Обратная сторона медали. Книга вторая

      Серебряное небо, серебряный холод зимнего дня. Ведомый лютым ветром, снег больше напоминал песок. Белый ковёр из кристаллов замёрзшей воды укрывал степь. Девственную чистоту пейзажа портила выглядывающая растительность, бурьян то был или кустарники.       Комиандр настаивал на выжидании и диверсиях, но она, Флейм, предпочла огонь. Слишком долго рашкасы прозябали в холоде подземелий, слишком долго думали: стало ли лучше после революции? Он предлагал отравить воду в людских колодцах, жечь их амбары — это казалось им слишком долгим и оттого почти нереальным. Рёв сотен и сотен воинов, голодных до мести, твёрдость Лерны, настроения всего Тандема, в последнее время будто бы обезумевшего от одной мысли о разрушении противника…       … оплот разума дал трещину.       Несколько подземных ходов вело прямиком в заброшенную деревню. Там были оживлённые приготовления. Шашки, стилеты, кинжалы, сабли — с деревянными ножнами, обтянутыми кожей. С раннего утра — непрерывное движение, шаги, указы, бег, крики, лязг от затачивания клинков. Ракшасы выбирались из подземелья, выводя повозки с провизией, лошадей. Слой облаков плотно укрывал собою солнце, не позволяя видеть его возвышение, но по часам выяснили, что приготовления окончились после полудня.       Осталось напутствие двух глав, этот Тандем создавших.       Сама смерть в тот миг не остановила бы Лерну. Она шла с королевским достоинством, облачённая в шерстяное пальто; ветер выхватил из тугой косы несколько змеящихся прядей, что реяли на головой, словно чёрные знамёна. Окружённые гвардейцами, они с Комиандром встали на возвышении.       — Они притесняли нас, — говорила она, — унижали, ценя не выше половой тряпки. Вспомните рассказы ваших отцов и матерей, что делали с ними люди, как крали ваших матерей, как заставляли отцов работать без платы! Вспомните, наконец, подземелья, куда они нас загнали. Мир бесполезен. Мир с Далью отравит вас ядом предательства, ведь люди не забудут про свою гордыню. Так и вы не забывайте их обман. Долго они будут думать, что имеют право? Долго ли они будут считать, что стоят выше нас?       Рёв голосов постановил твёрдое «Нет». Мощный звук единства и гнева хлестал по ушам, пробирал до самых костей, словно разряд тока. Один голос смыкался с другим, другой с третьим, цепочкой рождая страшный в своей силе хор. Ветер танцевал над тысячами макушек, завывая и разнося по воздуху снег. Сотни рук взмётывались поддержкой речам. Слова — ветер, но если обратить ветер в ураган, последствия устрашают. Взгляды загорались, пальцы сжимались в кулаки или обхватывали эфесы сабель.       Неподалёку от стройных рядов находилось небольшое собрание: «стена» из вооружённых бойцов численностью в десяток с лишним человек. Прикрывала эта стена сутулого серокожего человека по имени Ламиас. Отросшие смоляные волосы убраны в хвост, выражение лица и искривлённые пухлые губы выдавали боязнь, увесистая сумка, перекинутая через плечо — врачевателя.       — Холодно? — женский голос искрился каким-то безумным воодушевлением. — Понимаю. Запахните ваши шинели, остальное сделает битва. — Вдруг Лерна подозвала к себе одного из мёрзнущих горемык и ободряюще хлопнула по плечу. Что-что, а великодушие она имела. Великодушие и дар убеждать.       — Как бы первая не полегла, — сдавленно сказал кто-то.       — Угу, — кивнул Ламиас, хмуро оглядывая тех, кого считал будущими мертвецами. — Комиандра-то она с собой не взяла, но если сама… то он ждёт дезертиров с кинжалом и смазанными ядом стрелами, — безрадостные речи, но иного он предложить не мог. Только скрытую в них горькую правду: они умрут в любом случае.       