Обратная сторона медали. Книга вторая

      Нелли смотрела на Диаболиса, как приговорённый на судью.       — Иногда мне кажется, что вы самое страшное, что есть в Дали, а иногда — что только на вас она и держится.       — На страхе держится мир. Ты живёшь, учишься, приспосабливаешься, борешься, ненавидишь… каждую секунду существования тобой движет страх, принимая самые разные формы — подчас настолько мягкие и невинные, что распознать просто невозможно.       — Нет. Это дико.       — Пусть, пусть — геометрия тоже кажется дикостью четырёхлетнему ребёнку.       — Вы грозитесь оживить моего отца, а я бессильна вам помешать. Вы говорите, что Рок только впереди, и всё, что мне остаётся, это предупредить людей. У меня нет времени на разговоры.       — Нет? Так иди. — Ласковая улыбка — о, Диаболис не будет настаивать. — Захочешь — позовёшь.       Нелли кивнула, в мыслях будучи где-то дальше следующей встречи с посланником.       Души вернулись обратно в тела. Все, кроме Двуликого призрака. Нелли простилась с Диаболисом, затравленно глядя на то ли на отца, то ли на дальнего предка — она и сама не знала, кого было больше в гранитной статуе. Над ушами проносились увещевания: он очнётся позже и — кто знает? — уже не будет опасен так же, как в былые времена. Король в опале, предавший обе стороны, не найдёт себе пристанища.       — Остаётся только делать вид, будто я поверила вам, — бессильно бросила Нелли. — Будто у него нет пристанища в виде вас. Будто, если я приставлю к подземелью охрану, то люди сумеют схватить его.

