётся так, будто он преодолевает стометровку. — Рицка, — Соби ждёт, когда парень вскинет голову, но Рицка упрямо прячется в его объятиях, и мужчина чуть наклонившись, тихо говорит: — Я всегда буду с Рицкой. — Но он же… Он же… Не хочу!.. — его бьёт неостановимая дрожь, пальцы замертво вцепляются в ткань чёрной футболки на спине мужчины. — Рицка, расскажи мне, — тихо просит Соби, мягко оглаживая его спину в попытке успокоить, и ждёт. — Да убьёт он тебя! А я… Я не смогу без тебя. Понимаешь? — Рицка вскидывает голову и в упор смотрит на мужчину. — И кто меня должен убить? — Соби понимает, что паника у Рицки обоснованная, иначе он бы не говорил обо всём так. — Рицка? — …Сеймей. Я не знаю, что мне делать. Что нам делать, — тихий не то всхлип, не то вздох, в голосе ноты тревоги. — Он же… не остановится ни перед чем. А я не хочу тебя потерять. — Не потеряешь, Рицка. Не думай об этом, — Соби мягко приникает губами к его макушке. — Только назови причину, из-за которой он хочет меня убить. — Он… — вдох глубокий, как перед прыжком в воду. Страшно и тяжело, но сказать необходимо, иначе он никогда… — Это он забрал мои ушки и считает, что я принадлежу ему. А я ушёл, не сказав ничего. И если он увидит тебя со мной… Соби… Тишина обрушивается на них, как шквальная волна, дрожащая, звенящая мириадами серебристых колокольчиков. Рицка чувствует под руками его напряжённое тело, кусает губы, понимая всё до последнего вздоха, ведь он знал, знал, что будет именно так, таков будет итог их разговора, но разве смолчать было бы лучше? — Соби? Молчание в ответ, и только более крепкими становятся объятия тёплых, сильных, родных рук. — Соби, вслух, пожалуйста! — не выдерживает Рицка. — Соби, не молчи… — А что тут скажешь, Рицка? — тихо отзывается мужчина, сдерживая охватившую его холодную жестокую ярость. — Мне хочется уничтожить Возлюбленного. Желание расправиться с бывшей Жертвой захлёстывает так, что он едва сдерживает себя. Но голос Рицки отрезвляет, успокаивает, позволяет отрешиться от этого желания, собраться с мыслями. — Нет! Не стоит он того, чтобы становиться убийцей, — категорично качает головой парень, удерживая Соби на месте и не давая сдвинуться с места. — Нужно что-то предпринять такое… — Прости. Но мне больно за тебя, — Соби мягко разводит руки Рицки в стороны и опускается на колени, обхватывает ладонями его пальцы, целует их, согревая своим дыханием, прячет горький взгляд под ресницами. — Прости, что не смог уберечь тебя. Прости, что думаю об этом. Прости. — Хватит, Соби, — Рицке самому больно от всей этой ситуации, больно от своих и его слов, больно от осознания, что он причинил ему боль своими словами, своим прошлым, которое преследует его, не отпускает, как бы он не старался перелистнуть страницу своей жизни и начать с нового листа. — Прекрати. Не ты начал это, а он. Ему и извиняться. Да и мне тоже. — Я люблю тебя, Рицка. Он откидывает голову и вглядывается в грустно-тревожное лицо своего любимого Рицки, силясь улыбнуться, но улыбка выходит натянутой, горькой, и Рицке кажется, будто он захлёбывается морской водой, настолько вымученная она в своей терпкости. — Я знаю. И тоже люблю тебя, — вздыхает он, поднимая руку и опуская её на макушку, от которой разбегаются светлые волосы. — Прости. — За что? — его взгляд внимательный, ласковый, и от этого почему-то хочется разреветься как маленькому. — За то, что пришлось рассказать. Тебе ведь… — вздыхает, отводит взгляд в сторону, — неприятно было это слышать, я знаю. Только вот что делать со всем этим… — Рицка… какой же ты у меня сильный, — Соби всматривается в него, чуть склонив голову вбок, осторожно скользит тёплыми ладонями по бёдрам, по талии, обхватывает руками поясницу. — Это я-то? — пододвигаясь ближе к мужчине, чтобы больше ощутить тепло его рук, тихо смеётся парень, но смех выходит невесёлый, надломленный. — Соби, ну