Ламиас с детства знал, что воин — не его стезя, но тревожное время не спрашивало. Без всякой охоты он взялся за лук, так как неуклюжесть в фехтовании или метании ножей выбора не оставляла. Ламиас-лучник, по правде сказать, тоже не блистал успехом, а потому радовался, когда в отряды набирали более удачливых товарищей. Много насмешек пролилось на уши грязью. Страдал ли он? Все, кто знал его, ответили бы хором: нисколько. Другой стеснялся бы неуклюжести, нерасторопности и слабости, а Ламиас ими пользовался.       Вот только ни кустов в этот раз не нашлось, ни полезных знакомств. Зато имелась аптечка, гвардия и лютый холод.       Снег выписывал воздухе спирали. Войска пересекали степь, отбиваясь от гарнизона Дали или их разведчиков. Несколько стрел вонзилось в стоящих рядом. Крик. Стон. Шелест упавших на тел и кровь, обагрившая снег. Вот и начался ужас! Ламиас бы трусливо пригнулся, не заслони его «личные гвардейцы».       — Лами, давай, — они расступились, и кто-то притащил первых раненых.       Действовал он быстро и боязливо, скрывая дрожь в руках: пригнулся, аккуратно извлёк стрелу, положил к ране руки и отдал в воздух немного нефритового свечения, останавливая кровотечение и сращивая ткани.       Так прошёл ещё один, и ещё. Ламиас был на том этапе врачевания, когда сердце коченеет из-за каждого пациента. Мать всегда называла его чувствительным, но мать в земле из-за стрелы. С того дня пришлось засунуть чувствительность куда подальше.       — Скажите, друзья мои, — с обречённостью в голосе начал он, и «гвардейцы» обернулись, — о чём я думал, когда пришёл к этому монстру добровольцем?       Они дружно издали смешки.       — А разница? Думал бы ты или не думал, всё равно бы оказался тут, — развёл руками высокий рыжий ракшас.       — Каким-нибудь рядовым, — подхватил другой, худой мелкий ушастик. — А так — целитель! Ракшас-Санарен — ничего пафоснее в жизни не слышал! Из-за нового сердечка ты ценнее десятка таких, как мы. И имеешь вдобавок личную гвардию.       — Комиандр хочет меня уничтожить, раз составил её из вас.       — Какой ты целитель, такие и мы гвардейцы.       — Именно, — вздохнул он, проклиная миг, когда, потрясённый смертью матери, помчался к Комиандру. Прорвался через недоверчивую стражу и тысячу дверей, потный, обезумевший от горя, выпалив злосчастное «Я — доброволец!». Когда мать закопали, лязгая ржавыми лопатами, Ламиас понял, что бездарным лучником, больше поющим и соблазняющим девушек, нежели стреляющим, он долго не протянет. А раз Комиандр искал здорового и молодого добровольца для пересадки сердца…       — Чего-то ты грустный, Лами.       — Ничего серьёзно, просто иду умирать.       — Все мы идём, — вещала «рыжая башня», не хлопая, а, скорее, ударяя ему по плечу громоздкой тяжёлой ладонью. — Вот какой ты представляешь идеальную смерть? Я не о сегодняшней, конечно.       — Не о сегодняшней? Ха! Ха-ха! Не о сегодняшней, значит. Хороша задачка!       — А ты попробуй.       — Спятили вы, что ли?       «Ах, ох, неженка!» — послышалось со всех сторон дразнящее, и он поморщился. Неженка было его вторым именем. Не присовокупись вовремя «Санарен», так и звали бы: Лами-неженка.       — Ладно, ладно… Какой может быть идеальная смерть, когда само определение смерти ничего радостного не несёт? — вопрос был риторический, но товарищи этого не поняли:       — Так у тебя и спрашиваем.       — Я бы умер рядом с какой-нибудь красавицей, желательно в постели, — выпалил он и усмехнулся.       — Вот это наш старый Лами, — возликовали товарищи. — Мы думали, что после пересадки тут уже кто-то другой.       — Где красотки, там и Лами. А то ж! Так языком ворочать, как он, и все они — твои. А что мы? Все девки только морщатся, когда ты с перекошенной рожей цветочки пытаешься сунуть и мычишь что-то.       — Если бы язык смог убедить моего будущего убийцу меня не убивать — вот это была бы польза, — Ламиас покачал головой.       — Ты развлекался всю жизнь, пока мы набивали шишки. И всё равно ты ценнее нас! Мы умрём — и поделом. А ты умрёшь — трагедия!       — Комиандр нам головы за тебя снесёт, проклятый ты везунчик!       — Ладно, ладно. — Товарищам удалось вызвать у Ламиаса стыд за невероятную удачливость. Впрочем, они до того привыкли к синякам, чувству опасности и сломанным костям, что шли в бой, смеясь, а он — смаргивая слёзы. Ему везло не быть отобранным в отряды, везло играть на лютне и петь, пировать в богатых домах, целоваться с рыженькими, блондинками, брюнетками, потеряв им счёт. Апогеем везения стал «правильный» выбор — вызваться добровольцем на пересадку сердца какого-то убитого целителя. Так из пустоты образовались почёт, добротный дом и личная гвардия.       Если ему повезёт выжить после набега на Даль, судьбу точно следует обвинить в несправедливости.       Прошло ещё немного времени, сотни стоп продавили ещё немного нетронутого снега до того, как люди поняли, что Лерна куда-то пропала.       Кто-то поднимал панику, кто-то порывался бежать. Ламиас смотрел на сумятицу пустым взглядом…       «Хотели открытого наступления, теперь подавитесь…»       — Всё под контролем! — орали командиры, успокаивая разбушевавшихся. — Продолжать ход!       Но ракшасы рассыпались, как горошины. Большого труда стоило сдерживать их. Никто не понимал: то ли её успели убить, то ли — о, ужас! — она бросила их, сбежала, пустив в расход. Шум продолжался до ослепительного свечения вдалеке — разветвлённой сети трещин, что от земли тянулись по воздуху — далеко-далеко, возле самой Дали и её фортов. С виду это напоминало бьющееся стекло — некогда прозрачное, почти невидимое, при ударе оно разукрасилось. Белые бреши, слепящие, как лучи полуденного солнца. И правда: будто новое солнце прорезалось сквозь серый день под свинцовыми тучами… чтобы погибнуть.       Прошло полчаса — в исступлённых попытках Лерны Флейм-Стелспатиум, её слезах ярости и предвкушении, надрывном смехе, боли в руках — Василисковая Стена зашлась трещинами. Хороший знак.       Даже стеснённый рамками общественного мнения, Комиандр изворачивался, насколько мог. Сделал армию отвлекающим манёвром, в то время как Лерна подберётся с чужой личиной к Василисковой Стене и удар за ударом уничтожит её. Точно так же принцесса Виктория уничтожила когда-то их стену. А любой отважный малый примет её облик и отвлечёт внимание гарнизона на себя.       — Победа!       Толпа ликовала слишком исступлённо, она не могла думать, опасаться, готовиться. Ламиас зажал уши, не выдерживая убийственный гром из тысяч бешеных голосов. Все вскидывали руки, даже гвардейцы — и те подпрыгивали, подхватывая заветное слово.       Крошки снега, некогда напоминавшие манную крупу, превратились в хлопья. Воздух пестрел белоснежными крапинками, таявшими на меховых подбивках зимней амуниции. Расстояние между Тандемом и Далью сокращалось стремительно.       Через бойницы фортов градом сыпались арбалетные болты.       Втрое больше раненых. Помощники «с кровью» целителей брали на себя более лёгких пациентов, оставляя Ламиаса с теми, чья жизнь болталась на волоске.       Гвардейцы обещали устроить ему подобие лазарета, когда они дойдут на цели: в стенах можно лечить, не перебегая с места на место. Наконец произошло вторжение. Ламиас не помнил, сколько времени прошло — минута, две или час — его гнали гвардейцы, сомкнувшись непроглядной стеной.       