***

      Ракшасы отступили. Кто-то звал это простым дезертирством: пришествие Высших Сил сломило их дух. Казалось, ракшасы рассыпались по их маленькому мирку. Кому не повезло быть пойманным, убивали без допросов саим жители.       Пребывая в апогее силы, Роберт успел добраться до Лерны. Он едва помнил, как она спаслась — отвагой своих гвардейцев или хитростью. А может, у него просто окончилось время.       — Ей каждый раз суждено спасаться в последний миг. Будто есть порог, а перешагнуть не может. Как думаешь, к чему это? — сказал Роберт после собрания регентов, когда остался с Нелли наедине.       Она хотела бы спросить то же о Ричарде Беллами. Запертый в рёбрах свинец давал знать о себе при каждом шаге, вздохе, слове, жесте. Она улыбалась дяде, которого смогла вернуть, но постоянно оглядывалась назад, в сторону руин её настоящего дома. Мысли уходили под землю, в которой зрело семя смертоносной заразы.       Но — улыбаться.       Без Василисковой Стены спать можно только с открытыми глазами. Сторониться близких при вызывающем подозрение жесте.       Нелли потребовала Роберта и охранников сопровождать её во время прогулок по разбитым улицам. Толстая коса, высокие сапоги, бриджи и рубашка свободного кроя заставили наследницу престола потеряться в толпе. Она не была вежлива. Весела, не к месту игрива, бестактно радостна, вспыльчива, но не вежлива. Один из вечеров Нелли провела с овдовевшей женщиной, помогая ей в пекарне с едой для сирот. Нельзя было позволить ей провести у могилы мужа весь день. Можно — указывать на детей, которых они с супругом так и не завели — и рассказать, что сегодня они потеряли родителей. Свести их и заставить вместе продираться через общее горе.       И продолжать улыбаться.       Размахивать руками, шаркать ногами по лужам без страха запачкать бриджи, щебетать о пустом и ненужном. Только бы никто не смел замереть и оглянуться по сторонам, и уж тем более — случайно посмотреть вдаль.       Все эти дни Питер был молчалив. Нелли встречала его на улицах и всё ждала разговора, не в силах начать его самой. О короле Ричарде она сказала им лишь единожды, а после боялась и вспоминать. Вернула бы она дядю, подругу и жениха, если бы знала, что отец вернётся следом?.. Жалеют ли спасённые, думая о цене, которую она заплатила?       Когда они с Питером остались наедине в одном из павильонов, скрывшись за деревянными ящиками, Нелли была готова упасть на колени — пусть осудит, накажет или плюнет в лицо, лишь бы заговорил.       — Хороший день, да? — её голос дрожал. — Прошу, не заставляй меня думать, будто я сделала неправильный выбор. Я хочу, чтобы ты радовался каждому дню, который ты можешь прожить, хочу, чтобы мы делали, что могли, и ни о чём не жалели. Я хочу, чтобы… ты поговорил со мной.       Он слабо улыбнулся Нелли, будто вовсе не из-за неё отдавал душу.       — Что было, когда я достиг апогея силы? Разве я её тогда не отыскал? — чуть не всхлипнул Питер.       — Кого?       — Ту дурёху белобрысую, со сломанной ногой. Неужели… я так её и не нашёл? Неужели… — и отвернулся, поняв ответ.       Улыбаться.       Уильям заставил её поселиться у них хотя бы на ближайшее время, но не остановил от каждодневных прогулок. Прошло две недели. Пограничная охрана усилилась, после отступления Тандема было ещё несколько раненых, но не убитых. Ракшасы наглотались не меньше людского и не показывались ближе, чем за сотню километров.       Осознав, что в Даль пришло затишье, Нелли осознала, что устала улыбаться. Так в один из вечеров она растянулась по кровати, глядя на серебристый квадрат окна сквозь волнистые складки балдахина.       «Захочешь — позовёшь», — прозвучало в голове, и она резко приподнялась.       На ночь ребёнку читают сказки. Обернувшись, она подложила подушку под спину и уселась, проронив в темноту:       — Зову.       — Ты разбита из-за выбора, который я тебе предоставил. Понимаю. Вот теперь-то и стоит послушать сказку.       Она прищурилась, глядя в непроглядную ночную стену:       — Где вы находитесь?       — Там, откуда доносится мой голос.       — Но я не могу понять, откуда он доносится!..       — Люблю загадки.       Нелли закатила глаза.       — Прошу, хватит с меня ваших издевательств.       — Понимаю, принцесса. Очень хорошо тебя понимаю. Когда бродишь по свету сто пятьдесят шесть лет, прибавив к этому «смертные» тридцать пять и получив в сумме сто девяносто один — познаёшь скуку, как никто иной. О, в бытность смертным я не любил дурачиться и, сказать честно, презирал танцы и шутовские представления. Как глуп я был!..       Своим монологом Диаболис протянул ей нить, ухватившись за которую, она заговорила:       — Но вы и сейчас не бесплотный дух. И вы не переселялись в другое тело, в отличие от души Санджениса. Что сделало вас слугой Высших?       — Волосы ради маскировки пришлось немного подкрасить.       Нелли продолжала, не обращая внимания:       — Как случилось, что продавший душу до сих пор имеет своё тело? И до сих пор живёт? И как вы вернулись в прошлое? К самому себе, в собственные же сны? Значит, теперь, когда души больше не могут отдавать свою энергию миру, вы свободны?       Диаболис подошёл к кровати и раздвинул балдахин. Встал он прямо под лунным светом, так, чтобы Нелли могла разглядеть точёные черты — произведение искусства. Эти черты никто никогда не помнил, потому что в них не было изъяна.       — Посмотри на меня и угадай, нужно ли мне освобождение.       Нелли вздохнула.       — Об этой сказке, моя принцесса, я и хотел поговорить. Уж очень ты напоминаешь мне её главную героиню.       — Рейвену?       Он не стал кивать, только медленно прикрыл веки.       — Я увидел её в тебе в тот день так явственно, что и сам на мгновение почувствовал себя Тобиасом.       — Что она сделала?       — Что сделала?.. Я не знаю. Просто позвала, когда я думал шагнуть в пропасть и наконец-то умереть. Позвала… как-то укоризненно. Совсем как во времена попоек. Не ударит, не станет причитать, только терпит и молчит, но взглядом — взглядом камень крошит. Я тогда обернулся. Подумал, что она жива.       Вдруг пространство прорезал тот самый зов, и Нелли поняла, что стоит на обрыве в кромешной тьме.       Там же стоял и Тобиас. Стоял и представлял другой обрыв, в котором должен был сгинуть в тринадцать лет, чтобы не случилось того, что случилось. Сейчас, в тридцать пять, только сгинуть и оставалось.       Но Рейвена позвала обратно в жизнь.       — Холодно, — шатаясь, он отошёл на несколько шагов. Облака сплетались чёрной вязью вокруг белого лунного круга. — Скажи, что мне делать, Рейв, — он посмотрел на луну и зажмурился. — Что же это такое, ты всегда тут как тут, хоть зови тебя, хоть не зови. А сейчас? Знаешь, а я, наверное, вёл себя с тобой, как идиот. Ты простишь меня? Ты же меня слышишь? Ты же здесь?       Трава щекотала одеревеневшие ноги прохладными капельками воды.       Тобиас всматривался в беззвёздную Даль с высоты холмов. Луна, единственная подруга, печальная, одинокая, далёкая… он звал её именем супруги.       Наводнение унялось. Реки медленно и устало оседали в руслах. Тучи цвели бархатными чёрными розами. Тобиас медленно спустился с холма, поддерживаемый глупой надеждой найти крохи жизни. Он прошагал к подножью и добрался до улиц с разрушенными домами.       Живые? Живых не было.       Он шёл один среди разбухших тел. Вода отходила — он оглядывался по сторонам и провожал стихию пустым взглядом. Лежавшая в траве крестьянка была красивая, как весенний цветок. А вот мужчина, крепкий, смуглый. Тобиас рассеянно оглядывался по сторонам, считая каждого попавшегося. Один, второй, третий… Окончить счёт решил простым «много».       