Под масками

А на Париж, тем временем, неотвратимо надвигается темень, блестящим бархатным одеялом накрывая потемневшее уже небо. Чёткая линия горизонта в этой темноте сливается с серым асфальтом, окна домов зажигаются сотнями тёплых огоньков, за каждым из которых скрыта своя давняя, и не очень, история. Рёв проезжающих машин постепенно стихает, и лишь изредка кто-то едет на большой скорости, чтобы успеть ещё встретиться с кем-то очень важным. В довольно-таки немаленьком саду, раскинувшемся перед резиденцией Франциска, сейчас тихо и свежо. Прохладный ветерок гуляет меж деревьев, задевает тонкие лепестки распустившихся у самой земли бутонов, колышет мягкую траву под ногами и заставляет всё естество звучать синхронно и оттого не менее красиво, чем очередное классическое произведение, доносящееся из зала. Там, за роялем, сейчас наверняка восседает Австрия, - это Хедервари угадывает безошибочно, ведь она знает каждую сыгранную им композицию наизусть, почти по нотам, так, что ошибиться в этом почти невозможно, как и невозможно выкинуть из головы. Потому что это приелось, на самом деле, засело в её повседневной жизни, как что-то неотъемлемое и оттого очень надоевшее, скучное и слившееся в единую симфонию тоскливого одиночества посреди бушующей толпы. И Элизабет кажется, что всё это только её мерзкая неблагодарность. Ведь все они рядом: поддерживающий Родерих, жизнерадостный Феличиано, Людвиг, всегда готовый повспоминать с ней былое, когда ей только вздумается… А ей, на самом-то деле, не достаёт всего одного. В свете многочисленных фонарей, раскиданных по саду, Гилберт выглядит таким… особенным, в белоснежном костюме и точно такой же узкой маске, на фоне которой его глаза кажутся ещё более выразительными. Он приглашён, конечно же, иначе на него не распространялся бы этот обязательный дресс-код, думается Венгрии, как только она замечает Байльшмидта, стоящего совсем неподалёку. Он замечает её тоже, и ей даже кажется, что губы его на секунду трогает дерзкая ухмылка. Несколько стремительных шагов по аккуратно выложенной меж клумб дорожке – и Пруссия вдруг исчезает в тот же миг, растворяется в воздухе не хуже любого призрака, будто его и не было, а потому Хедервари останавливается и в наступившей тишине ей вдруг отчётливо слышится стук собственного сердца. Шелестят листвой деревья, где-то уже стрекочут сверчки, из открытого окна доносятся отголоски очередной симфонии, - даже самый тихий шорох не ускользает от чуткого слуха прислушавшейся Элизабет, но такой желанный звук приближающихся шагов ей никак не удаётся поймать. Она делает ещё пару осторожных движений, заглядывая за ствол раскидистого клёна, поворачивается, высматривает в вязкой темноте вдали хоть что-то, будто боится спугнуть, но Гилберта, вопреки ожиданиям, не оказывается нигде. А потому она уже почти бежит вперёд – ну ведь не может он вот так взять, да исчезнуть! – бежит, не оглядываясь, задыхаясь от собственного же волнения и какой-то даже детской обиды, от которой на глаза предательски наворачиваются слёзы. В итоге, она останавливается у резной скамеечки и, недолго думая, падает на неё так непринуждённо, что пышное её платье несомненно мнётся, но заботиться о таком пустяке сейчас было бы чересчур глупо. Локти упираются в колени, открытое личико прячется в ладонях, ветер треплет растрепанные локоны, и тихий-тихий всхлип посреди всеобщей гармонии нарушает установившийся баланс. Одним лёгким движением кто-то порывисто обнимает Элизабет и прижимает к собственной груди, так что она на миг забывает, как дышать, но всё же сжимает тонкими пальчиками ворот белого пиджака. - Дурак!.. – её голос непривычно дрожит и срывается, слёзы отчаяния тягучим комом застревают в горле. Гилберт лишь безмолвно проводит загрубевшей ладонью по щеке Хедервари и хрипло смеётся. Почти устало. - Что смешного?! – она смотрит с острым вызовом во взгляде, не доверяет и всматривается, пытаясь понять. Байльшмидт ловит этот взгляд и отвечает таким же, не отрываясь, заглядывая в самую душу, и руки его неспешно избавляют фарфоровое личико венгерки от лиловой бархатной маски. - Моя Лизхен, - даже не вопрос – утверждение, и совершенно спокойный тон. Мягкий поцелуй в губы, от которого вмиг начинает кружиться голова, и почти покровительское, лёгкое касания губами лба. А ей так много всего хочется сказать и спросить, выяснить, откуда он, как и зачем, почему не может остаться и почему имеет право быть здесь в этот день и час… Но мысли теряются, смешиваются и становятся размытыми, такими, что их едва ли удаётся собрать в кучу. Гилберт молчит, и молчит его Лизхен, только его и ничья больше. Он вкладывает в её ладони свою белоснежную маску, будто протягивает ещё одну нить между ними, тянущуюся из таинственного небытия, и она тут же надевает её, стараясь впитать всю эту бешеную энергетику, исходящую от прусса. Стараясь сохранить его рядом с собой навсегда, привязать и удержать, как бы цинично это не звучало, потому что одного дня действительно катастрофически мало, чтобы вновь найти и вновь потерять. Но, несмотря на всё это, Элизабет всё же думает, что ей обязательно следует потом поблагодарить Франциска, хоть за такую коротенькую, но всё же встречу, с собственным прошлым. Ночь, такая длинная и тянущаяся непрерывным тиканьем часов в пустом одиночестве, сейчас превращается в стремительную птицу, принесшую на своём расписном хвосте рассвет. Первые лучи солнца касаются облаков, причудливо преломляясь и оттого становясь ещё ярче, и день волшебства и забвения уходит бесследно, чтобы вновь отрезвить всех, кто заигрался. Обычные ещё люди разъезжаются по своим границам, и, переступая последние, снова становятся собой, открывая бумаги, вспоминая расходы, долги и кредиты. Мир рушится у них на глазах вновь и вновь, а потому надо что-то делать, надо вести переговоры и тайно подслушивать друг за другом, надо предотвращать воины и, вместе с тем, отвоёвывать собственные права, надо – так много всего надо! – ради того, чтобы дожить до следующего года и очередной встречи за закрытыми для всех проблем дверьми.