Обратная сторона медали. Книга вторая

      Улицы спали. Небо серебрилось слоем облаков, морось лениво окропляла мостовые, искрившиеся в свете фонарей. Краски предрассветной Дали — туманная акварель, щедро разбавленная водой, а оттого ещё более лёгкая. Тёмно-фиолетовые тени от жёлтого света, серебро металла, глубокое, иссиня-чёрное индиго глади Миллаизы с редкими золотистыми бликами.       Диаболис стоял возле одного из беленых зданий малоприметной фигурой и щурил глаза, вздёрнув подбородок в выражении чего-то среднего между снисхождением и надменностью. Один он стоял, один думал, но замыслы его покрывали тёмным полотном всю Даль. Три души — спасение то будет или проклятье, не мог предсказать даже он сам.       Улицы спали. Сладко, безмятежно — не хотелось будить панику и хаос жизни. Ведь дороги красивы без двуколок. Казалось бы, пусть фонари и дальше светят в блаженной тишине, пропитывая мягкую туманную дымку. Но нет. Где-то уже шевелилась жизнь. Регентство начало работу по обороне: укрепить границы, мобилизовать всю военную мощь, отослать нескольких разведчиков, обеспечить жителям безопасность.       Улицы спали. Пока.       Мимо Диаболиса пронеслась укрытая лёгким плащом Корнелия Стелспатиум вместе с сестрой и несколькими охранниками. Как всегда, быстрые движения, бегающие круглые глаза, короткие восклицания. Сгусток громкой и беспрестанно мельтешащей жизни, неспокойный даже в одиночестве.       Нелли оглядывалась на скрытое кипарисами имение Металлик, словно выискивая там Питера. Не все слёзы она выплакала на его груди, не до конца согрелась его руками. Мир слишком часто напоминал, что она — будущая Королева, главная мишень недовольных, марионетка долга. Королевство ждало дворцовыми руинами, страждущим народом, противостоянием Тандему. Ждало, вопило, а она продолжала куда-то бежать, о чём-то мечтать, на что-то отвлекаться. Оглядываясь и оглядываясь назад.       — Ваше Высочество, — обратился кучер. — Всё готово.       В пути она раскачивалась на месте — привычка с детства при страшных сказках и беспокойстве. Сперва незаметно, ещё не вызывая косые недоумённые взгляды окружающих, затем в открытую. Прищёлкивая пальцами, кусая губы, ковыряя ногтем обитое бордовой кожей сидение.       — Тише, — шепнула Флориана ровным голосом. — И так уже все глаза выплакала.       Вздох. Короткое молчание, а потом снова:       — Прекрати ковырять сиденье.       — Ох… — Нелли бессильно раскинулась на мягкой спинке. — Не могу.       — Ты принцесса, а не ребёнок, который за себя не отвечает.       — Старшей должна была стать ты.       Флориана не ответила. Высеченная изо льда, она вперила взгляд в окно и держала, не отводя.       Принцесс замаскировали простейшим, но действенным путём: волосы. Вместо каштановой копны по плечу Нелли струилась рыжая коса, вместо пшеничных волос Флорианы чернел тугой узел.       Колёса стучали по мостовым. Мерный ритм усыпил бы в любой другой день, кроме этого. Мимо проносились подсвеченные вывески, фонари, мокрые скамейки, отражения их чёрного экипажа в стёклах, редкие люди, уже взбудораженные вестью.       Экипаж, как и было велено, остановил у ворот Центрального госпиталя.       Кованые пики в форме ромбов врезались в сизые небеса чёрными копьями. Нелли схватила Флориану за руку резко, крепко, как дитя, и повела внутрь. Их встретили управляющий и несколько медицинских сестёр, мерцая белыми халатами, словно призраки. Зазвенели приветствия, каждый выразил почтение и поблагодарил за оказанную им честь — переждать грядущее нападение именно тут, в роли врачей. Нелли бормотала в ответ нечто общее, сухое и явно заученное, не выказывая любезности.       — Пройдём внутрь. Всех оповестили?       — Ещё нет, Ваше Высочество.       — Ждали меня? — рявкнула она, испепелив взглядом управляющего. — А люди до сих пор не знают?       — Ваше Выс…       — Ладно, — пресекла она запинавшегося мужчину. — Сама расскажу.       И рассказала, собрав рабочих в главном коридоре. Ещё больше белых халатов — ещё больше призраков, будто тех, что были у Сардониксовых гор, кричавших, хватавшихся за головы. Когда новость пропитала встревоженные умы и пустила корни в сердцах, различий между теми и другими почти не осталось.       — Когда? Как? — спрашивали самые благоразумные и хладнокровные.       — Мы не знаем наверняка, проникнут сюда ракшасы или нет, — слабо утешила их Нелли. — Но раз сюда идёт целая армия, можно предположить, что они нацелены пробить границу. Несколько разведчиков донесли одни и те же сведения: ракшасов слишком много для обычного диверсионного отряда. Их сотни. Лучше быть наготове.       — Где будут наши дети? Если госпиталь будет охраняться, можем ли мы укрыть их тут, — взмолилась от лица всех работниц одна врач — та, что ещё могла говорить.       — Если только детей постарше. Хотя бы лет с десяти — они будут помогать.       Но никого больше, иначе убежище разрастётся, превратится в лакомый кусок и скорее уничтожит, нежели защитит. На госпиталь регенты бы не посмотрели, не научись Нелли исцелению. Зато сейчас, охраняя обеих принцесс, он получит лучших воинов, в том числе и Роберта Беллами.       — Ваше Высочество, вы обеспечите какое-то укрытие остальным?       Нелли не хватало мебели или стены, по которой она непременно стукнула бы кулаком. Возможно, зажжённым.       — Людей со слабыми дарами и маленьких детей — за Василисковую Стену. Не в степь, разумеется. Можно отправить к Молочным Водопадам и дальше. До Края, — голос дрогнул.       — Что? В горы? Или в чисто поле? — почти провизжал какой-то женский голос, но в круговороте сознания Нелли не смогла различить лица. — Что там их ждёт?       Стена была ближе всего, пустая, бледно-голубая — самое время подойти и с размаху ударить. Кронпринцессу послушаются, незамедлительно исполнят любой приказ, но она умна достаточно, чтобы заметить недоброе выражение глаз. Она отправляет их детей на произвол судьбы, чтобы обезопасить себя — таков приказ Регентства. Василисковая кровь течёт не в детях, а в принцессах, и только эта кровь решит, на чьей стороне победа.       — Безопасность. — Она сама удивлялась, почему говорит так спокойно. — Известная тактика — устранять целителей первым делом. Вы уверены, что хотите оставить детей в больнице? Чтобы первым делом они ворвались прямо сюда? Чем мы разобщённее, тем меньше шансов ударить по всем сразу, меньше шансов отыскать каждого. Да, близлежащие местности тоже не обещают спасения. Но чем быстрее вы соберётесь, тем дальше ваши семьи смогут уйти. Приказываю немедленно идти по домам и оповещать всех. Соседей, знакомых. Всех. Отправляйте с ними провизию, одежду, палатки берите, только не много — груз не должен замедлять ваш ход. И отправляйте ваших детей с опекунами и безоружными как можно скорее. Разведка донесёт о безопасных ходах и возможных убежищах, а я договорилась об надлежащей охране и вооружении. О них позаботятся, мы никого просто так не оставим, — Нелли окинула мертвенно-серые лица рабочих тяжёлым, но обнадёживающим взглядом. — А потом возвращайтесь сюда.       Ответом стал шум и вихрь вопросов. Нелли, продираясь сквозь давку, ушла из госпиталя, чтобы навестить полицию с просьбой выделить людей. Опять экипаж, но уже без Флорианы — младшую принцессу оставили в госпитале.       Детей от одиннадцати лет — подросших достаточно, чтобы оказать простейшую помощь родителям — уже привели. Врачи рассказывали про бинты, марлю, вату, стерильные растворы. Флориана не стеснялась стоять в толпе и внимать каждому слову. После объяснений медсёстры сказали детям разбиться на раненых и лекарей. Замелькали бинты, тряпки, стеклянные банки, напряжённые лица. Коридор наполнился гулом.       За окном медленно светало. Мельтешение ещё худеньких детских рук наполняло серый госпиталь жизнью. Юные помощники в чистых белых накидках пересекали коридоры торопливыми шагами, говорили со взрослыми звонкими голосами. В каждом движении сквозила нарочитая аккуратность. Ум работал усиленно, выдавая себя складками на лбах и сморщенными носами. Кто-то смеялся, кто-то воодушевлённо грезил о подвигах, о любви раненого воина к медсестре, его выходившей.       Нелли наблюдала за ними молча, не решаясь вторгаться в мирок, из которого совсем недавно насильно вытолкнули её саму.       Один мальчишка с улыбкой обматывал друга бинтом.       — Ты теперь снеговик!       Друг вскочил со скамейки и начал крутиться, обматывая себя бинтом.       Нелли подошла к ним.       — А ну хватит! — Мальчик обернулся.       — Извините, Ваше Высочество, — поклонился он и улыбнулся. — Я больше не буду, даю честное слово Канла Рыжего, то есть своё.       Нелли, желавшая во что бы то ни стало выдворить несерьёзных помощников, не прониклась.       — Чем нужно обрабатывать мелкую рану?       Мальчик замялся.       — Перекись… какая-то…       — Какая же, интересно? — повысила она интонацию.       Он опустил голову, сдавшись.       — Водорода.       — Да, да, точно — она, — быстро закивал он с таким важным видом, будто знал это всегда, а сейчас по нелепой случайности забыл.       — С такой-то памятью подпускать тебя к ранам — да ни за что!       Канла это явно оскорбило. Он сложил руки на груди и обиженно вздёрнул подбородок.       — А что я? Чем я хуже неё? — он обернулся на темноволосую девочку, перевязывавшую «рану» подруге. — Почему она может, а я нет?       — Потому что она слушала внимательно и делает всё правильно.       Тут он вооружился любезнейшей улыбкой, которая, будь он чуть взрослее, плавила бы сердца.       — Простите меня, пожалуйста, я обещаю слушаться Ваше Высочество и делать самые сложные и опасные задания, какие только прикажете.       — Похвально, но начинать ты будешь всё-таки с мелких ран.       — А можно мне стать королевским гвардейцем, как только я освою оружие? — он снова осветил Нелли широкой улыбкой.       На языке у неё крутилось много колких ответов, но вместо них сорвалось беспокойное:       — Знаешь, как это опасно?       — А я ничего не боюсь!       — Совсем?       Мальчик хитро улыбнулся.       — Совсем. Хотите, у друзей моих спросите, как я бегаю и дерусь. Дайте мне меч, и я порублю всех ракшасов на мясо, — мальчик говорил это с таким жаром, что сомнений в исполнении намерений не оставалось.       Нелли внезапно стало не по себе.       — Не порубишь ты, — неожиданно тихо обронила она.       Ей понадобился одиннадцатилетний ребёнок, чтобы поперхнуться от понимания.       — Порублю! Даю слово Канла! — донеслось как будто бы издалека, звонким эхо. — Вы с нами в безопасности.       Яркая голова, настоящее красное золото, а может, полированная медь, веснушки бледные, но частые, любопытные зелёные глаза. О, он вырос бы в необузданного, наделённого в равной степени обаянием и смелостью бойца. Совсем как Питер. Прелестный мальчик тем временем схватил её за запястья и продолжал звонко и самозабвенно что-то вещать, распахивая широко глаза. При взгляде на него Нелли вздрогнула.       