Казалось, все силы Дали бросили на укрепление гарнизона и фортов, построенных возле рухнувшей Василисковой Стены. Стрелы сыпались градом — и это всё, что он мог видеть. С внешней стороны «стены» рассекали воздух ножи, лязгали сабли, вонзались в плоть стилеты.       По статусу он, учившийся врачеванию несчастные полгода, едва походил на медбрата, не то, что на хирурга или фельдшера. Но дар возвысил его, и Ламиас стал ценнее любого из своих товарищей в белых халатах.       — Зер! — вскрикнул он, когда арбалетный болт вонзился в висок мелкому ушастому гвардейцу. — О, Высшие. О нет…       — Смертельно? — спросили у него остальные гвардейцы.       Ламиас обречённо кивнул. «Ушастик», так его прозвали, кличку помня лучше, чем имя. Ушастик шутил, радовался, смеялся, именно он не дал Ламиасу растечься безвольной лужей от страха и уныния.       А теперь свалился на землю, обагрив под собой снег.       — Пошли, Лами. Самим бы выстоять, — его потянули за плечо. Ноги зашагали, продавливая снег, умершего уже заслонили собой другие бойцы, а он всё смотрел назад...       Белое сияние жгло глаза, затмевая всю округу, каменные форты, людские или ракшасовы лица. Трещины лучились, искрились серебром, множась с чудовищной скоростью.       На долю мгновения все — люди, ракшасы, Высшие Силы, весь мир затаил дыхание в ожидании чего-то рокового…       Треск.       Легендарная Василисковая Стена пала.       Крики, по одну сторону — радостные, по противоположную — ужасающие, они схлестнулись безумным хором.       — Да сейчас же давка начнётся, — проговорил один из гвардейцев, глядя вдаль. — Как с ума посходили.       Они продвигались всё дальше и дальше, сообщая ему, что творится вокруг. Ракшасы падали один за другим со стрелами в груди и головах. Гвардейцы выбрали длинный обходной путь, подальше от форта. Место, на котором зиждилась некогда Стена, они прошли и чудом укрылись от обстрела и сабель. Ламиас спрятался за их спинами.       Мясо наконец пошло в расход. Отвлекающий манёвр для тех ловкачей, кто вместе с Лерной примут облик полицейских и поведут людей прямо к местам взрыва. Люди без того в панике: после десятка с лишним лет мира они вряд ли вспомнят, что ракшасом может оказаться каждый их спаситель.       — Сохрани меня Высшие! Что это? Зачем всё это? Почему нельзя было послушать Комиандра?       — Да замолчи ты уже! — рявкнул кто-то. — Лазарет подыщем, будешь трепаться, сколько влезет.       Отовсюду слышались вопли. Во время передвижений они обращались в людей, не зная, кого бояться больше — ошибочного гнева своих или слишком внимательных чужих. Ламиас наблюдал: кого-то подстрелили, кого-то проткнули шашкой. Сворой из семи человек они передвигались от угла к углу, прячась, затаиваясь, высматривая безопасные ходы. Сейчас их остановкой стала подворотня.       — Что дальше?       — Подыщем тихое местечко.       — Где же? Всё взрывают! — доказательство его слов стал грохот за их спинами.       — А нам большое и не нужно. Главное, чтоб закрытое, — и потянули Ламиаса за рукав, совсем как немощную куклу. Улица, поворот, снова улица, снова подворотня, угол. Людей встречалось всё больше. Двух гвардейцев ранили. Им повезло, что охраняли они новоиспечённого Санарена, который тут же залатал им раны.       Робко оглядывая людей, Ламиас успел навидаться всякого: стариков, которых волокли по земле, женщин, что стаскивали с кухонь самые крупные ножи и оборонялись ими — да всё безуспешно. Не такие убили его мать.       Вдруг на нём тоже остановили взгляд. Злобный, пристальный, отражающий узнавание. Ламиас заметил его, и что-то скрутилось внутри узлом. Странные ощущения накатили при виде обыкновенной девушки — и личико было последним, что волновало ценителя женской красоты.       