Опыт по управлению жизнью и смертью окончен — у последнего роковой перевес. У этого эксперимента не было никакой новизны.       Зачем-то Тобиас пошёл дальше. От былого наводнения остались лужицы — мелкие до смешного, умиротворённые, впитавшие серебро лунного света, словно блики на тёмной радужке глаза.       Обернувшись в сторону холмов, где лежал изодранный Сандженис, Тобиас почему-то не стал винить его. Та же жертва, что и скрючившийся на земле застывший старик, на которого он взглянул сейчас; что погребённая под руинами дворца Рейвена.       Все — жертвы. Его жертвы.       А ведь он должен был за ними последовать. Но Рейвена много лет назад решилась на бессмысленную кражу двух банок василисковой крови. Несколько раз она признавала, что глупа. Не умом она была — чистым, первозданным чувством. Так когда же чувство научилось просчитывать вероятности?       «Невероятная ты, — с печалью подумал он, — в своей обыкновенности».       А он — полубог, возомнивший себя богом, и забывший, что рождён смертным.       Рядом лежала девочка с проломанными рёбрами. Он подошёл и сел рядом.       — А когда утро? — спросил Тобиас, взметнув льдистые глаза к беззвёздному небу. — Когда наступит утро?       Вдруг Тобиаса осенило. А всякий раз, когда его осеняло, мир содрогался в боязливом ожидании.       — Знаете, что? Настанет рассвет, а с рассветом вы проснётесь и ничего уже помнить не будете, — говорил он, гладя по лбу девочку-подростка с проломанной грудью. — Проснётесь и скажете — какой сон страшный приснился! Небо чёрное, как смерть, и один учёный выжил и рыл могилы лопатой. Каждому умершему. А потом я проснулась, и всё как прежде! — он сорвался на плач, самый громкий в своей жизни. Мир сузился до тела незнакомой девочки с рыже-каштановой косой. На какой-то миг Тобиас забыл про Санджениса, Рейвену, Дерента, Ютта, и сжал её в объятьях, зная, что к утру она должна проснуться. Прилёг рядом, на землю, уткнувшись в холодную шею. Рядом в ночи чернело то, что некогда звалось её домом: бревенчатое, невысокое, с погребёнными под треснувшей древесиной матерью и отцом.       «Не воскреснут», — прошелестело в мыслях — то ли его голосом, то ли другим — безликим, неодушевлённым.       — Я не прошу воскрешения, — с неожиданной твёрдостью в голосе ответил он. — Поверните время вспять. Пусть не знают, что было, и живут, как жилось до этого дня.       «Забрать душу будет слишком дешёвой ценой. Раз желаешь даровать им время, заплатишь ты тоже временем — своим собственным».       — Берите что угодно и в любых количествах. У души ведь нет нервных окончаний… какую же тогда боль я буду испытывать?       Молчание Высших прокатилось по земле ледяным дуновением. Он спешно встал. Контуры мира размылись, словно чернила под каплями воды. Тобиас протёр глаза, чтобы взглянуть вновь — и получил ещё больший хаос вращающихся, плывущих, множащихся пятен.       «Больше всего время похоже на реку. Если что-то уронишь, унесёт и навсегда отберёт возможность вернуть», — эти слова принадлежали Диаболису. Тому, кто знал обо всём заранее — потому что находился над временем.       Тому, кто отдал за время душу.       — Я? — обронил Тобиас, на мгновение остолбенев.       И ринулся вперёд. Холмы. Неподалёку от тракта, прозванного солнечным, уже стоял невысокий дом. Тобиас сам выбрал его, спрятавшегося от бурления жизни. Рядом — сад с увитым плющом забором. Калитка, терраса, три деревянные ступеньки, по которым хозяйка дома тащила его, выпившего; дверь, которую держал её смуглый слуга, помогая. Гадкая винтовая лестница.       Вернувшееся ровно на сутки время любовно возрождало из праха былое.       Когда Тобиас ворвался в коридор, в окна жёлтыми клинками врезались лучи утра.       Спальня на втором этаже.       Он прошёл к середине комнаты. Рейвена спала. Хотя, по правде говоря, она не проспала ни единой ночи обыкновенным сном после вести о смерти Каррина.       Нервными движениями разгладив простынь, он подсел на край кровати и потеребил Рейвену за плечо.       — Что на завтрак? Или… о Боже. Конечно, я не хочу есть. Ну, а о чём мне сейчас говорить? В конце концов, отнюдь не грех насытиться твоей стряпнёй перед уходом. Почему бы и нет? — он гладил Рейвену по голове. — Просыпайся. Я что, зря сюда рвался? Ударь меня по щеке. Поцелуй меня. Накричи. Просто… что-нибудь. — Он вздохнул.       — Тоби, что ты делаешь?.. — Густые ресницы трепыхались до тех пор, пока не открыли две маленькие карие бездны. Рейвена привстала с тяжёлым вздохом и протёрла глаза.       — Глупости творю. Ты помнишь что-нибудь? Что произошло?       — Меня изрезали, — отупело произнесла она, глядя в пустоту. — Я пришла к нему… Он напал на меня с кинжалом. Не помню, что дальше…       — Ты не умерла. Санджа Высшие Силы забрали, он в их плену, его нет и не будет. Его не вернёт даже отмотанное время. Он никогда тебя больше не тронет.       — Тоби! — Рейвена словно очнулась — вскрикнула, подалась близко-близко, вцепившись в его плечи.       Он попробовал отстраниться, да только очень крепко она ухватилась.       — Послушай, что я скажу, и запомни. Я повернул время вспять. Каррина я уже не спасу — не позволили. Тебе придётся вернуться во дворец королевой-регентом при Деренте.       — Нет, — вылетело изо рта прежде, чем она начала соображать: — А что такое? Что случилось? Вздор какой-то. Тоби, не надо меня пугать, слышишь?       Он прикрыл глаза, вспомнив, как однажды она ворвалась в лабораторию и уронила миску с клубникой на тело кролика.       — Я повернул время вспять. За это Высшие возьмут плату. Меня. Да, Рейв, я ухожу. А ты вернёшься и будешь в роли Королевы-регента. Править. Деренту нужна опора.       — Уходишь? Кошмар какой. Так быстро? — И отвернулась, задумчиво вздохнув. — Надолго? Мне бы с огородом помогли, а то я одна…       — Надолго. Пойдёшь во дворец, поняла?       — Угу. Я-то пойду, пойду. А куда ты? Скоро вернёшься?       Тобиас выпятил нижнюю челюсть.       Он сверлил её взглядом и почти ненавидел. До смешного, так, что залиться бы хохотом, упасть с кровати да кататься по полу в истерике, а потом припасть к её ногам.       — Ничего… — вдруг обронил он. — Всё забывается. Ты выйдешь замуж снова. Детей, правда, не будет.       Он вздохнул, будучи уверенным: если старательно вбить в голову клин веры, человек подготовится, выстроит в воображении мельчайшие детали, совершит всё, осознанно или нет, чтобы воплотить свою веру в жизнь.       — Послушай, помнишь, Сандженис дарил мне фрак? Кажется, так это называется. Из синего бархата. Он очень гордился этим подарком. Сказал, что мне он подойдёт.       Рейвена поднялась с кровати и распахнула дверцы гардеробного шкафа, начав с еле слышным бормотанием перебирать чехлы. Великое множество костюмов, бархат и хлопок, шерсть и шёлк, а Тобиас не менял ситцевых рубашек днями.       — Вот он, — и вытащила вешалку с синим ансамблем в виде фрака, брюк и белого жилета с шейным платком. — Принарядиться решил? Высшим разницы не будет.       — Это лично моё желание. — Не хотел он говорить с ней о Сандженисе. Для неё бывший муж и чудовище слились в одно, но Тобиас прочертил границу.       — Ну, я пойду.       — А… куда ты?       Он смотрел на неё долго.       Ненавидит.       Глупая, до одури импульсивная женщина.       Он застыл перед дверью, собирая последние силы, и после вдоха сказал:       — Пациенты ждут. Теперь врачевать мне вечность.       Ушёл, не оборачиваясь. Через винтовую лестницу, всё такую же скользкую и гадкую, коридор, террасу и сад с пепельными розами.