Детям погибать печально, а наследнице престола — запрещено. Кто из них выживет с большей вероятностью?       Нелли резко одёрнула руки, развернулась и стремглав куда-то зашагала. Она нашла опустевшую кладовую, села спиной к стене и опустила голову в сложенные колени, начав подрагивать. Холодные плиты пола, ящики, железные вёдра, сохнущие на них тряпки — она наверняка что-то сбила и не обратила внимания.       Маски. Отец. Видия. Флориана. Снова маски. Даль — как мешок камней на плечах. Трон. Мама. Питер. Видия. Маски, маски, маски, трон, Флориана, война. Рыжий мальчишка.       Люди видели её в коридоре, по виду начав подозревать дурное. Один врач передавал весть другому, а звеньями словесной цепочки это донеслось до Флорианы.       — Возможно, она скоро вернётся. Нам не стоит беспокоиться, — утешила младшую Принцессу одна из работниц.       Но Флориана не слишком доверяла жизни, чтобы пускать всё на самотёк.       Ей и случилось найти пропавшую в неприметной закрытой изнутри кладовке.       Сжавшаяся в комок, со спутавшимися волосами и мокрыми глазами, старшая сестра смотрела стеклянным взглядом на полоску света, не осознавая, как жалок её вид.       Флориана встала в проёме громадной чёрной тенью.       — Что ты здесь делаешь?       Нелли боялась отвечать.       — Я просто… извини. Просто я… мне так тяжело было смотреть, — и плач подступил снова. — Меня как наваждением сразило. Ты их видела? Малышей? Хотя… — Нечасто Нелли осознавала, что Флориане тринадцать. — Ты сама ещё такая. Но они — они, понимаешь, совсем другие. Ты понимаешь, какие они? А если случится что? А ведь случится, конечно, случится, и я этому не помешаю, не помогу, — бормотала она, прерываясь на всхлипы, беспрестанно утирая нос. И тихо, сипло. Обрывисто.       Флориана отвела взгляд, прошла внутрь и тихонько присела рядом.       — За себя беспокойся.       — За меня уже все побеспокоились. Связана по рукам и ногам, главная драгоценность страны.       — У детей есть родители.       — Они не всесильны!       — Мы с тобой тоже.       Флориана заставила себя мыслить здраво. Её, по правде говоря, волновала только сестра. Её идол, её дом, её безопасность. Если она и беспокоилась бы о детях, то потому, что Нелли делает так же.       — Тебе править, ты должна знать цену себе и своей жизни. Детей много, а ты одна.       Нелли эти слова встряхнули так, как не встряхнул бы сам конец света. Она отпрянула от собственной сестры.       — Много детей?.. — линия рта дёрнулась, изогнувшись в нервной, ухмылке.       — Мы — в первую очередь сила.       — От силы должна быть какая-то польза, — всплеснула Нелли руками.       — Силу нужно охранять от попадания в ненужные руки! — парировала Флориана. — Да, кому не жалко детей? Но твоя смерть — и пропадёт всё! Поэтому сиди. Сиди и не мучайся. Не думай о них.       — Не могу не думать, потому что я ещё не окаменела! — закричала Нелли, подскочив с пола, как ужаленная, и посмотрела на сестру испепеляюще. За кротким нравом и терпеливостью все благополучно забыли: «малышку» воспитывала Саламандра Металлик.       Несколько секунд они молчали.       — Нелл, — осеклась Флориана.       — Ладно. Ладно. Спасибо тебе. Без тебя я бы так и плакала, — со странной интонацией подытожила Нелли.       — Я ведь беспокоюсь за тебя!..       — Да. Знаю.       — Нелл! — взмолилась младшая, вдруг став беспомощной и растерянной. Флориана скривилась, словно голова вновь заболела в новом приступе.       Кронпринцесса не слушала и не слышала.       — Послушай… — робко подалась сестра.       Та уверенно шла дальше по коридору, выслушивая сведения о поступивших.       — Нелл, да, там уже раненые… первые…       Та по-прежнему не слушала. Она летела по коридору. Никакой Флорианы, никакой Видии, никаких масок. Видия мертва и исправить это нельзя, Флориана рядом, в безопасности... а маски на то и маски, что их всегда можно сорвать.       Остался последний.       — Канл! — крикнула Нелли, едва увидела яркую голову. — Мне нужен мой гвардеец!       На круглом конопатом лице расцвела счастливейшая из улыбок. Через мгновение мальчишка рванул к ней, не разбирая дороги.       — Канл уже здесь, Ваше Высочество! — прокричал он и сложил руки по швам.       Нелли смерила его оценивающим взглядом.       — Отныне ты будешь сопровождать меня, пока мы не выйдем из этого госпиталя. А сейчас — пошли кое-куда, — и взяла его за руку.       Мальчишка разинул рот в совершенном изумлении.       — Как настрой?       — А какой желает видеть Ваше Высочество?.. — осторожно поинтересовался он.       Нелли посмотрела вдаль и подумала, что неприметном и скучном на первый взгляд госпитале кузница ничуть не хуже обыкновенной. Долгим, изнурительным трудом, орошая потом, топя в жаре и слезах. И никак иначе, ведь для закалки сталь нужно доводить до белого каления.       — Прорвёмся, Канл. Вот какой.       Канл в смущении поджимал плечами, прикрывал веки с рыжими ресницами и тихо хихикал. Они шагали по коридору торжественно, чуть запрокинув головы, готовые раскрошить в щепки всякую преграду. Казалось, даже огонёк вспыхивал на их коже, расползаясь оранжевым свечением. Он был рыжий, она надела рыжий парик — чем они хуже огня?       — Спасибо тебе.       Казалось, изумляться ещё больше Канл не мог, но всё-таки изумился.       — За… за что?       — За вдохновение.       