Это было решительно больше, чем хорошее личико. Ламиас догадывался. Почти. Впрочем, откуда он мог знать имя своего безвременно почившего донора? Что у него осталась одинокая сестра?       Но сердце Виктора Санарена обязывалось помнить.       В довесок к этому Ламиас заметил деталь, их обоих обличающую — сумку врачевателя. По ней ли эта девица поняла, что сердце целителя пересадили ему? Или по охране? К тому, кто просто выпил бы раствор, такую гвардию не приставили бы. Что ж, нетрудная задачка.       Девица повернулась к бойцам, окружавшим её, и что-то шепнула. Теперь на Ламиаса смотрело шестеро человек.       — Среди них тоже целительница.       Гвардейцы кивнули и опрометью бросились вперёд, со шпагами и кинжалами. Те принялись отражать удары. Один размах отсёк «Рыжей Башне» половину уха, и тот согнулся пополам от боли, выронив оружие и схватившись руками за рану.       — Тащите сюда, — скомандовал Ламиас оставшейся охране, будучи в безопасном, тихом и почти уютном тупике-зазоре между домами.       Один встал и помчался к месту сражения.       — А вот теперь меня уже никому нель… — и обернулся: сзади напали.       Девица Санарен и трое из её личной охраны — остальных заняли его собственные. Гвардейцы кинулись вперёд, заслоняя Ламиаса от клинков. Сам он пятился назад, нащупывая несколько личных кинжалов на поясе.       Пока Ламиас тщетно унимал дрожь в руках, что-то пронзило ему бедро. Он согнулся, мельком увидев эту девицу с окровавленным кинжалом.       Лечить себя целителям не дано. Ламиас залез в сумку, подыскивая бинт для перевязки раны. Пока он пытался унять боль, стон и дрожь, противница подошла вплотную.       — Ты Санарен? Скажи, Санарен ведь?       Его мотания головой девицу не убедили. Схватив Ламиаса за волосы, она оттащила его на несколько метров, почти в самый конец тупика. Ламиас не помнил, как поднялся и вжался в стену — помнил только бледное от злобы лицо и всё тот же обагренный его кровью кинжал.       — Ох, какое счастье! — моя мечта сбылась! — визгливо проговорил Ламиас, не отдавая себе отчёта, какую околесицу несёт. От неожиданности у мстительницы дрогнула рука. — Я ведь и правда умираю рядом с красавицей!       От такого неожиданного выпада она мотнула головой.       — Не будем тянуть, хорошо? — продолжая нервно хихикать, говорил Ламиас. — Договорились? Я не хотел бы умирать в муках.       — Мой брат тоже не хотел. А его никто не спросил. Ты носишь в себе сердце Виктора Санарена. А я его сестра.       Ламиас попытался вытащить кинжал незаметно, но она ловко провела красную линию по его руке и подхватила из ладони оружие. Два лезвия против беззащитной плоти. Клинки улыбались ему длинными дугами-бликами. Ламиас перестал верить — после отнятой гвардии, после того, как остался безоружен. Перестал верить — но говорить он, прирождённый краснобай, перестать не мог:       — А мать мою спросили? Она-то чем им досадила? Пряталась у себя дома, и вот, вот! Стрела в сердце! Ну давай, сволочь, давай и меня следом, — кричал он, вдруг позабыв о страхе: всё, что думал, всё, чем мучилось его сердце. — Всади проклятый нож, женщина! — под конец он заорал так дико, что решимость девицы пошатнулась. — Ну же, провалиться тебе за Край Света! Всади, или ты такой же трус, как и я?       Он смотрел дико и выжидающе, беря на принцип. Она — затравленно, словно увидев в нём кого-то знакомого.       — Лами-и-и-и!       Дальнейшее случилось за считанные мгновения. Резко отдалившаяся фигура целительницы, знакомые серые ладони, рыжая голова, полные страха взгляды гвардейцев, имевших неосторожность упустить драгоценного целителя.       — Высшие, она чуть не прирезала тебя!       