***

      Дом был цел, но мертвенно пуст, как если бы ни Тобиаса, ни её, ни её сыновей здесь никогда не жило. Нарочито чисто, аккуратно, светло. Солнце настойчиво пробивалось золотыми лучами сквозь стекло. Звёздная Даль возродилась. Улыбка Высших встречала её розовым рассветом.       Однажды Рейвена пыталась оживить Каррина, ожидая его у порога дома. Теперь она смотрела на закрывшуюся за Тобиасом дверь.       Прикрыв шкаф, она вышла в коридор второго этажа. Пол мягко поскрипывал под ступнями. Ступени круглой лестницы — она чуть не поскользнулась, совсем как он, когда бывал пьян. Коридор, вешалка, дверь. Она отворила её и встретила нахлынувший ветерок. Солнце растеклось по доскам розовым нектаром — она улыбалась и ему.       Улыбалась, а потом упала на колени. На террасе, обнявшая себя руками, зарыдавшая беззвучно.       — Куда? Почему так случилось? Что тебе делать у Высших?       Она сама достала ему фрак, помогла надеть, стоя сзади и поддерживая, пока он просовывает руки. Он как-то упомянул об этой вещице — тёмно-синий бархат с двумя рядами пуговиц, «неудобный пиджак с длинными полами». Сандженис сделал подарок яркий, вычурный, под стать себе, но никак не другу. В память о нём?..       Рейвена звала, крича холмам и ветру. Видела перед глазами его лицо и плакала, пока не ощутила на плече ладонь.       — Тоби! — и вскочила, с полудикой улыбкой на всё лицо.       — Госпожа, — нахмурился Ютт. — Где он? Что-то странное произошло. Будто кошмар приснился. Будто вас убили во дворце, а господин Тобиас… Как будто… всё наяву. Но ведь всё хорошо? Это всё сон.       Встав напротив слуги с тяжёлым взглядом, Рейвена вдруг похолодела.       Её на самом деле исполосовали кинжалом, а Тобиас на самом деле искупил конец света, отдав душу Тёмному. Не сон и не видение; время сделало шаг назад, а им — продолжать жить с воспоминанием о перечёркнутом будущем.       Медленно обвив руки вокруг слуги, Рейвена проскулила:       — Ушёл…

***

      Тобиас спустился к подножью холма, расправив плечи.       «Не хочется задержаться ещё на время? Час, день, неделю. Ты — единственный, кому мы можем даровать эту милость».       — Нет, — ответил он спокойно. — Я готов.       Внезапно его пронзил ветер. Тобиас взметнул пальцы рук и смотрел, как они медленно рассеиваются. Словно пыль — или человеческий прах. Переносить порывы становилось всё тяжелее. Его качнуло вправо, затем назад. И качало до тех пор, пока он не рассеялся полностью, до последней нити фрака и последнего волоса на голове.       За миг до исчезновения Тобиас посмотрел на солнце — и понял, как был милосерден мягкий свет той одинокой луны средь безмолвия.       Но совесть перевесила.

