Против моральных устоев

      Жизнь ставит перед нами преграды: как моральные, так и вполне ощутимые физически. А иногда и с вытеканием второго из первого. Планкой, которую, кажется, нет возможности перепрыгнуть, очередным поворотом кривой дороги или настолько соблазнительным грехом, что ты готов сжечь все мосты позади себя и разорвать абсолютно точное множество уз, ставших сейчас помехой, обузой.       Жизнь, и без того извилистая и сложная, готова в любой момент раскинуть ярко-алое полотно, а ты принимаешь роль разъяренного быка, тогда и начинается коррида, где каждый отвечает сам за себя.       В ушах все еще звенит от громких криков друзей, справляющих вас в дальнейшее путешествие, где вы, уже вдвоем, начинаете совместную жизнь. Радостный, проносящийся почти целые сутки визг девушек, устроивших из свадьбы не просто празднество, а особую забаву с играми над женихом, запечатлелись в памяти. Нежная, гладкая поверхность кожи все еще помнит, каким на ощущения бывает церемониальное одеяние, в котором сочетались сердца двух. Тело не забудет прикосновений, осторожных, тихих, медленных, сводящих с ума и вводящих в состояние дикого экстаза.       И все же грудь противно ноет, стоит невесте, нет, уже молодой жене, вспомнить мужа. Рядом с ним настолько спокойно, что все вокруг начинает казаться утопией, идеальным миром. Носит на сильных руках. Говорит, как любит. Крепко целует, с натиском прикасаясь к желанным губам. Наверно, оттого становится паршиво, что держит в сердце она вовсе не его образ.       Как же могло сложиться, по какой причине брак стал не по любви, как считали друзья, кричавшие в день свадьбы искренние пожелания? Отчего девушка согласилась делить жизнь, кров и постель с нелюбимым? Зачем было клясться в верности, заверять, что пробудет с ним, как минимум, до появления седых волос, до глубоких морщин, сеткой затянувших кожу? По расчету? Нет, ей от него ничего не надо. По любви? Так тут согласие лишь одной стороны. Принудительно? Она бы ни за что не пошла против воли под венец. От страха коротать дни в гордом одиночестве, представляя свою старость и трясущиеся ладони, из которых будет сыпаться, все, за что женщина не возьмется? Вот тут попадание, как говорится, в яблочко. Девушка боялась одиночества, старости, приходящей к одинокой жертве смерти. Боялась закончить свои дни и осознать, что предсмертные слова будут сказаны в пустоту, которой, впрочем, все равно. Эти мысли заставляли сердце биться о грудную клетку в агонии, сбиться дыханию, кусать губы, не замечая бегущей по подбородку тонкими струйками крови. Кроме него, она больше не нужна никому. Мысль, что она порочит их брак мыслями о совершенно другом, причем занятом мужчине, сладостно сводит с ума и заставляет не противиться потаенным желаниям. Она не нужна тому, чей образ заставляет голову кружиться, но девушка рискнет.