Мир в глазах спасённого плясал, кружился, пестрил белизной и кровью цвета вишни. Рана в бедре саднила, стопы двигались в странном направлении, поскальзывались на льду, подворачивались на робко проглядывавшей из объятий снега брусчатке.       Едва-едва осознав своё положение, Ламиас облегчённо вздохнул: гвардейцы оправдали своё звание.       Они подыскали опустевшее здание, где ракшасов не встретил никто, кроме трупов. Какой-то пассаж, вещевой отдел.       — Вот тут и устроим тебе лазарет, — сказали, когда Ламиас уселся на стул посреди вороха тканей и платьев. Наконец-то он достал бинт и перевязал себе ранение. — Будут знать, куда тащить. Заодно и подберёшь тряпья для перевязок. А мы тут патрулировать будем.       Ламиас зашёлся смехом — хриплым, тихим — болезненным в накатившей истерике. И пока раненых не доставили, пока товарищи ещё не разнесли своим новость о местоположении единственного в своём роде Ракшас-Санарена, пока в закуток покоя ещё не вторглись враги — он смеялся. Вытирая слёзы, иногда срываясь на подобие рыданий — горя сквозь веселье, вспоминая о маме, мучаясь от боли.       Товарищи-гвардейцы посматривали на него с подозрением.       — Ох и потрепали же тебя… — покачал головой рыжий верзила.       Растёкшийся по стулу Ламиас, больше похожий на пудинг, чем на человека, кивнул.       — Я жив... жив, — совершенно отупело произнёс он.       Просто чудовищная несправедливость.

***

      Снег, кровь, влажная земля — и рыжие пятна взрывов. Рыжий сменялся тёмно-серыми клубами дыма. Крики доносились отовсюду, будь то заваленные телами мостовые, подвалы или крыши — ракшасы доставали всех и везде, рассекая кинжалами шеи. Беззащитных валили и забивали ногами — тех, кто наверняка не сможет ответить. С боеспособными разделывались быстрее: стрелами или клинками. Серые люди находили особенное удовольствие в наблюдении за чужим ужасом. Ужасом, что некогда переживали сами.       Снег, кровь, влажная земля.       Фира Левит неслась по улицам ураганом. Сердце проламывало рёбра — она не стеснялась сознаться, что боится. Поворот, оглядка. Остановить вызванным порывом летящее в неё — и не только в неё — метательное лезвие. Призванный патрулировать улицы боец Ополчения лихо разделывался с любой возникающей на пути проблемой. Стихия развевалась за плечами незримым плащом. Взмах руками рождал новый порыв, сносил вражеские стрелы и арбалетные болты.       Одиночным патрулем она оббегала переулки и тупики, улицы и подворотни, успокаивая животный страх мыслью: она защищена воздухом. А раз защитила себя, защитит и других.       Отца она вспоминала всё чаще. Даниэль Левит слишком мало знал о собственной мощи, но дочка учтёт его ошибку. Дочка готовилась в Ополчении, проходила испытания, драки, травмы, знала о боли ноющих мышц, коликах порезов и переломах.       Форменный плащ с брошью василиска, кинжалы на поясе, мешок для бинтов и мазей, но лучшее оружие — по-прежнему стихия. Полное уничтожение кислорода невозможно в открытом пространстве — приходилось брать удушьем, выдувая воздух из лёгких. Плохо одно: при уничтожении кислорода не приходится контролировать, а тут — непременно.       Неподалёку громыхнул взрыв. Ориентируясь по звуку, она поняла: башня. Многоэтажное строение подорвали у самого подножья, вокруг которого клубилось облако бурой пыли. Языки пламени уже лизали пространство. Бросившись вперёд, Фира вытянула вперёд руки. Удержать строение и людей в нём, несмотря на разросшиеся трещины — нелегкая задача.       Медленно подходя ближе, она дрожащими от напряжения руками пыталась не дать обломкам осесть. Внутри краснокаменного строения доносились крики. Сердце Фиры упало.       