***

      Мраморные плиты пола источали прохладу, невысокие каблуки чёрных тряпочных туфель проваливались в ворс ковровых дорожек, устилавших коридоры; тяжёлое траурное платье из тафты покрывало тело от ступней до подбородка. Ни единого украшения, кроме опалового перстня. Стянутые в низком узле волосы, и те вторили вдовствующей Королеве-матери глубоким чёрным цветом.       Рейвена шествовала к Залу Совета.       Явилась с тихим приветствием, прошла к овальному столу и села рядом с сыном. Дерент тщетно пытался придать себе царственный вид. Рейвена почти улыбнулась, глядя на напряжённую спину и робкие, порывистые движения — как он доставал документы или протягивал руку в жесте обращения к одному из членов.       — Неурожайный год. Зерно дорожает, — прозвучало словно издалека басистым голосом.       Дерент нахмурился, прочистил горло и что-то ответил.       — Поднять налоги?       Вопросы, хор изумлённых голосов. Одна она видела, как Дерент, убрав руки под стол, сжал их в кулаки.       — Чтобы казна не опустела…       Перед глазами Рейвены стоял обезумевший Сандженис. Было лезвие или не было? Она будто бы тщетно старалась осознать: она здорова, на теле ни единой раны. Но время знало больше. Рейвена ясно помнила боль от каждого соприкосновения кинжала с её кожей. Каррину наверняка было так же больно, но она выжила, а он — нет. Его никогда, никогда уже не вернуть.       — Народ возмущается. Либо подавить недовольства, либо пойти на поводу. Король, впрочем, не должен злоупотреблять ублажением низов, иначе навлечёт на себя недовольство верхов.       Рейвена постоянно расправляла плечи, глядя строго перед собой. Последнюю ночь она провела в дворцовой библиотеке. Служанка сопровождала на каждом шагу, потому что с недавних пор Королева боится ходить в библиотеку одной. Престарелая женщина тихо похрапывала на стуле, пока Рейвена одолевала стопку собранных книг, всё, что когда-либо было написано о таинственных Высших Силах. В детстве ей немало рассказывал и отец, но отданные за желание души — явление никем не познанное и оттого устрашающее. Перед уходом Тобиас уверял, что всё хорошо. То же он говорил во время пересадки Сандженису сердца, что в первый раз, что во второй — много ли он понимал?       Она намеренно умолчала о судьбе Санджениса. Он сгинул. Как и за что, просто умер или тоже продал душу — не столь важно.       «Никто не знает».       И не узнает.       Нельзя порочить репутацию Дерента подробностями о безумии его отца — вера людей в василисковый род без того зыбка. По правде говоря, Рейвена сама не знала, что произошло, догадалась лишь, что Тобиас искупил последствия. Люди говорили о наводнении, урагане, сотрясавшихся небесах — пусть это будет сон.       — Что скажет Её Величество?       — Мама… — мягкий голос наконец-то разбудил её.       Рейвена прикрикнула и вскочила, сорвавшись так резко, что стул позади качнулся и с грохотом рухнул.       Взгляды советчиков устремились на неё, в эту секунду изумлённые, но чуть позже — презрительные. Рейвена хорошо знала людей такого сорта, но не понимала, как им противостоять. Тридцать пять лет она прожила на этом свете, восемнадцать из них провела во дворце, а так и не научилась.       Глупая, глупая женщина. Её по-прежнему влёк дом на лоне природы, огородные грядки и возня на кухне. Что нашёл в ней великий гений, и что она нашла в нём?       — Я… прошу прощения, — пробормотала она тихо. — Плохое самочувствие.       Дерент встал, глядя твёрдо, как никогда раньше, и сказал:       — Иди к себе, — затем перевёл глаза на членов Совета и продолжил: — Моя мать слишком истощена, чтобы присутствовать сегодня с нами.       Если кто-то и хотел возразить, то при взгляде на трясущуюся Рейвену поняли, что согласиться будет мудрее. Она медленно присела, чтобы поднять стул, но шатнулась и с трудом удержала равновесие.       Сдерживать слёзы больше не было сил.       Дерент встал из-за стола и взял мать под руку.       — Пойдём. Господа, если не затруднит, подберите стул.       Она непосильным трудом сдержала всхлип и отчеканила:       — Вернись. Немедленно.       — Нет.       — У тебя есть дела поважнее меня.       Король окинул сидящих за столом угрюмым взглядом и проговорил:       — Дела меня дождутся.       И это её изнеженный младший сын? Что ж, смерть Каррина научила его многому.       Рейвена ощущала, как тепло крепкой руки окольцовывает её плечи. Они шли по сумрачным коридорам, встречая предлагавших помощь слуг, прильнув друг к другу, словно два одиночества.       В опочивальне Дерент обнял её, как обнимал совсем маленьким.       — Не ходи больше туда.       — Я не хочу, но что остаётся? Ещё год мне быть регентом.       — Будешь им только по званию. На советах можешь не присутствовать.       Рейвена склонила голову вбок. Много ли проку от её титула? Единственным её самостоятельным решением было забаррикадировать вход в лабораторию Тобиаса, запечатать двери, а его людей сделать обыкновенными врачевателями. Хватит с неё и всей Дали опытов над сердцами и душами. Дневник она положила в ящик его письменного стола с тихим: «Пусть твои секреты останутся с тобой». На этом её «правление» закончилось, остальное легло на Совет.       — Сколько меня ни приучай, я простолюдинка. Ты прости меня. Тоби перед уходом наказал — помогать тебе, а я только в краску вгоняю.       — Значит, будешь делать, что захочешь сама.       — Спасибо, — Рейвена, потянулась к его лбу и поцеловала.       Дни тянулись долго. Когда она перебрала столько книг, что у неё заслезились глаза, Дерент запретил ей появляться в библиотеке несколько дней. От безделья Рейвена коротала их там, где коротала до побега — в оранжерее. Вела себя, как истинная её хозяйка, любопытствуя о каждом соцветии, порой выхватывая ножницы у садовников и начиная самой подравнивать ветки кустарников. Металлические подставки, арки, клумбы — всё укрывало густое зелёное полотно. Где-то глубокий, почти изумрудный, где-то светлый, перетекающий в желтизну. Лимонные деревья, тутовник, вишня, лианы, плющ, бегония, гибискус, бархатцы, ирис — и её любимые пепельные розы.       Ещё с детства она заходила поглубже в сад отцовского дома, шагая босыми ногами прямо по земле, и разговаривала с цветами. Всё повторяется, пусть и не в первозданном виде.       Аккуратно обхватив пальцами бутон розы, Рейвена приблизила его к себе и шепнула:       — Грустная ты что-то. Состарилась? Быстро вы стареете, не то что люди. Сегодня хочу письмо написать сыну. Может, прочтёт, когда на памятник отнесу. Кто их, ушедших, знает… Думаешь, прочтёт? И я надеюсь. И я.       Рейвена сдержала обещание.       Фамильный склеп Стелспатиумов насчитывал всего одного усопшего. Тело Кадентии разобрали до органов и костей ещё полтора десятка лет назад, если не раньше; тела Санджениса не нашли — казалось, его и впрямь забрали Высшие Силы. Каррин, к успокоению матери, остался нетронутым. Впрочем, она не хотела оставлять письмо в склепе и пришла во двор, на аллею из бюстов. Первая королевская чета, Кадентия и напротив неё — супруг, Король Джиллион по прозвищу «Безымянный», вторые были они с Сандженисом. И Каррин. Один, так и не успевший жениться. Слишком похож на Тобиаса, чтобы Рейвена не ощутила двойную боль. Она замечала, что иногда сами слуги приносили к памятнику их юного Короля букеты полевых цветов наряду с её пепельными розами. Настала очередь письма.       Ветер перебирал гибкие стебли бархатцев, окружавших памятники. Осень шагала по Дали, топча зелень.        Подойдя к бюсту вплотную, Рейвена подумала, что неплохо было бы чуть засыпать письмо землёй, чтобы не унёс ветер. Так и сделала.       «Здравствуй. Я всё ещё таю надежду, что ты встанешь на мою защиту, как в лучшие времена. Но видят Высшие — за тебя мне спокойно. Да, смерть это страшно для нас, поныне живущих, но говорят, там освобождение. День за днём я понемногу успокаиваюсь и отпускаю тебя. Не думай, что забываю: мать никогда не забудет. Может, загробный мир — это мир счастливый? Я имею глупость верить, что когда-нибудь ты ответишь.       По кому я ношу траур, спросишь ты? По отцу твоему несчастному, по Тобиасу или по тебе? Высшие видят — кажется, по всем троим. Мне нужно слышать рассказы Тоби о каких-нибудь редких травах и кореньях, твои увещевания в том, что всё хорошо, даже шуток Санджа будто бы не хватает. Он ведь тоже несчастный был и потерянный. Мне грустно, Каррин, грустно видеть наш треклятый пепел.       Один лучик Высшие не отобрали — наш милый Дерент. А я с ним в роли наставницы, Королевы-регента. Знаешь, у меня никудышно получается. Деренту тоже тяжело, но он старается. Он вовсе не напоминает мне о тебе, хоть вы и похожи. Ему тяжело, но ты даже не представляешь, сколько в нём силы. Теперь, совсем как ты, не выходит из кабинета до поздней ночи, всё читает что-то, осваивается. Тобиас мне рассказывал, как ты его приучал — как будто видел… Крепнет наш мальчик, растёт. Тот договор о браке между Флейм и королевским родом ещё в силе, и теперь твоя невеста, Саррана Флейм, должна достаться ему. Её семья настаивает на скорейшем заключении помолвки, а Дерент вдруг объявил, что возьмёт в жёны младшую сестру Сарраны, Мирайну. Ей сейчас всего двенадцать лет! А договор о браке таких поблажек не допускает, выдавать нужно по старшинству. В ответ на недоумение четы Флейм — ответил, что не посягнёт на то, что принадлежало брату. И поэтому он будет ждать — целых пять лет, до семнадцатилетия младшей дочери, когда самому ему будет двадцать один. Но Саррану он не тронет — не посмеет. Каррин, ты понимаешь? Ты настолько жив, что мы не смеем трогать твоё. Мы не смеем посягать даже на прошлое. Как я, если случится мужчине отказать, говорю, что замужем. Вдова! И замужем! Я вот тоже запечатала его лабораторию, чтобы никто не смел тронуть. Он вообще не любил, когда трогают его вещи! Очень не любил! Он, столь сдержанный и благородный, выходил из себя. Он и сейчас этого не одобрит, вот и осталось мне перекрыть вход ради его спокойствия.       Знаешь, мой милый, хоть мне и грустно, всё хорошо. А будет ещё лучше. Через несколько лет Дерент женится, у меня будут внуки, я, быть может, перестану носить вдовью вуаль и буду нянчить их, читать сказки, сама водить гулять. Я стану бабушкой, представляешь? Никаких нянек! Никаких воспитательниц, иначе зачем я тут? Не позволю. Сама их воспитаю. И всё будет замечательно, мой родной. Жизнь тяжела, но пока она у нас есть, мы должны улыбаться. Не буду врать, что у меня хорошо получается. Но, говорят, если человек способен на мысль о чём-то, значит, способен и на деяние. Ведь, если вбить в голову клин веры, человек подготовится, выстроит в воображении мельчайшие детали, совершит всё, осознанно или нет, чтобы воплотить свою веру в жизнь... не так ли?       Прости, что много пишу. Нехорошо столько с мёртвыми говорить: они возвращаются сюда и мучаются. Обещаю, что буду радоваться Высшим назло, пусть и без вашей помощи, но ради вас. Я ухожу и больше не посмею вызвать моего сына просто оттого, что очень скучаю. Но люблю — всегда».       К низу письма чернила размыли несколько капель. Попали прямо на подпись. Но разве Каррин не узнал бы мать?