***

      Сакура закрывает дверь общего дома. На душе скребет, и скрежет раздается как от пластика по стеклу. Хочется зажать уши и быстрее бежать по гравию, избегая попадания мелкого камня в сандалии, поспешить в кафетерий.       Там ее уже, должно быть, заждалась Хината. Из дома не выпускал Наруто. Держал в объятиях и пытался согреть сердечным своим теплом. От того было только больнее отстранять и второпях накидывать блузку, застегивать юбку, идти туда, где она сможет все развернуть и после кинуть камень ему в сердце. Набрать разбега.       Цветут уличные деревья персиков, лепестки дрожат на ветру, трепыхаются тонкими прожилками, путаются в таких же вишневых. Один лимонник гордо держит цветы на ветвях и бережно хранит. С такой же цепкостью Сакура (более не Харуно) никак не могла выпустить свою юную влюбленность.       Саске Учиха никак не выцветал из ее сердца, расплывался по языку горечью настойки. И, в отличие от лимонника, не осветлял разума.       Болотной водой заполнял оболочки мозга.       А еще был очередным нелюбимым мужем. Только вот не ее. Хинаты.       Сакура спешно цокала твердым каблуком сандалий по кафелю серого пола. Собранные фамильной заколкой волосы Хинаты ярко бросались при мимолетном взгляде еще на улице, при входе она посмотрела в стекла. Учиха отразилась в них, строгая глава вымершего клана. Узумаки, тоже редкая представительница великой семьи, сначала подошла к официанту и сделала заказ. Поблагодарив смущенную девушку, которая так удивилась жене будущего Хокаге, развернулась к нужному столику.       Они пересеклись взглядами. Женщины, мечтавшие носить фамилии друг друга.       Молнии, вызванные не техниками, не чакрой их ладоней, разожгли в воздухе огонь. Напряжение между ними повышалось.       Сакура с достойным восхищения спокойствием села напротив Учихи. Даже без принесенного саке она начала разговор.       — Хината, раз уж мы среди подруг первыми вышли замуж, я решила поговорить именно с тобой.       — Только ли поэтому, Сакура-сан? — пронзительный взгляд глаз, имеющих додзюцу, мельтешит дрожью в груди. Узумаки выдерживает. А Хината изменилась.       — Хорошо, не стану юлить. Но для начала нам стоит выпить.       Юная девушка уже оставляет поднос с бутылкой рисовой водки, черные чоко, разворачивает поднос к пустому пространству стола, не занятому больше никем, и, долго кланяясь, скрывается на кухне.       Сакура крепкой хваткой осушает полное чоко. Хината, не жмурясь, наливает себе и глотает жгущую жидкость.       — Так мы точно разговоримся.       — Не с первого глотка, — предупреждающе утверждает Хината. Сакура усмехается и разливает по бокалам, не давая и капле оказаться пролитой.       Горькая улыбка говорит за нее. И, в принципе, зачем бы начинать что-то говорить, если бывшая Хьюга без бьякугана видит, что Сакуре не хочется быть достопочтенной женой. Мечтает о тихом и смиренном в молчании поместье. Скрываться в вуали тьмы, не подставляя беззащитного лица открытому солнцу?       Хинате тоже можно не открывать рта, не мять языка в бесполезном признании, которое уже слышало множество людей. И тот самый человек. И никто не воспринял, не внял.       Все же последовавшим словам Сакуры удается завладеть вниманием, дать сердцу ударить двойную дробь, дыханию — похолодеть, а капле пота — предательски громко стечь по ладони.       — Я проводила некоторые исследования среди шиноби Конохи и собрала данные. На основании этой сводки показателей, могу тебя заверить, что мы повысили свой порог чакры и даже превосходим большую часть куноичи.       — Ты заходишь издалека, Сакура-сан.       — Не надо оседать, Хината. Тебе еще будет о чем подумать, и лучше подготовиться.       Снова конденсат от теплого саке покрывает каплями черное чоко. Сакура с минуту вглядывается в них, стараясь не думать о схожести с фамильными глазами Учиха. Старательно смаргивает, отвергая видения.       Глоток проносится огнем к желудку.       — Я очень надеюсь на твой положительный ответ. Хотя бы на молчание. Держать в себе эти мысли я больше не могу. Хината, все понимают, что ты от отчаяния приняла предложение Саске-куна: Наруто тогда уже учил обет.       — Ты крайне избирательна, к чему деликатно подходить.       — Да, пожалуй, надо было поюлить. Но и ты не опровергла. Тогда тебе стоит знать, что я ответила Наруто из многих побуждений, кроме любовных. Я продолжаю любить твоего мужа и вижу, что ты делаешь то же самое по отношению к моему. Так почему бы нам не изменить тела Хенге, чтобы оказаться с тем, к кому так рвемся?       Живот свело от волнения. Жар пронесся по мышцам и где-то в глубине. Хината более чем уверена, что Сакура все это видит опытным взглядом ирьенина, выцепляет и использует против. Прижмет к стене, задавит фактами. И готова даже одолжить пару кунаев, чтобы окончательно пригвоздить.       Она желает слышать, что говорит Сакура, упиваться этим бредом и риском, вкушать вино греха и похоти. Перепрыгнуть обруч кольца, наступить на свадебную вуаль и разорвать при разбеге. Кинуть кимоно в бесстрастное лицо Учихи и покинуть тишину поместья, отдать свое тело, лицо и оставить только это снова барабанящее сердце, даже подарить губы, сколько ни мечтала коснуться ими Наруто. Если только это позволит любить.       — Сакура-сан… — Хинате не хватает глотка воздуха. Она заменяет его алкогольным. Волнение продолжает будоражить, скользить змеей, уроборосом движущейся по телу. — Ты поэтому начала с показателей чакры? Хочешь сказать, что нам ее надолго хватит, чтобы скрываться?       Рационализм настигает холодным ударом по затылку и бьет с точным повторяющимся ритмом.       — И Наруто-кун ничего не поймет, с его природной чакрой? Не почувствует подмены? Ни характера не помнит? А как же миссии? Хенге не подарит мне твоей мощи, как и тебе додзюцу. Это безумно!       И Хинате хочется поддаться этому безрассудному предложению. Ответить «да» млеющему от хмеля разуму. Самой всадить себе кунай и позволить Сакуре забрать ее тело и личность, а себе — прыгнуть в оболочку Узумаки. Притвориться великим ирьенином, будущей достопочтенной женой, могучим Саннином. Хината не прочь получить все это и вручить в руки Сакуры звание никчемной дочери, подвязав прежде бантом, отдать свое холодное ложе. И бежать к солнцу оголенными, а оттого беззащитными пятками.       Сакура готова принять пригвожденное тело Хинаты, оказаться отринутой семьей, ведь это позволит быть рядом с Саске.       Она сможет не смотреть в ледяные глаза Хиаши, избегать поместья Хьюга и даже гордо удалиться, бросив торжественную речь. Хината почти так и поступила, когда отец запретил принимать предложение Учиха. Гордо выпорхнула из клетки, лишенная участи получить сдерживающую печать и сломленная собственным горем.       — Нашего запаса чакры достаточно для девяти полных дней поддерживания Хенге. С натяжкой и десяти. Но тогда придется отказаться от любой лишней траты и использования дзюцу.       Язык Сакуры не противится от саке, он гнется от волнения и не желает произносить желанные для обеих куноичи слова.       — Хотя бы на эти дни мы будем счастливы.       Они сталкиваются последним наполненным чоко. Они жаждут осознать то, что это последняя на сегодня горечь. Саке разожжется огнем, бухнет и осядет. Так успокоится и их боль.       Преграда морали разваливается, а бык несется на трясущуюся тряпку. Остается вовремя увернуться.