Набрав в грудь побольше воздуха, она дунула на густое облако удушливой пыли, сквозь которую полыхало пламя.       — Спускайтесь! — закричала она людям, что догадались высунуться из окна. — Я держу!       Но идти сквозь огонь люди боялись, поэтому только мотнули головой.       Тогда она подобралась ещё ближе, зайдя за порог благодаря обвалившейся двери. Внутри простиралась зала с горящими паласами и новыми трупами. Потолок и верхние этажи не обрушивались только благодаря ней.       Оставив одну руку дрожать в непосильном напряжении — держать колоссальный вес в сотни тонн камней, слабо прищёлкнула другой — и снова выжгла кислород. Скоро он, безусловно хлынет вновь через окна и двери, но огонь к тому времени погаснет.       Послышался шум — только не совсем оттуда, откуда Фира его ждала. Она прошла к середине первого этажа, а рашкас, сгрёбший немолодую заплаканную женщину за волосы — появился у самого порога.       — Я прирежу её! Если отсюда не уберёшься!       Первым её порывом было полностью очистить его лёгкие от воздуха, но груз целой башни давал о себе знать. Со слезами на глазах Фира осознала, что силы устранить ракшаса не хватит. Всё имеет предел, даже воздух.       — Её и всю её семью! У неё ещё муж и дети! — кинжал примкнул к самому горлу женщины.       Наконец на первый этаж стали сходиться люди. Новый десяток безоружных жертв, новый груз на плечах Фиры Левит.       Обе руки дрожали, скоро начнут и ноги — Фира предвидела. Ещё минута — и она свалится на колени, а за ней и вся башня с её залами, лестницами — жизнями.       Она понеслась прямо к ракшасу. Тот опасливо отошёл, думая, вероятно, что у неё до сих пор остались силы. Ошибался. Но всё-таки верил. Выведя его с порога на улицу, она обернулась на собравшихся в зале первого этажа людей:       — Выходите! Будьте осторожны! Быстрее! Я не могу держать долго! Скоро рухнет! Скоро! Быстрее!       И смотрела на паникующих. Они образовали небольшую давку, которая, к счастью, скоро исчезла.       — Это все? Больше никого нет? — спрашивала Фира у выбежавших со слезами боли на глазах.       — Девушка, вы…       — Вам тяжело?       Она хотела ответить, но в её собственных лёгких как будто тоже выжгли весь кислород.       — Больше никого! — это помогло ей больше всех ободрений и похвал. Фира отошла на пару десятков метров и отпустила руки. Башня медленно — и оттого ещё более жутко — обрушилась наземь.       Люди окружили храброго бойца, пока та пыталась удержать равновесие.       — Теперь к беженцам вас… надо… — шептала она одной женщине, а та более громким и сильным голосом передавала остальным.       Вдруг она заметила ту женщину — и горло ей уже перерезали. Как и мужу — тоже немолодому… ракшас сдержал своё слово. Фира вжала голову в плечи и отвернулась.       — К беженцам… на Молочные Водопады… — продолжила она сиплым, слабым голосом, не глядя на десятки лиц. — Поведу вас. Идите строем и будьте осторожны и бдительны.       Через десять минут она оправилась и приобрела боевой настрой. На тридцать один человек, что она вела за собой в убежище, покушались несколько раз. Одного безоружного мужчину успели даже ранить.       Они прошагали до самой границы — той, которой уже не существовало. Фира покрылась мурашками при этой мысли.       Теперь любой ракшас в любой момент может проникнуть в Даль и устроить диверсию.       Защиты нет.       Ничего нет.       А мольба женщины с перерезанным горлом ей не помогла.       Был вечер, когда к каменистым склонам Молочных водопадов привели новую партию беженцев. Заснеженные луга, ледяная вода в ручьях, ни единой травинки — только белый ковёр.       Те люди, что успели спастись, уже устроились в палатках и пещерах. Фире пришлось самой искать их — высовываться слишком боялись.       