вот что ты делаешь? — Тебе неприятно? — мужчина тут же ослабляет объятия, взволнованно вглядываясь в лицо Рицки. — Прости, я не подумал. — Ну и что это за глупость? — Рицка чуть не задыхается от его слов, понимая, отчего он их сказал. — Нашёл, что сказать. Обижусь. Честно. — Не обижайся, Рицка. Просто тебе ведь и в самом деле может быть неприятно, — тихо говорит Соби, прикрыв глаза. — Когда это мне было с тобой неприятно, а? Может, напомнишь. Я что-то забыл, — сарказм так и переливается в голосе. — Я ведь как напоминание о Сеймее. Я был его Бойцом. А он… причинил тебе боль, продолжает причинять. А мне хочется отмстить ему за тебя. И логично было бы… — слова даются с трудом, ему самому неприятно признавать тот факт, который он озвучил. — Да ты!.. — воздуха не хватает, в глазах темнеет от злости, от обиды, что он подумал об этом… так. Он порывается вскочить и у него получается с первой же попытки. — Да я никогда!.. А ты! Ты! Да к чёрту всё! И логику твою тоже! Рицка порывисто уходит в комнату, хватает пачку сигарет с зажигалкой и хочет уже выйти на балкон, но руки, сильные, неумолимые, родные останавливают, прижимают к мужчине, впитывают, вбирают в себя его непосильную дрожь от остервенелой, клокочущей по венам злости, которая сходит на нет под его лёгкими поцелуями, скользнувшими по упрямым волосам. — Прости. Рицка ничего не отвечает ему, только разворачивается в его руках, и, подавшись вперёд, нетерпеливо приникает к его губам в терпком от обиды поцелуе, на что Соби тихо выдыхает, с таким же нетерпением отвечая ему. Руки цепляются за ткань, оглаживают податливое тело, тревожат своими действиями, заставляют задыхаться и тихо стонать в ненасытные, глубокие, продолжительные поцелуи. — Мне очень неприятно. Так неприятно, что никак не могу перестать хотеть тебя, — горячим шёпотом в любимые губы, глаза в глаза, неприкрыто, волнительно. — Рицка… — тихий стон, желание удержаться у самой черты, и горячая волна дрожи от его слов по всему телу. Пальцы забираются под одежду, ласкают желанное тело, то легонько скользя, то ощутимо прижимаясь; губы вновь ищут губы и, найдя, впиваются с жадностью, с острой надобностью, с невозможностью остановиться, ласкают столь нескромно, горячо, бесконтрольно. Постель встречает их своей прохладной мягкостью, руки освобождают от ненужной сейчас одежды, поцелуи и ласки становятся запальчивей, жарче, всё более откровенней. В тёмных от расширившихся зрачков глазах различим шальной блеск неукротимого ни чем желания, вспыхнувшего и разгоревшегося в мгновение ока. — Есть, по крайней мере, одно, чего Сеймей для тебя никогда не сделал бы, — Соби ловко переворачивается, и Рицка оказывается над ним. — Соби… Вот какого сейчас надо вспоминать о?.. — парень опирается расставленными по бокам о головы мужчины руками, нависая над ним, вглядываясь в его искажённое напряжённой улыбкой лицо, чувствуя бёдрами твёрдый жар плоти. Соби отрывает голову от подушки, подаётся вперёд, обнимает рукой его талию и хрипло шепчет в покрасневшее ухо Рицки: — Я хочу тебя. В себе. Хочу быть твоим. Время замирает, и только дыхание сбивается, да локти подгибаются, и Рицка с тихим стоном опускает голову на плечо мужчины. — Ты… — он не может говорить, мыслей в голове никаких, только тело обдаёт таким жаром и дрожью, что невозможно сдержать стона, всхлипа, вожделенного отклика на эту обрушившуюся откровенность. — Со-би… Для него это слишком, он, может, и думал об этом, но никогда не представлял, что когда-нибудь его Соби пойдёт на это, да он и не стал бы, не попросил бы, а он, он… Мужчина трогает жёсткие волосы губами, горячо дышит в изгиб шеи, ласкает кончиками пальцев выемку поясницы, проводит ногтями вдоль позвоночника, добираясь до затылка, заставляя его поднять голову и, взглянув в любимое лицо, исступленно целовать влажные губы. — Рицка, пожалуйста… — он