Не успел Канл выдать и слова, как Нелли несколькими хлопками привлекла внимание толпы. Люди оборачивались одно за другим, белые халаты скапливались, едва тронутые первыми лучами солнца.       — Ваше Величество, началось, — сообщил один врач так, будто фразой обронил на землю тяжёлый мешок. — Первые раненые, пока только пограничники. Надеюсь, они будут последними, но…       На мгновение мир накренился, затем принял исходное положение.       Нелли медленно кивнула.       — Ребята, — обратилась она к первым и самым низким рядам из собравшихся — десятку белокурых, тёмных, русых, рыжих макушек, достававших ей до груди. — Вам кажется, вас взяли на крайний случай? Вздор. Сейчас вы принесёте пользы не меньше взрослых. Я слышала, как некоторые из вас стонали и плакали от вида крови. Да, это ужасно. Не хочется этого видеть. Вы бы мечтали навсегда это прекратить. Но откуда эта кровь? Это делают ракшасы. Они заставляют нас страдать, они убивают наших родных и близких. Бояться нужно только их. Впрочем, нет, не бояться — сейчас нам нужно только злиться. И мы не посмеем бояться вида крови, потому что это может быть кровь наших пап, а может, и мам. Мы не побоимся ран. Ведь эта рана может быть у нашего друга. Поэтому соберитесь. Затягивайте бинты потуже. Если кричат — не бойтесь, потому что молчание умирающего гораздо страшнее. Вы можете преодолеть страх, пока они живы, но всё потеряет смысл, если они умрут. Идите, быстрее! — указала она, и толпа быстро рассыпалась — прямо на её глазах.       Немного переведя дух, Нелли пошла следом за шумной вереницей, замыкая её последним звеном.       — А ты, Канл, со мной! Как будущий гвардеец.

***

      Питер сглотнул в горле тугой ком. Люди проносились тенями, мелькали всполохами. Особняк Металликов давно уподобился штабу. Повсюду шаги, возгласы, споры, шёпот, нетерпение. Он стоял в длинном коридоре, ждал, пока соберутся лучшие из лучших по важнейшему поручению. Лучшие из лучших — и отныне он входит в это число. Из-за дара, влияния отца, знаний, переданных Саламандрой, приобретённого опыта.       Уильям не выказал ни единой эмоции с мгновения слабости и растерянности — чуть дрогнувших рук, чуть скривившегося рта, чуть расширившихся глаз — как донесли весть о пропавшей без вести супруге. Он собрал нужных людей и приготовился выслать поисковый отряд. Так, не без помощи ясновидения, выяснились захватчики и местоположение Джулии. Вплотную к ракшасам не подошли — лишний риск для неподготовленного отряда без стратегии, зато набрали сведений. Сделки или выкупа ракшасы не задумывали — во всяком случае, пока. Пока им невыгоден шантаж. Чуть позже пришло письмо Лауры, окончательно прояснив положение: диверсии вот-вот перерастут в открытое нападение.       Укрепить гарнизон, занять форты, отобрать лучших из Ополчения. А ему, как главе Регентского Совета, сидеть в штабе и отдавать приказания. Уильям не спрашивал ничьих желаний, даже своих. Это он велел и Корнелии с Флорианой, заперев обеих в госпитале и приставив к ним охрану под предводительством Роберта. Странная расстановка сил, но необходимая, когда сильнейшие дары сосредоточены в руках у важнейших лиц.       Только когда они с Питером остались наедине, Уильям подошёл, неожиданно ссутуленный, и опустил широкую ладонь сыну на плечо:       — Осторожнее будь. Не спеши. Если они пойдут на шантаж и спросят слишком большую цену — обсудите всей командой, как и что делать дальше. И мне сообщите.       — Хорошо, — ответил Питер на выдохе, а Уильям продолжал вперив взгляд в никуда:       — Осторожно. Мы долго хотели второго, Пит. А тут не только ребёнок, но и она сама.       Эти слова ранили Питера неожиданно глубоко.       — Даже думать не смей. И всё. Всё! — Питер одёрнул отцовскую руку, развернулся и вышел в коридор, переводя дух. Не воздух был спёртый — вина густая. Уильям никогда не упрекал за глупый поступок четырёхлетнего непоседы. Его прощение мучило куда сильнее, чем обида матери.       Джулия, как один из членов Регентства, представительница элемента земли и крайне деятельная женщина, имела много дел вне дома. Прошло полтора месяца с осчастливившей всё семейство новости, полтора месяца она носила в себе жизнь.       Полтора месяца, перечёркнутые прошлой ночью.       Небо — мимолётная грань между ночью и рассветом. Слабый ветер прикасался к коже почти ласково. Ночь, тьма и тишина. Питер преодолел парадную лестницу особняка, в плаще из толстой кожи, подпоясанный несколькими кинжалами. Отряд ждал его, словно он был главным. Однако нет: важным, сильным, сноровистым — только не главным.       Главного звали Биттериан, и походил на эту роль он, на первый взгляд, меньше остальных. Невысокий, широкий в плечах, с собранными в хвост белокурыми волосами, с простодушной улыбкой, прикрывавшей хитрость и расчетливость. Питер знал его с детства, как замену вечно занятного отца. Друг, старший брат и, разумеется, главный соперник. Бит, как коротко звал его Питер, умело давил на гордость, которой у сына регента имелось, пожалуй, сверх меры. «Сразимся, у кого сильнее руки», — говорил он и, не дожидаясь разрешения, хватал мальчишескую ладонь, сжимая в своей и опираясь локтями на стол. Чутьё велело давать фору в первые секунды и наверстывать в последние. Так Питер привыкал к «равенству», а затем — к соперничеству. Не угнетать частыми поражениями и не расслаблять частыми выигрышами, поддерживать интерес, играть на недостатках, выставляя их за достоинства. Упрямый, полудикий, надежда рода Металлик имел в характере достаточно злости идти к цели напролом, без жалости к себе. Что ожидаемо при такой одержимости, целей он запросто добивался. Великолепный наездник, лучший в джигитовке и сильнейший в даре, один из лучших бойцов Ополчения. Как-то он грубым тоном заявлял великодушному Биттериану, что однажды победит его во всём.       — Теперь уже не победишь… знаешь, почему?       Восьмилетний Питер скрестил руки на груди, принимая вызов.       — Потому что предупредил меня об этом. Молчи и бери хитростью, когда от тебя ждут прямого удара. Не гордись. Не недооценивай.       Судя по результатам, заучил эти правила Питер Металлик из рук вон плохо. Но Биттериана всё-таки обожал. В детстве встречал радостными возгласами, ныне — сдержанным пожатием рук и лёгкой улыбкой.       Сейчас ученик и первый учитель встретились вновь, как равные.       — Добираемся без транспорта: лишнее внимание ни к чему, — декламировал Бит стоящим вокруг него людям. — Всего нас двадцать, когда я прикажу, разделимся на несколько частей. Посмотрим по случаю, как именно.       Они двинулись в ночи, тихой настолько, что это вызывало тревогу. Монотонное клацанье сапог разгоняло вязкое, липкое безмолвие. Быстро свернули в узкий проход меж домами и оказались чуть ближе к окраинам. Фонарей стало меньше, частоколов и рытвин на дорогах больше; тьма сгустилась, поглотив отряд в чернильное озеро. Кто-то стал щуриться, кто-то выставлял вперёд руки. Мелкие мутно-зелёные лужицы расплескивались под подошвами и пятнали брюки.       — Уже скоро, — шепнул Биттериан, и где-то в отдалении послышался грохот. Отчего-то глухой, он бы вызвал чуть меньше волнения, не поднимись за ним волна криков. Женские, мужские, детские.       — Началось, — выпалил Питер за мгновение до того, как его прошиб лютый холод. — Как? Для чего мы укрепляли границы?       — Поздно спохватились, — говорил Биттериан, повернувшись на звук, вглядываясь в даль, которую не видел из-за домов. — Кто там выпил немного от ясновидящего, осмотритесь.       Высокий молодой человек обернулся и отрапортовал:       — В паре кварталов приют, кто-то ходит возле и льёт жидкое химическое соединение. Скорее всего, взрывоопасное.       — Диверсии? Уже? — опешил Питер. Он ожидал, но не так скоро. Не так близко. Не так внезапно.       — Видимо, обосновались заранее. И запрятались хорошо. Все силы ушли на границы, чтобы отбить армию, внутри защиты меньше.       — И чего мы стоим? — горячо выпалил Питер. — Раз Страж мало, а пока их отзовут обратно сюда, сколько времени пройдёт?       Бойцы посмотрели на него, гадая, то ли он — образец чести и благородства, то ли попросту забыл, что на кону — жизнь его матери.       Биттериан объяснил пылкому юнцу суть:       — Джулию могут использовать самыми разными способами. Взять кровь и дар земного элемента и направить против нас, шантажировать Уилла. Твоя мать сейчас — не просто жизнь, за ней — стратегия.       — Кто-то пойдёт к ней, а кто-то останется патрулировать, — предложил Питер. — Если все у границ, а всё решает момент — что остаётся?       Бит не имел права думать долго, но ещё хуже было бы выдать неверное решение.       — Я к ней, а ты уж сам реши. У тебя дар ценнее золота. Или мать мне поможешь спасти, или останешься.       Десяток скошенных взглядов. Питер попятился, будто его загнали враги.       В тот миг он сам был готов преследовать себя.       — Ценнее, вот именно. Прикрою чем-нибудь тугоплавким, если это огонь или взрывы. Мне… мне лучше здесь, — рассудил он как можно осторожнее. — Вы-то справитесь, Бит. — Слишком много надежды во взгляде. — У меня сила, но…       — Замётано, ты здесь, — властный взмах короткой, но сильной руки. — Значит, делимся поровну. Десяток — с ним. Патруль тут лишним не будет.       Отряд разбился на два. Бит с более опытными людьми растворился во тьме переходов. Питеру достались в основном такие, как он сам: юные, ловкие, пылкие, обученные бить прямо. Десять. Мало, но лучше, чем ничего.       — Быстрее, — командовал Питер, пока вместе с отрядом нёсся к зданию приюта через мелкие дома и узкие проходы. От скорости его заносило на поворотах.       Кирпичное, с аккуратными кустарниками вокруг, огороженное кованым забором, строение, казалось, не предвещало угрозы.       — Жидкость бирюзовая? Химический реагент? — шептал Питер и кивал, когда слышал ответы. Создание алхимиков, если и знакомое, то крайне поверхностно. — Сейчас бы Нелл — она устранила бы.       Как и ожидалось, ворота заперли на ночь. Питер взобрался по кованому узору первым, дойдя до ромбовидных пик. Он и ещё трое человек пришли к дверям первыми.       — Осмотрите территорию, найдите этот реагент и попытайтесь выявить его природу, — дал он команду, чтобы через секунду опешить от ответа.       — Возле здания никого нет. — Все обернулись к черноволосому юноше, что на время обрёл дар ясновидения. — Какие-то люди ушли в направлении центра, — он неуверенно поднял руку и показал на ряд высоких зданий, — туда.       Питер дрогнул.       — А реагент уже тут. Возможно, в здании.       — Возможно… — подтвердил кто-то.       Бывает ли от ужаса горячее? Питер понял, что да.       — Если здесь остался кто-то, то он скорее всего смертник. Нужна всего-то искра, — проговорил черноволосый «ясновидящий».       Питер ощутил на себе тяжесть чужих взглядов. Это он свернул их с намеченного пути, повёл в неизвестность — ему и отвечать.       — У кого «василиск», ищите в здании или возле него реагент и главное — смертника, который его подожжёт.       — А остальные? — донёсся женский голос.       — Остальные — внутрь. — Питер встал перед дверьми и окликнул охранника, пока не увидел тело с небольшой багровой лужицей под ним. — Убрали уже.       Убедившись, что помочь несчастному охраннику поздно, Питер на негнущихся ногах подошёл к выкрашенным в синий металлическим дверям…       Земля шатнулась, Питера едва ли не отбросило назад.       — Быстрее! — рявкнул он, вскочил и распахнул двери.       Там его ждал трепещущий рыжими языками огонь. Дым, копоть, плач, крики. Детские, пронзительные, резавшие уши. В устланный старой ковровой дорожкой коридор стали сбегаться дети самых разных возрастов. Кто-то безрассудно бросался вглубь коридора, кто-то метался из стороны в сторону. Подростки сшибали с ног маленьких, пытаясь отыскать дорогу. Питер подхватил сразу двоих и обернулся на дверь. Проём виднелся в густеющем дыме благодаря лампе над ним. Навстречу ему подался остальной отряд.       — Берите мелких, — говорил он.       — А куда тащить? Где сейчас не опасно?       Питер стал лихорадочно вспоминать указания Уильяма и вопросы Нелли о том, можно ли защитить женщин и детей и какие ходы и убежища обеспечат людям безопасность.       — На юг. Ракшасы оттуда не наступят — просто не дойдут.       — По какому пути?       — Так… — он потёр виски. — Сначала — по улице Марвит, там небольшая площадь, где соберутся беженцы. Она под охраной, — бросил он и понёсся вглубь коридора, хватая каждого, кому посчастливилось попасться под его крепкую руку.       Если кто и понял, как и где произошёл взрыв, успел ли он унести жизни — Питер этого не знал. Он двигался, глядя то вперёд, то позади себя, то на обрушивающийся потолок. На ходу приходилось создавать металлические столбы-подпорки для удержания потолков. Один, второй, металл лился вверх по воздуху и мгновенно застывал. Скромные стены с застеклёнными рисунками и картинками в рамках шли трещинами. Питер толкал детей ближе к выходу и передавал на попечение другим бойцам, чтобы те вывели их из здания, а сам шёл дальше — к предполагаемому месту взрыва. Убит охранник — значит, ракшас-смертник вошёл прямиком через главный вход, а для большего эффекта взобрался на второй этаж. Так как с ним были сообщники, то они разливали вещество снаружи, на улице, чтобы в случае чего устранить выбежавших из здания и чудом спасшихся.       Детей — ведь они не могут ответить. Детей — потому что на их помощь непременно бросятся взрослые, и шанс уничтожить всех разом возрастёт.       Белокурая малышка лет пяти плакала, ничего не понимая. Ей не повезло попасть под обломок и серьёзно повредить ногу. Ещё ей не повезло быть слишком слабой и неразумной, чтобы пытаться спастись. Другие дети толкали её и шли дальше, толкали друг друга, воспитателей, бесконечно что-то выкрикивая. Внимание Питера вдруг сосредоточилось на ней, всеми забытой. Когда какой-то испуганный мальчуган пронёсся мимо и свалил её с ног, девочка перестала сопротивляться.       — Так, а ну иди сюда. — Малышка нашла единственно верное, как ей показалось, решение: уползти в дальний угол столовой, под стол. Питер извергал все ругательства, которые знал, пока пробирался через поваленные стулья и скошенные столы, обломки от потолка и других, уже защищённых остальными бойцами детей и воспитателей. — Да иди же, провалиться тебе! Ты! Быстро, придурошная!       Девочка испугалась крика и только глубже спряталась под стол. Огонь лизал деревянную мебель, вспыхивал чёрным дымом и проставлял печати копоти на всём, чего касался. Дышать становилось тяжело. Неужели она сдурела настолько, что этого не понимает? Питер так отчаялся, что перестал даже кричать. И это сработало: девочка осмелела высунуться. Запустив руки под стол, он её и прижал к груди так, что она взобралась на плечо. Нога, судя по безжизненному свисанию, была или вывихнута, или сломана. Питер стремглав понёсся через свалку мебели и металла, что ещё несколько минут назад звалась столовой, сшибая ногами стулья, придерживая ребёнка одной рукой и выстраивая металлические подпорки другой.       Он нагнал остальных. Крики не утихали. Дети оборачивались, терялись, в панике кричали, давили друг друга, если кому-то не посчастливилось упасть. Кто-то из отряда расталкивал их и пытался построить — не слушались. Взорванный второй этаж рушился на первый, придавливая обломками худощавые тела. Питер обернулся на предсмертный мальчишеский крик и дрогнул: поздно. Спасая одних, он упускал других. Все рассыпались, как горошины — мелкие, шустрые, незаметные. Стоило бы снять рыдающую малышку с плеча и передать Фаене, женщине, что выводила людей на улицу, но в дыме и огне Питер не мог её найти. Впрочем, мешала девочка несильно. Плакала, от страха и боли в сломанной ножке, неуклюже вытирала сопливый нос и дрожащей рукой пыталась держаться за его давно не стриженные волосы, но ничего.       Товарищи из отряда разбежались все до одного: кто на улицу, кто вглубь, как он. Пришлось оставаться с живым грузом.       — Показывай мне пальцем, где есть ещё кто-нибудь, — наконец-то он нашёл выгоду в их положении. Девочка быстро кивнула. Каждый раз касалась его головы и молча указывала рукой то на обломки, то на оставшихся в глубине коридора детей. Бойцы тушили огонь, кто применяя дар воды, кто песком. Чуть легче.       Дышалось тяжело. Дым ел глаза и немилосердно стискивал лёгкие.       