Она наблюдала за тем, как люди нашли людей и немного — самые крохи — надежды. Незнакомцы обнимались, плача. Кто-то обнял её, даже не зная, что она всех спасла. Фира и сама позволила себе расчувствоваться, но быстро унялась. Только выпила одолженной ей воды да посидела минут пять, переводя дух. В одиночестве. Несмотря на сотни голосов над ушами.       Передышка среди лугов, камней и водопадов окончена.       В Даль она вернулась в сумерках. Фонари либо разбились, либо повалились рядом с местами взрывов. Которых не было, к счастью Дали, уже около шести часов. Запас реагента окончился — теперь в расход шли сами люди.       Фира остановилась перед одним из домов с ощущением скрутившегося в животе узла. Стропила обуглились и покосились, норовя вот-вот упасть. Темноволосая женщина сидела на крыльце, глядя в пустоту остекленевшими глазами. Так смотрят мертвецы, однако мёртвым был израненный подросток, лежавший у её ног. Могло показаться, что он — её сын, но Фира знала — Тиери этой женщине даже не родственник. Тиери — двоюродный племянник Даниэля Левита, оставшийся без родителей во время восстания.       — Мама, — шепнула она, и в глазах защипало. От вида застывшей Терезы холод пробрал за костей. — Его можно спасти?       Та сидела, задумчиво подперев кулаком подбородок. Такая же красивая, как всегда, только волосы чуть растрёпаны и платье в пятнах копоти.       — Нет, дочь моя.       Обращение сдавило Фире горло.       — Вы не были с беженцами? Вам надо было бежать, Нелли обещала всё предусмотреть. Как так? Почему? — сказала Фира, перебирая ногами. — Давай я поведу тебя. Ты будешь в безопасности.       — Зачем меня куда-то вести? Я буду тут. Подожду, пока кто-нибудь из ракшасов найдёт меня. Тиери меня прикрывал, а ему горло перерезали. Я никуда без него не пойду.       Старательный и ловкий малый, но слабый магией, мальчик полагался на клинки. Пробовал мечом — тот валялся, испачканный в чьей-то крови. Может, в ракшасовой, может, и в его собственной. Полагался на кинжалы — один он даже не успел пустить в ход, и тот покоился в простеньких ножнах.       Тереза не удостаивала дочь взглядом, да и лежащего у её ног мальчика тоже. Когда Фира убежала из дому, он помогал её матери, подрабатывая разносчиком газет, колол дрова, готовился поступить в Академию, а может, и в само Ополчение.       — Мам… — Фира упала на колени прямо перед ней. — Мам!       Молчание изводило, глаза источали мороз — о, Тереза не скорбела бы так по ней, родной дочери.       — Припозднилась ты.       — Меня послали на задание в другой участок… я…       Тереза беззлобно кивнула.       — Молодец. Защитница, — ни укора, ни гнева, ни горести — гудящая пустота. Казалось, Тереза хвалила почти искренне.       Фира зашлась рыданиями, припав к её коленям, моля Высших, чтобы мать разозлилась. Пусть ударит с размаху, обвинит её, сбежавшую из дому, в смерти Тиери — будет хотя какая-то ясность. Пусть…       Но мама молчала.       Минутный всплеск чувств пристыдил Фиру. Быстро утерев слёзы, она протянула Терезе дрожащую руку:       — Пойдём.       Хватка за плечо — рывок — одёргивание. Тереза облокотилась назад, не желая подниматься с крыльца.       — Оставь нас, как оставила пару месяцев назад. Не можешь ты стоять на месте. Такое Даниэль оставил тебе наследство. Своё…       Фира ещё долго тянула маму за рукав платья, кричала и угрожала — бесполезно. Та раз за разом вырывалась и усаживалась на крыльцо возле погибшего подростка, никем ей не приходившегося — разве что сгинувшему мужу, даже не пасынка, не племянника. На соседней улице раздался вопль. Фира, дрогнув, кинулась в его сторону.