***

      Ветер совершал привычные па, кружась танцовщицей, задевая бесплотными одеяниями пёстрые листья. Вечное празднество атомов. В ясный день и в грозу, ураган и штиль, они не страдают, потому что им единственным не грозит распад. Лишь преображение во что-то новое, наделённое душой или нет. А пока атомы были миром. Звёздной Далью, почвой под людскими ногами и воздухом в их лёгких, их плотью и кровью, костями и глазами.       Среди этого жило нечто. Оплот нового мира… или иного, благополучного исхода. Не воздух, не вода, не металл, не мысль, не голос.       Воспоминание в человеческом образе. Мужчина во фраке.       Девочка топала мелкими ножками по луговой траве и хмуро смотрела на платье — испачкала. Топала, хотела встать у камней и подол в реке почистить. А через два года она в этой реке утонет.       «Не подходи к этой реке, смерть унесёт», — прозвучало в её голове чужим, незнакомым мужским голосом. И девочка стала опасаться.       Юноша из крестьянской семьи не хочет работать на земле, как почивший отец, он хочет стать подмастерьем у ремесленника. Сделается мастером, бросит мать-вдову на ферме. А когда донесут весть, что та испустила дух, одинокая и хворая, почву под ногами чувствовать перестанет. Совесть громче разума закричит, глушить останется хмельным. А в кабаке драчуны знатные — по виску, и кончено.       «Возвращайся к матери, она больна».       И сын вернулся.       Пьяница-отец запер сына в сарае, чтобы не смел кричать. Голодает мальчик второй день, в темноте и сырости.       «У стены слева ящик, за ним дверь. Поищи лопату и вырой подкоп — справа от входа».       Мальчик так и не понял, кто подсказал ему выход, но выполнил каждый наказ и сбежал, победив слабость от голода и жажды. Он, казалось, и не хотел уже жить, но голос толкал.       Ведь главное — это жизнь?       Жизнь каждого?       «Я искуплю все грехи. Если позволено, если я не просто пыль в космосе».       Сидел юноша неделю со слабой матерью, томился от скуки и безделья, пока не поняли они, что денег брать неоткуда. Пришлось сыну покинуть ферму и вернуться в лавку ремесленника, чтобы заработать.       Вернулась девочка в дом, стала жить, как прежде — только до ужаса боялась воды. Так боялась, что в один день купаться отказалась — висла на маминой шее и рыдала. Мать, чтобы избавить дочь от страха, решила достать оберег. Разные бывали: от врагов, от проклятий, от сглаза. Бывали и от смерти — мелкая деревянная плашка с резным узором, наденешь на шею, и на душе спокойнее. Пошли с дочерью на рынок, в ремесленную лавку — с посудой, утварью, поставцами, игрушками, статуэтками. Нашлись и обереги. Вышел к ним юнец — подмастерье — и стал рассказывать, какие от водной смерти спасут. Зелёный совсем, хвастливый — протянул девочке тот, что сам неделю назад вырезал, самый красивый.       — Ну же, надень на шею, — сказала мать, когда они отошли от лавки.       Девочка, казалось, запутала пальцы в тонкой кожаной верёвочке, и теперь нетерпеливо освобождала руку. Юноша смотрел за ней внимательно. Ещё немного, и шнурок порвёт! Подскочил и бережно выпутал оберег из мягких пальцев… а когда обернулся, увидел мальчика, прятавшего под кофту один из оберегов.       — А ну сюда! — рявкнул юноша, ринувшись за мелким воришкой.       Вихрастый мальчик в лохмотьях пересекал рынок, уворачиваясь от повозок юрким зверьком. И держал горячей потной рукой резной деревянный кружок, как первую свою драгоценность. Зачем бы обереги красть, когда нужна еда, кров, питьё, одежда?       Чтобы пьяница-отец не взбесился и не запер в подвале снова. А если поймает и запрёт, услышать спасительный голос и выбраться. Спастись. Только спастись.       — Держите ворюгу! — яростно кричал юноша. На зов откликнулись пара мужчин и погнались за беспризорным мальчишкой, пока не отбежал слишком далеко. Тот был на редкость прыток — ускользнул, как мышь, в ряд стеклодувов, ювелиров, скобяных лавок с хрупкими изделиями. Мужик один был в шаге от вора, как тот оттолкнул его прямо на деревянный шкаф.       А дальше — огонь, пролитое масло, копоть, дым…       Донести о нескольких десятках сгоревших и ещё о нескольких десятках раненых. Ни воришка не спасся, ни юноша-подмастерье. Мама и дочкой стояли у ворот рынка, когда огонь их настиг. Мать прикрыла собой, дочка отбежала, но искру подхватила. Одежда на ней загорелась. Вопя от ужаса, девочка вдруг посмотрела на реку. Вода. Нырнула, чтобы одежда потухла, только дна под ногами не почувствовала…       Следующий день объявили траурным. Сама Её Величество Рейвена вышла к народу в знак поддержки. Он видел, как она выслушивает плачущих матерей, заключая их в объятья, обещая помочь от имени Короля Дерента. Держалась она твёрдо, достойно — лишь на обратном пути по щеке прокатилась слеза.       «Они умерли в назидание тебе».       Милосердное нечто плыло среди пепелища, мерещась выжившим мужчиной во фраке с искажённым от ужаса и боли лицом. Слишком глупо мужик упал на полки с масляными лампами, слишком глупо те разбились и стали гореть, перебрасывая языки пламени с одного павильона на другой. Ткани, дерево, посуда, деньги. И жизни.       Спас девочку, чтобы отвлекла юношу подмастерья, спас юношу, чтобы погнался за воришкой, спас воришку, чтобы толкнул бежавшего на тот проклятый шкаф.       Слишком глупо.       Только крики его были беззвучны, а тело бесплотно. Металось Милосердное нечто, хваталось бесплотными руками за бесплотную голову, и путалось во времени.       Многоголосье умирающих, осыпающийся дворец, дождь, звонкий безумный смех. Блеск вынутого из ножен кинжала. По животу, по рукам.       — Ре-е-е-ейв!