Питер смотрел на сожжённых или придавленных вокруг и ругался — не успел. Оставалось носиться по углам коридора за оставшимися, держа на плече девочку. То ли рука уже онемела, привыкнув держать, то ли отчаянье спалило всё внутри, выжгло, как огонь выжигал в рушащемся помещении кислород — он к ней привязался.       — Всё будет хорошо, — внезапно выпалил Питер, хлопая свободной рукой по худому девичьему колену. Платье грязное, задранное, изорванное у подола, глаза у девочки светлые, льдистые. Она следила за каждым его движением, каждым его вздохом.       — Там! — показала она на противоположную сторону коридора, где под обломком стонал ребёнок ещё младше неё.       Питер ринулся, едва не попав под обломок сам. Металлическим острием разбив бетон, он вытащил мальчика со сломанной, почти раскрошенной рукой к выходу. Прошла вечность, пока они искали заветный проём. Рассветное небо и свежий воздух казались слаще мёда.       Спустя минуту прогремел второй взрыв. Было ли смертников двое, или огонь изнутри просто перекинулся прямо на разлитый вокруг здания реагент — оставалось неясно.       Успевшие выйти на улицу дети завизжали и стали разбегаться во все стороны. Уцелевшие воспитатели строили детей, мужественно противостоя панике. Люди из отряда — в основном, женщины — собирали ребят вокруг себя и вели вниз по улице, указанной Питером.       — Проверьте, безопасно ли там. Вдруг прознали о ходах и засаду устроили, — говорил Питер, задыхаясь. Чёрный от копоти, растрёпанный, мало похожий на себя, он сгибался пополам, чудом удерживая свой живой груз.       Фаена подбежала к протянула малышке руки.       — Иди, иди сюда, — но та не хотела, глядя на спасителя не то с опаской, не то с мольбой. — Быстрей, твои сейчас уйдут без тебя!       Питер нашёл в себе силы ухмыльнуться:       — А она, знаешь, молодчина, — и вытер смоченной рукой немного копоти с щёк, ничего при этом не очистив. — Кричала, когда кого-нибудь находила. Мы так пятерых ещё вытащили… ещё… да…       Фаена сделала вид, будто прониклась, и улыбнулась девочке так тепло, как могла при расшатанных нервах:       — Да-да, умница! — тут девочка вцепилась в Питера и заплакала.       Он обнаружил в себе ласку и обнял помощницу.       — Слушай-ка сюда: мне нужно идти дальше. Тебя понесут на плечах, как я сейчас. Кажется, у неё нога сломана, — обратился он к Фаене и со всей аккуратностью «отцепил» малышку от себя.       — Я понесу, — Фаена быстро перехватила её и усадила себе на плечо.       На Питера устремились большие льдистые глаза, полные слёз, которые он проводил мимолётной улыбкой и спешно отвернулся. Девочку несли вместе с остальными детьми, что удалось спасти и собрать, по секретному ходу, она сумела вывернуться на женском плече, не отрывая восторженного взгляда от широкой спины спасителя.       Он с кем-то говорил. Напряжённо, пылко, размахивая руками, так же, как и когда доставал её из-под стола.       — Как знать, безопасна ли эта дорога, по которой их повели?       — А что сейчас вообще безопасно? Нас предупредили об армии, а диверсии скрывались до последнего, — говорил Питер в ответ на вопросы товарищей. — На отряд было всего двое «ясновидящих», один пошёл с Битом, где наш, Кирс?       — Он пропал во время второго взрыва, когда пошёл искать смертников снаружи.       Воцарилось тяжёлое молчание. Питер оглядывал скорбные лица оставшихся от его «десятки» человек — шестеро.       Пропал во время взрыва — убит этим взрывом.       — Ещё кто-то был с ним?.. — незачем спрашивать очевидное, но всё-таки он это сделал.       Взгляды опять сошлись на нём. Питер поник.       Он действительно всего лишь пылкий юнец. Ещё, быть может, простой везунчик — родиться сыном регента с одним из сильнейших даров, любимый, оберегаемый всеми просто потому, что так положено.       — Если прах… будет, то…       — Разделимся, два и четыре, — прервал его старший из оставшихся шести человек, крепкий мужчина с проседью. — Четверо с детьми, будут вести до площади, а ты — обратно к Биту.       Растерянный, Питер не возражал. Отправились четверо сноровистых опытных людей, которым можно было доверить беременную супругу регента… и добрую сотню детей.       Кто-то вытащил из мешка на поясе металлическую флягу с раствором «ясновидения» и немного отпил, после чего указал рукой в направлении чуть левее толпящихся детей. Взрывы, если и повторялись, то явно в отдалении. Так, что на этом краю Дали их не слышали.       Питер кивнул товарищам напоследок.       С ним пошёл спутник — второй из разделённых. Они прошли в лабиринт узких, почти тесных улочек с неровными, петляющими дорогами, по которым не проедет и телега. Мимо проносились низкие дома, почти хижины, подъёмы, спуски, рытвины.       Медленно светало. Питер шёл к месту с твёрдым знанием, что опыта Биттериана хватило.       — Думаешь? — усомнился напарник, выгнув бровь.       — Конечно. — Питер прищурился и обогнул его, выйдя вперёд.       Здание, в котором обосновался диверсионных отряд серых людей, описывали как двухэтажное, с проломанной стеной и оголёнными стропилами. Чуть ниже — подвал, в котором якобы спрятана Джулия. Чем дальше место, тем хуже видимость — закон неумолим. В каком состоянии Джулия, им не ответили.       Питер сжал кулаки, предчувствуя грядущее. Нерушимая, скользкая, холодная тишина немало его тревожила. Чем ближе подходили к подножья здания, тем чётче виднелись багровые пятна, но скорее размазанные, нежели капавшие. Тел — ни одного. Кровь — иногда. Следами, пятнами, каплями.       