Под масками

Май наступает неизбежно, но оттого не менее таинственно. Будто крадётся по тёмным переулочкам, ступая легко и непринуждённо, и озаряет дома весенним светом и теплом вместе с каждым своим шагом. Солнце, нередко прячущиеся за облаками, подмигивает жителям проснувшегося Парижа, весёлыми зайчиками играя на их лицах и отражаясь от всевозможных стёкол. Анна щурится с непривычки и, приставляя руку ко лбу, всматривается в нежно-голубое небо. Поправляет платье, надевает на лицо непременный атрибут ожидающего её мероприятия – маску, почти карамельного цвета, расшитую золотыми узорами и одаривающую окружающих красочными переливами под воздействием любого источника освещения, а затем, в последний раз взглянув в это прекрасное небо, скрывается в дверном проёме некоего помпезного здания, где своих гостей уже дожидается Франциск. Альфред идёт за ней почти следом, опаздывая буквально на несколько минут, за которые Россия ещё не успевает слиться с пока немногочисленной толпой. В холле у Бонфуа оказывается просторно и свежо, пахнет лилиями и сиренью, и на эту самую сирень засматривается обладательница лиловых глаз, вдыхая её аромат. Она перебирает пальчиками маленькие цветочки: четырёхлепестковых среди них оказывается довольно много, что несказанно веселит Брагинскую, так что она улыбается одними только кончиками губ, погружаясь в какие-то далёкие воспоминания, и совсем не замечает Джонса, недавно появившегося в дверях. Последний, кстати сказать, напротив, примечает её сразу же, потому что только она могла бы стоять вот так, отстранённо и вместе с тем величественно, у большого французского окна и совсем не разговаривать с окружающими её странами. Будто и не достойна она их, будто и они её не достойны – невелика разница, в общем-то, результат не заставляет себя ждать в любом случае, - и оттого вокруг неё вмиг разворачивается и снежная буря, и смерч, и зима, и купол из всего этого накрывает её с головой, ограничивая и прочерчивая строгие границы, перешагнуть которые дано далеко не каждому. Америке становится холодно. А зал, тем временем, наполняется приезжими гостями. Все они узнают друг друга через некоторое время, по голосу ли, манерам или движениям, по цвету глаз – узнают безошибочно, но продолжают своё общение на «вы», будто эти пресловутые маски на одну треть лица в действительности скрывают их сущность, превращая в обычных и ничем не примечательных людей, которым чужды мировые проблемы, государственные долги и межгосударственные конфликты. А потому с началом первых же аккордов музыки, когда гостиная погружается в некие сумерки и атмосфера создаётся потрясающая, почти завораживающая, волшебная, странная, Альфред мигом оказывается где-то рядом с Анной, которая откровенно скучает в своём ледяном царстве. Он берёт её робко за руку и неспешно тянет за собой, не произнося ни слова, потому что боится вновь замёрзнуть и отступить на полпути, а она – не боится совсем и не удивляется, лишь наблюдает за тем, что будет делать её партнёр дальше. Ладонь в ладонь и медленное начало стремительного танца – а руки у него тёплые-тёплые, и глаза светящиеся, голубые и чистые, как майское небо. Такое непривычно тёплое майское небо, застывший в лучах солнца город, и слепящие отблески от водной глади, и… и ещё много всего, по чему Брагинская соскучилась неимоверно, так, что ей проще сейчас найти это в глазах Альфреда, чем безуспешно пытаться разыскать в дебрях собственной души. Джонсу же вновь становится не по себе. Хотя смущаться в его планы и не входит, но столь пристальный взгляд чужих глаз заставляет его неумолимо краснеть, хорошо хоть, что это скрывает широкая чёрная маска. Она же и придаёт ему уверенности, совсем чуть-чуть, ту самую малость, которой ему и не хватало, чтобы решиться. Но когда между их лицами остаются какие-то миллиметры, Россия вдруг останавливает Америку, прикладывая указательный палец к его мягким губам. - Нам нельзя. И он действительно не находит, что ей ответить. Всё ведь просто как дважды два,им нельзя, потому что это слишком трудно и сложно – выбросить из головы прошлую жизнь, прошлые воины и гонки, прошлые промахи и победы, прошлые замечания, колкие и резкие… Забыть - слишком сложно. Но Альфред постарается. И в самом деле, зачем нужен весь этот маскарад? Не для того ли, чтобы просто-напросто забыть, ну или хотя бы попытаться сделать это? Чтобы на один только день - хотя бы на один – перевоплотиться в безликих людей, отступив в кое-то веки от намеченной политической линии и всей той напряжённой ситуации, которая, несмотря ни на что, всё же сохраняется в этом бренном мире?.. Он наклоняется ниже, вновь опаляя тёплым дыханьем губы Брагинской, и еле слышно просит её: - Закрой глаза. От волнения даже хочется сказать ещё что-то, но Аня покорно делает то, о чём её просят, и оттого Джонс немного теряется и не знает, что ему делать дальше, и все мысли вместе с уверенностью вдруг исчезают, и… … и он, наконец, её целует. Поцелуй получается почти по-детски трепетным и лёгким, так что Россия на мгновение забывает, кто она и кто он, и в абсолютной темени перед глазами её всплывают какие-то яркие образы; а потом всё сводится к одним только ощущениям, тёплым и неясным, к прикосновениям губ и рук, к немного жёстким волосам, в которые она запускает тонкие пальчики. Музыка стихает постепенно, и свет снова зажигается в зале, когда они отрываются друг от друга и открывают глаза. Мир снова играет другими красками и им снова нечего сказать, остаётся только узнавать друг друга сквозь маски и обмениваться лютым холодом и неистребимой жарой, заглядывая в глаза. Солнечное майское небо угасает и на смену ему приходят сумерки душного вечера.