***

      Опочивальню Рейвена выбрала небольшую, нарочито скромную, с кроватью на одно место, чёрными портьерами и весьма скромным будуаром. Возвращаться на их с Сандженисом ложе она отказалась наотрез, но слуги и придворные приняли это за болезненную память о любимом муже. По слухам она пыталась искупить перед ним вину за измену, а теперь скорбит и печалится. Люди любят красивые истории, как можно отказать им в удовольствии выдумывать их?       Королеву Рейвену звали самой образцовой вдовой из всех, когда-либо существовавших. Истинно женская немощность, отрешённый взгляд, надломленный голос — сентиментальные наблюдатели желали бы воспеть её горе по утрате супруга и сына.       Говоря, что скорбит по мужу, она не врала. У неё было два мужа.       После возвращения во дворец она стала проводить дни в библиотеке, медленно освобождаясь от пут страха перед шкафом из тёмного дерева с двенадцатью полками. От длинной, чуть сужающейся к верху лестницы, что стояла рядом и не сдвинулась ни на миллиметр с того так и не просуществовавшего дня.       «Высшие Силы, они же — господа, повелители нашего мира. Один из них — свет, другой — темнота, но вопреки ожидаемой людьми вражде, все, кто их видел, знают — они всегда действуют заодно».       Рейвена провожала строки с горькой усмешкой, поражаясь, как около восьми мудрецов древних времён умудрялись передать одну суть разными словами.       «Существует множество догадок о происхождении Высших Сил. Есть теория, что когда-то они тоже были людьми, и каждый человек когда-нибудь достигнет их могущества. Когда-нибудь — прожив неисчислимое количество жизней, очистив душу и ум свои».       И это Рейвена часто слышала от папы.       Среди летописей нашлось занятное послание, больше походившее на легенду.       «Во времена Рассвета мира, когда даров было немного и люди вели нескончаемые войны. Сыны вырастали, чтобы проливать кровь, дочери вырастали, чтобы вдовствовать. Нашёлся среди юнцов одного племени необыкновенно талантливый воин — звали его Хартай. Бился он, трусости не зная, разя мечом и палицей, стрелой и булавой. Невиданная свирепость жила в нём, невиданная гордость. Стрела врага его не брала, копьё не доставало — чудо-воин, говорили все, спаситель племени. Дорос он до зрелых лет, завоевал славу и теперь должен был завести семью. С малых лет была у него подруга — Лутта. Она зашивала ему раны, он приносил её семье еду и был защитой. Но в ночь перед свадьбой Хартай ушёл от друзей, от племени, сел на валун возле морского берега и впал в мрачную думу. Думал он о войне, о племени, о Великом Спасении, которое должен был принести их миру. Когда же он сошёл с камня, то пробрался к Лутте и вывел её под звёзды — на разговор. «Не смогу я стать тебе мужем, а ты мне женой. Ты всегда будешь жить здесь, — сказал он и указал себе на грудь, — но целый мир — больше, и я за него в ответе». Ничего она не ответила, только глядела вместе с ним на море — будто и боль свою она там утопила. Тогда же она стала послушницей в храме Семьи. Хартай стал жрецом Войны, получил небывалую силу от самих небес. Однако война продолжалась, и Хартай пожелал положить ей конец. Встал он у бога Вулкана и принёс ему в жертву золото, украшения, снедь, одежду и зачарованные клыки.       «Принеси самое дорогое, и тогда я поверю, что желание твоё искренно».       — Я отдал всё, что имею за душой.       «Жизнь искупит лишь жизнь. Та жизнь, что дороже других».       Понял Хартай, чего просит Вулкан. Нашёл он давнюю подругу Лутту, уже жрицу, возле Храма Семьи. Она не видела его — только смотрела на реку и отчего-то плакала. Отчего? Знала ли она о воле Вулкана?       Вновь пошёл Хартай к Вулкану и встал у жерла.       — Нет, — обронил Хартай. — Берите мою жизнь, испейте мою трусость, узрите мою ничтожность.       Говорят, он сам прыгнул в кипящую лаву. Велика была скорбь по избраннику бога, служителю храма воинской славы, сильному и бесстрашному. Всё племя знало, как они с Луттой дружили, да только и Лутта исчезла, словно умерла. Никто не знал, куда она пропала и как — ни через день, ни через годы её не нашли. Знали только, что на целый век настал между племенами крепкий, нерушимый мир».       Рейвена долго сидела, вперив взгляд в книгу. В обмен на ответы эта история породила ещё больше вопросов.       Зачитавшись до поздней ночи, она рухнула на кровать и мгновенно провалилась в сон. Час спустя она вскочила с постели, глотая воздух ртом. Голова разболелась от долгого сидения за книгой и до сих пор не прошла. Казалось, по телу вместо крови текла лава, опаляя щёки, виски и грудь. Рейвена поднялась и силой воли удержала равновесие.       — Так, так, — приговаривала она, глядя на подкашивающиеся ноги. — Стоять. Стоять!.. Вот, наконец-то.       Шагнув вперёд, она качнулась и упала на стену. Боль пронизывала от макушки до ступней, катилась туда-сюда острым металлическим сгустком. Рейвена продолжила путь, не отрываясь от стенки, и медленно, почти ползком добралась до окна. Ветер, ворвавшись в распахнутые створки, обнял холодными руками.       Она встала напротив ночи с дрожащими плечами и смятенным взглядом.       — Не кричи так. Не кричи, пожалуйста, — шептала она, глядя в густую, осязаемую ночь. — Это всё не по-настоящему. Не помнишь ты, что ли? Успокойся. Успокойся, прошу тебя, — капли потекли из глаз, словно крупные бусины. Опустив локти на подоконник, Рейвена закрыла лицо руками плотно настолько, чтобы слёзы не могли стечь по щекам. — Что мне делать? Я всё ищу да ищу, но будто не сдвигаюсь никуда. Будто сделать ничего не могу.       — Ваше Величество…       Рейвена обернулась, от неожиданности забыв утереть слёзы. Она бы вскрикнула, не охрипни её голос.       — Зетта?.. Что привело тебя ночью?       Служанка со светло-русой косой смерила её скорбным взглядом.       — Ваш крик. Моя королева, опять кошмары?       Рейвена развернулась к девушке полностью и присела на подоконник.       — Сколько месяцев уже, а я просыпаюсь от криков. Клянусь, он никогда в своей жизни не кричал… так. Помню только, заперся однажды в комнате. Голову в ладонях спрятал. После очередного покушения дело было, чуть не отравили… С виду будто бы сидит и в пол смотрит, о чём-то думает, а приглядишься — плачет. Сказал тогда, что жить устал. Всю ночь с ним просидела, успокаивала. Нужен он был, сам даже не знал, как сильно нужен. И не одной мне — всем! Он… он ведь не простой, понимаешь? — вдруг вскричала Рейвена, обращаясь к служанке, забыв, что запретила себе говорить о Тобиасе, забыв, что связь с ним — страшная тайна, ведь для всех она верная вдова Санджениса. — Разве Высшие мучают так обыкновенных? А что он кричит? Меня зовёт. Думает, меня это чудовище опять полосует. И так каждый раз. Каждую ночь ему как будто показывают одно и то же. А он думает, что всё в первый раз. Будто Дерента моего обломок придавливает, будто… умерло всё.       Рейвена вспорхнула с подоконника и ринулась вон из опочивальни.       