До прихода Биттериана с противоположной подвалу стороны.       — Тихо ты, тихо, не лезь, — остановил он юных товарищей у самого входа в подвал. — Мы вернулись в особняк, так Уилл распалился, что тебя с нами нет. Ох, отец. Не нужно было в Ополчение тебя брать, если при себе держать хотел. Жив ты и здоров, да? — мужчина изо всех сил старался выглядеть бодрым.       Питер ещё никогда не боялся заговорить. Слова леденели прямо на языке, не успевая сорваться. Леденел и затылок, и грудь, спина, лопатки…       — Как?..       Биттериан прищурился так, что понять однозначный ответ по его лицу стало тяжело.       — Джулию вытащили. Она дома. Ребёнка не спасли. Выкидыш...       Питер помнил, как множество ладоней поочерёдно опускались на его плечо. Лица то Бита, то напарника, то людей, что Бита сопровождали. Они знали его, сына Уильяма Металлика, но он их — едва. Он и не помнил, что чувствовал или какая была его первая мысль. Он просто ещё раз подвёл мать. Как всегда — ради порыва.       — Спасибо. Пошли в центр, — устало оборвал их Питер. — Говорят, там бойцов мало.       — Роберта предупредить, чтобы следили, как бы госпиталь с принцессами не взорвали. Неразумно было обеих сразу помещать туда, но обе, говорят, замаскированы и под надёжной защитой. Даже у Роберта маскировка.       Питер слушал вполуха, держась в стороне. Он не понимал даже слов, обращённых к нему. И когда Бит, понявший его состояние, проговорил что-то о смерти ребёнка, Питер, не расслышав, обронил:       — Они хотели девочку.       — Будут ещё, Пит. Корнелия залечит. Смогла тогда, а сейчас уж подавно.       Он будто не услышал.       — Юджин так и сказал, что девочка. Интересно… он промолчал отцу, что она не родится, или действительно этого не увидел?       Вопрос повис в воздухе.       — Знаешь, Пит… я бы на его месте тоже промолчал. Зная, как Уилл хотел ребёнка, он бы скорее взбесился и начал что-то менять.       — А разве это было бы плохо? — развёл руками Питер.       Биттериан явно не хотел отвечать.       Тьму сменяло серебро облачного утра, разливаясь по улицам бледным светом. Опять лабиринт узких улочек и нагромождения домов. Куда — не знали. Главное, что дальше, спасать тех, кого покамест можно спасти.       — Знаешь, если что-то ждёт, то не убежишь. А если даже убежал — значит, и воля судьбы такова. Да, Пит, я бы молчал. Не знать... так, конечно, всегда легче. Никогда не завидовал ясновидящим.       — Нет. Не надо дальше.       На короткое мгновение их затылки словно бы чем-то осветило. Кричащим оранжевым, предвещающим беду. Питер с ужасом обернулся на самый большой взрыв их всех, что успели прогреметь. Чёрный дым поднимался над крышами жадным до падали коршуном. Крылья — самые настоящие — распростёрлись по воздуху с оглушающим грохотом.       — Почти у самых окраин. С юга.       «С юга».       Питера передёрнуло. Он обернулся к командиру и забормотал, спотыкаясь через слово:       — Крайняя Пустошь? Туда отправляли беженцев?       — Думаешь, там? — приглядевшись и уверившись в худшем, Биттериан кивнул.       Питер вздрогнул и почему-то схватился за живот.       — Туда всех отправляли, да?..       Его уже не слушали — все развернулись обратно и побежали в направлении взрыва.       Коршун расправил крылья. Падаль готова — можно хватать.       Дым пропитал ту злосчастную улицу — самые узкие её щели, пространство между голыми ветками, зазоры в водосточных трубах, расстояние между чьими-то скрюченными пальцами. Оседал и взмётывался одновременно. Огонь трепыхался мелкими рыжими языками — он свою работу уже выполнил. Протанцевал над мертвецами, лениво перекинулся на бревенчатые строения и быстро затух под струями воды и песка.       Выжившие не могли теперь узнать, в чём крылась ошибка, кто и почему допустил взрыв в месте, считавшемся безопасным. Может, ошиблись «ясновидящие», может, ракшасы использовали для взрыва иной реагент, чтобы запутать преследователей. Словно бы они знали, куда нужно бить в первую очередь.       — Ты не виноват, — сказал Бит, пока Питер оглядывал чёрные детские кости.       Он пошатнулся, согнулся пополам. В глазах стояли слёзы.       Хотелось — и не хотелось одновременно — найти малышку со светлыми волосами. Глупая надежда, что рёва и помощница каким-то чудом осталась жива, не давала бессильно упасть не колени.       Питер нашёл обугленный плащ с брошью василиска, узнав некогда рыжую Фаену. И кое-кого совсем рядом.       Он отошёл к стене и остановил взгляд на куске каркаса. Проржавелый металл выступал из бетона. Питер развернул ладонь тыльной стороной и ударил прямо по концу. Товарищи застали его с красными от крови руками, бьющим металл до жути настырно. Оттащить смогли только трое крепких бойцов, так яростно он вырывался и кричал, захлёбываясь слюной. Когда его наконец-то выволокли на другую улицу, совсем обессилевшего, Питеру вдруг привиделась чёрная фигура, уже знакомая многим. Призрак тьмы, он растворялся посреди задымлённых улиц и одновременно выделялся на их серо-красном фоне. Глядя прямо на Питера, он показал ладони с оттопыренными пальцами и вдруг загнул оба больших. Питер не понял знака и, приняв фигуру за наваждение, устало мотнул головой.       Посланник стоял на улице, глядя на не успевших сбежать вовремя.       Он созерцал, рассуждал, предугадывал, и на мгновение в нём проснулась скорбь.