Под масками

Свет становится приглушеннее, будто внимая происходящему за окном, и по всему залу зажигаются лампы, светильники и всевозможные бра, десятками маленьких огоньков раскиданные по однотонным стенам. К столу подают прохладительные напитки и алкоголь: вино, виски, коньяк, - всё только самое дорогое и лучшее, а блюда французской кухни, хоть некоторые из них и слишком изысканы, приходятся по вкусу всем, кроме, конечно, придирчивой англичанки, чьи завитые локоны блистают сейчас в желтоватом свете. Франциск пропускает их между пальцев, зарывается лицом и неощутимо касается губами. Алиса же, совершенно отрешённая и не желающая одаривать француза хоть капелькой своего драгоценного внимания, смотрит куда-то в сторону, словно ищет кого-то и знает при этом заранее, что не сможет найти. Этот взгляд почти пуст и обречён, как кажется Франции, и бледная кожа ещё бледнее, чем обычно, на фоне ярко-алой маски с чёрным окаймлением из бисера. И он бы отдал всё, на самом деле, чтобы делать вид, будто они не знакомы. Чтобы наблюдать за Алисой, непринуждённо касаться её, даже танцевать, и чтобы она не могла и не имела права сказать что-нибудь ему в противовес. Он мечтает об этом где-то в глубине души, но наруже оказывается лишь вездесущее желание владеть, владеть безраздельно и чувствовать отдачу всем телом, так что он не может не заставлять её хмуриться и злиться, отпуская колкие замечания в его адрес. Так всё снова возвращается на круги своя. Она шипит «ненавижу» сквозь зубы, а он – ухмыляется от нечего делать, она говорит «остановись», а он – продолжает ей назло, она почти приказывает «стой!», а он… и рад бы, наверное, остановится, но желание услышать новый приказ, который незамедлительно же будет, впрочем, нарушен, пересиливает все чувства и берёт верх. А Англия… а что - Англия? Она провоцирует, на самом деле, и ждёт грубости в ответ, потому что это смешно и забавно, и потому, наверное, что она и сама с трудом может устоять перед французским обаянием. Но когда Франциск вынуждает её надеть маску, это переходит все границы и не даёт Алисе отыграться по полной, не даёт смотреть ему в глаза всё с тем же азартом, что и раньше, и это подстёгивает ещё больше, давая разыграться внутри старому, но каждый раз по-своему новому, чувству, под названием страсть. Они по привычке кусают друг другу губы до крови, и маски теперь неимоверно мешают – у Бонфуа она, кстати, золотая, - и ленты в волосах, и корсет, и пиджак… В этой довольно просторной комнате на втором этаже только и есть, что кровать, мольберт, да большое мягкое кресло, но им жарче сейчас, чем если бы над их головами сверкало палящее полуденное солнце. А потому маски летят на пол первыми, как ненужный атрибут, так что Франция теперь снова может видеть лёгкий румянец на бледных щёчках англичанки, а впрочем, это скоро перестаёт его интересовать и он снова дерзко её целует. Шея, запястья, ключицы – всё, чего касаются жадные губы, вдруг начинает нестерпимо гореть, и этот жар распространяется по телу, концентрируясь необычайным теплом в солнечном сплетении. Алиса притягивает Франциска к себе – целует сама, проводя острыми ногтями по плечам и переплетая пальцы со светлыми волосами; а его движения, тем временем, становятся всё грубее и резче, так что она выдыхает ему в губы непривычно громко и слегка выгибает спину. Музыка с первого этажа призрачными отголосками гуляет по комнате, отражаясь от стен вперемешку с тяжёлыми вздохами. Бонфуа без сил падает на простынь рядом с Англией, всё ещё не желая отпускать последнюю и сжимая её в собственных объятиях, и почти с нежностью целует англичанку в уголок губ, на что та только отводит взгляд и шепчет вполголоса: - Как же я тебя… - Ненавидишь? – усмехается Франциск прежде, чем она успевает договорить. – Я помню, дорогая, я помню. А ведь он действительно помнит всю её ненависть и, возможно, такую своеобразную любовь, каждый её взгляд и каждый вздох, каждое движение и то удивительно другое выражение лица, когда она остаётся с ним наедине. Высокомерие, гордыня и властность – всё отражается в глазах и провоцирующей полуулыбке, так что весь этот старательно придуманный им маскарад не спасает, а делает их отношения ещё ярче и оттого ещё более запутанней, чем это было раньше. Так - год за годом, каждый последующий май, июль или ноябрь, - когда ему вздумается, он заимствует у Алисы долю какого-то неизбежного эгоизма и устраивает это странное мероприятие только ради того, чтобы вновь пережить картины прошлого и заставить её снять свою маску безразличия самой, пусть даже в таком буквальном смысле. И, на самом деле, кому как не ему знать, что это каждый раз превосходно срабатывает. Ещё один мимолётный поцелуй, смазанный и лёгкий, вниз по шее и далее по плечу – Керкленд вздыхает, почти искренне желая разобраться в себе, но сейчас уже слишком поздно, чтобы копаться в собственных противоречиях… хотя, что бы там ни было, ей всегда будет этого мало. Всегда останется что-то в глубине её подсознания, что-то, что не даст остановиться и каждый последующий раз, ведь этим двоим уже действительно ничего не поможет. Как болезнь, прогрессирующая из года в год, думает Англия, бросая взгляд на две маски, покоящиеся на ворсистом коврике перед кроватью, - алую и золотую.