уже принял это решение, он не хочет останавливаться на полпути, он хочет, чтобы Рицка… — Да… — влажные, горячие губы обрушиваются на распалённое ласками и желанием тело, тёплые ладони исследуют, нежат, заставляют задыхаться стонами, забывать обо всём, кроме этих нескромных, желанных действий, жаркого шёпота и его горячих губ, и влажного языка, что выписывает филигранные узоры пламенеющего удовольствия. Влажные, скользкие пальцы дарят странное наваждение, неволя непонятным наслаждением, жаркий рот вбирает глубоко, и от одного этого хочется выгибаться навстречу, но он сдерживает свой порыв, силится и приподымает мокрые ресницы, всматриваясь в смущённого, сосредоточенного, скованного напряжением Рицку, что облизывает покрасневшие губы, встречаясь с ним глазами. Тёмная пелена страсти пульсирует в чёрных зрачках, и кровь вскипает возрастающим вожделением, лихорадочным нетерпением, и в груди гулкой скоростью мчится сердце, выламывая рёбра ноющей, тянущей болью. Такая острая необходимость разделить с ним этот опыт, это блаженство от сокровенной близости, такая надобность подарить ему удовольствие, зная, что для него он первый, единственный. Боль от первого толчка вспыхивает где-то на периферии сознания, растворяясь под его взволнованным взглядом, под его ласковыми, нежными руками, что забирают в объятия, под томными поцелуями, лелеющими его губы, собирающими его тёплые слёзы. Сомкнутые крепко веки дрожат, скрывая опьянённый страстью взгляд, разгорячённое дыхание, ласкающее шею, ключицы, и кожа к коже, обнажённая, горячая, и так жарко и невыносимо хорошо, что становятся вновь и вновь влажными трепещущие ресницы; губы хватают пламенеющий воздух, шепчут о чём-то сокровенном, отзываясь откровенными протяжными стонами на медленные, скорые, томные, нетерпеливые, желанные движения. И пальцы ласкают в ответ, скользят по волосам, по напряжённой спине, цепляются за плечи, впиваясь так сильно, крепко, что потом обязательно проступят тёмные синяки, но это ничего, так даже лучше. Перед глазами вспыхивает белое марево, неконтролируемая, шибкая дрожь сотрясает тела, из горла рвутся хриплые стоны, руки стискивают ещё крепче, сильнее, заставляя выгибаться, впиваться зубами в руку, в подставленное плечо, в которое через несколько долгих секунд хочется зарыться лицом, медленно вдыхая разгорячённый аромат его кожи. Глаз раскрывать не хочется, губы дрожат в улыбке, нега разлилась по телу. И он рядом, сонный, тёплый, обнимает поперёк груди, прижимает к себе, и так хорошо, безмерно хорошо, свободно. — Доброе утро, — голос тихий, ласковый, с хрипотцой, обдает тёплым дыханием ухо. — Доброе, — Рицка поворачивается в его руках, заглядывает в его умиротворённое лицо, скользит кончиками пальцев по губам, вздрагивает, когда мужчина прихватывает его пальцы, улыбается. Думает о том, как он мог удостоиться такого чуда, своего синеокого, тёплого, нежного, важного, родного до слёз. Ни половинку, ни пару, а просто своего второго. Но мысли опять возвращаются к проблеме, и Рицка хмурится. — Что такое? — Соби не может не заметить его напряжения. — Думаю, что делать, — прикрывает ресницы и вздыхает. — Надо что-то решить, пока он не объявился. — Я сам встречу его, так что… — со всей серьёзностью. Он не хочет, чтобы Рицка встречался с Возлюбленным, не хочет, чтобы родному человеку вновь причинили боль. — Ага, чтобы он тебя на тот свет отправил. Жди, Соби! Я не дам этому случится. Рицка хмурится, обнимает Соби, который затихает в его руках, приникает губами к его виску и молчит. — Я тоже не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Но сидеть и бояться… Это глупо. Глупо ждать его прихода, трясясь от страха, — наконец прерывает уютную тишину мужчина. — Так что, давай просто жить. Без ожидания его прихода. Вот придёт, и будем разбираться. А сейчас всё время — наше. — Это, конечно, хорошо, — Рицка вздыхает, ласково проводит ладонями по тёплому боку мужчины, едва заметно целует в плечо. — Но… Я не хочу тебя потерять. — Не потеряешь, — убеждённо. — Я буду жить, пока нужен тебе. — Значит, всегда. Ты будешь жить всегда, — Рицка прижимается теснее, ближе, больше, так, чтобы воздуха не осталось между ними. — Я тебя люблю. — Я тоже люблю Рицку, — тихая благодарная улыбка, ласковые руки, тёплые поцелуи, и филигранная, томная нежность, растянувшаяся на всё утро, и прохладный душ, и осторожные взгляды, чтобы не загореться вновь и опять не поддаться желаниям, тёмным, жарким и пленительным. А после позднего завтрака они разбегаются по делам. Соби идёт за покупками, чтобы приготовить вкусный обед, после которого они с Рицкой пойдут гулять, Рицка же отправляется в городскую библиотеку за книгами и статьями, о которых говорил профессор. Пакет с продуктами не такой тяжёлый, каким кажется, поэтому Соби ещё и умудряется курить на ходу. Но, подымаясь по лестнице к квартире, он понимает, что правильно сделал, покурив, так как с их площадки раздаётся гневный, ожесточённый голос напополам с гулкими ударами о дверь. — Что, трусишь, Рицка? Не можешь выйти и посмотреть мне в глаза, да? Еще один пролёт, и Соби останавливается на последней ступеньке, с какой-то не присущей ему отрешённостью и безразличием глядя на Возлюбленного, но чувствуя в противовес этому безграничную холодную ненависть и желание растерзать этого мужчину, что стоит пред ним, не замечая его. «Я не хочу потерять тебя», — как яркая вспышка перед глазами, тихий вздох, и он, взяв себя в руки и развернувшись, медленно спускается вниз, выходит на улицу и отправляется в сквер, что расположен неподалеку от их дома. Это не страх перед Возлюбленным, он уже не чувствует перед ним никакого страха, Рицка избавил его от этого, а просто желание не причинять своими поступками боль любимому человеку. Сигарета вновь истлевает в руке, он знает, что Рицка будет проходить через этот парк, они договаривались здесь пересечься и пойти домой, если кто из них освободится раньше, но Соби для верности решил занести продукты домой, а затем дождаться Рицку в сквере, только вот не получилось. И за что только ками так испытывают их? За какие прегрешения, за какие деяния? Он не знает, что думать, не может ответить на эти вопросы, которые он задаёт пустоте и мраку их бытия, прекрасно осознавая, что там нет никого, и никогда не было. Сердце отчего-то тревожно бьётся в груди, словно заранее зная, что что-то произойдёт, не догадываясь, что уже произошло, и резкий, небывалый всплеск Силы, что десятибалльной волной обрушивается на него, выбивает из легких весь воздух. Яркая вспышка боли пронзает всё тело, и Соби обхватывает свои плечи руками, стискивая зубы, чтобы ни звука не проронить, и медленно соскальзывает с лавочки, опускаясь на колени, ощутив, как снежный ветер мягкой ласковостью трогает его лицо. Система приветливо распахивает свои объятия, поглощая многотонную Силу, утихомиривая её, позволяя ей течь плавно и изысканно, она окутывает Соби со всех сторон, привносит покой, отрешённость от всего. И через пару мгновений свертывается, прячась в незаметных складках действительности, которая возвращает Соби к себе, даря боль и горечь от осознания, что с Рицкой произошло что-то непоправимое. Он ещё ничего толком не соображает после столь внезапного входа и выхода из Системы и только наугад перемещается туда, где предположительно находится его любимый Рицка. Руки расталкивают зевак, что собрались в небольшую толпу, и после нечеловеческий крик разрывает морозный воздух. Там, в паре кварталов от их дома, пьяный водитель на высокой скорости вылетел на красный свет, сбив красивого молодого мужчину, который спешил к своему любимому человеку с охапкой книг, оставляя его умирать в луже крови на грязно-белом снегу.