Конец весны. Наконец-то удалось заманить Тобиаса в огород для помощи с рассадой. Он любил растения не меньше Рейвены, но работа во дворце не спрашивала, забирая все силы. Оставалось воспользоваться моментом, пока он дома. После нескольких часов орудования лопатой он выпрямился и облокотился на инструмент, такой же длинный и стройный, склонил голову вбок и устало вздохнул.       Босые ноги по ковровым дорожкам, затем по холодному мрамору. Сердце перекатывалось булыжником, от живота до самого горла, вверх взлетит, ключиц коснётся — и вниз, по рёбрам, будто по ступеням. Пальцы — неожиданно бледные, оледеневшие под тёплым ветром августа — скрючились сухими листьями.       Спустившись на первый этаж, Рейвена вздрогнула от осознания, что не знает, куда идти дальше — да так, чтобы не остановили. Темнота топила коридоры в синих чернилах. Рейвена смотрела то на далёкие главные двери с двумя посапывающими стражниками, то на лестницу, ведущую вниз — в подвалы и чёрные ходы.       Выбор сделан.       Тобиас приставил лопату к стене и сдержанно сообщил, что вернётся в дом, чтобы ополоснуться. Рейвена решила остаться. Она и не думала жалеть безнадёжно испачканные штаны с туникой. Странная забава родом из детства — скрестить ноги и устроиться прямо на земле, окружённая растениями.       Оранжевую акварель разбавили в воде и разлили по небу — оттого закат был яркий, рыже-золотой. Рейвена прикрыла веки, приподняв голову навстречу лучам. И улыбнулась, будто листья говорили о чём-то неподалёку, а она понимала. Уж не о закате ли говорили? Или к ней обращались: Тобиаса замучила, а пришёл ведь после работы и сразу помогать.       — Больше не буду, — пообещала она. — Уморился уже, наверное, спит себе.       Зацокали те в ответ: сам-то никогда не пожалуется, не скажет, что изморили. Подумать только, они журили её! Рейвена в ответ качнула головой: поняла я, поняла.       — С кем ты тут разговариваешь?       Она испуганно распахнула глаза. Он подбоченился, глядя на неё с лёгкой улыбкой, затем подсел рядом. Судя по растрёпанному виду, он явно не дошёл до мытья, решив вернуться и узнать, зачем она до сих пор сидит.       Листья ехидно посмеивались, и Рейвена цокала в ответ.       Тобиас посмотрел туда же, куда она, в золотистые прощелины меж ветвями яблони, и понимающе кивнул:       — Я вот так иногда с колбами в лаборатории. Почти на полном серьёзе.       Ногу прострелила боль. Рейвена застонала.       Небольшой широкий коридор подвала с низким потолком. Она помнила его ещё со времён, когда приходилось самой спускаться на кухню за порцией обеда или ужина. Оттуда и ближний выход во внутренний двор. Отодвинув тяжёлый засов, Рейвена толкнула громоздкие двери и вышла. Бледная ночь, сизая — созвездия, и те блекли.       Во дворе слышалось вялое людское шевеление.       — Эй, куда несёшься, малахольная? — грубый голос какого-то выпившего слуги, не узнавшего королеву.       Только сейчас Рейвена осознала, что бежит в одной сорочке на нагое тело.       Забыть. Мелочи.       — Ворота… — мучительный стон. Засовов несколько, ещё тяжелее, а скрипят так, что перебудят всех слуг до единого. — Ладно.       И принялась сама. Два резких рывка, скрип, толчок. Громоздкая дверь в воротах нехотя отворилась. Снова ветер в лицо, примчавшийся с луговых просторов. Рейвена шагнула дальше, освободившись от оков дворца.       Ночь смотрела на неё и смеялась.       — Колбы? — Рейвена хлопнула глазами. — Тоже весело, наверное. И что отвечают?       Тобиас качнул головой и словно ни в чём ни бывало ответил:       — На совесть давят.       Она разинула рот и тут же улыбнулась.       — Ух, не мне одной так!       Тобиас тихо рассмеялся.       — Боже, мы просто два сумасшедших.       Рейвена стала искать глазами по грядкам, пока не указала на нежно-зелёный хрупкий стебелёк, едва вырвавшийся из-под земли.       — Я по детству говорила с цветами, а папа однажды подошёл — есть, говорит, силачи, воины отважные, что пики горные покоряют, а есть росточки, слабые, которых раздавить ногой — раз плюнуть. Растут себе по-тихому, никому дела нет, хрупкие создания. Воины сражаются, кровь проливают, в славе купаются. Ростки же молчат, притаятся… потом ломают камень. Создают в скалах трещины, как ни один меч не сможет. Однажды воин увидит это и, если ум ему удары не выбили, признает своё поражение.       Дворец остался позади белым мраморным нагромождением. Впереди расстелилось царство лугов и лесов, малахит и золото, скрытые куполом ночи.       Самим Создателем велено, чтобы побег королевы не заметили. Чтобы спали, не догадались, пропустили, не догнали.       Рейвена схватилась за сердце, сминая кожу пальцами, будто хор мыслей оттого стихнет. Сорочка с испачканным подолом вздымалась до колен, ноги шлёпали по сырой земле, топча наполовину высохшую траву. Пятки облеплены чёрной грязью, волосы спутались в птичье гнездо, разум сгорел в криках Тобиаса, а она всё бежала. Спотыкаясь, поскальзываясь, перекатываясь по холодной тверди, но раз за разом поднимаясь. Беспричинно, бесцельно.       Рассудок за ней не угнался — слишком быстро ноги несли… юродивую.       Голову словно пронзило стрелой. Рейвена качнулась на месте, не осознавая ничего, кроме боли в висках и возвышавшегося над ней перелеска. Мягкая почва, первые жёлтые листья. Ели, сосны, березы, кедры, ясени, платаны — бесконечная зелёная крона поглотила в себя человеческое существо.       — И верно, ростки умнее нас всех, — кивнул Тобиас.       Никто здесь не найдёт. Не осудит крики в её голове и не станет с ними спорить. Деревьям не пристало вмешиваться в дела человеческие… они молчат, но тогда почему они журили её? Почему казалось, что они имеют голос?       Опушка леса. Луна гуляла среди стволов, серебря листву и хвою. Ветер яростно сжимал за горло. Рейвена не думала, что августовская ночь будет холодной до дрожи. Обняв себя руками, она пристроилась возле широкого ствола и смотрела сквозь иглы сосновых веток в даль — на другие иглы других сосновых ветвей.        Две слезы обожгли щёки, и она поняла.       Голос этот — её собственный.       Рейвена сползла вниз по стволу и свернулась клубком.       — Опять. Кричишь опять так, что мне тоже хочется вместе с тобой. Ты прости меня, прости, пожалуйста, что ничего не могу. Тогда я просто побуду тут. Если ничем больше помочь не смогу.       Волосы по земле — чёрными лентами, сорочка полощется на ветру, грязная, сырой землёй пропитанная, слёзы — её маленький дождь.       Распластавшись, будто слившись с землёй и лесом, Рейвена подождала, пока не спадёт влажная пелена.       Надо послушать шелест — вдруг совет услышит от себя самой?       Рассвет рвался вверх розовым огнём.       Она повернула голову и увидела росток, вырвавшийся из-под камня.       Встав на ноги, она вздохнула и сказала:       — Поняла.

***

      Добираться пришлось быстро, чтобы не встретить лишних вопросов. Первым делом Рейвена попросила о свечке, возле которой встала, закрыв глаза, и зашептала. Для него, страждущего, для Каррина на небесах, для Дали. Молилась, переходя на всхлипы, сбивалась, вытирая влажные щёки. Забывшись, потерявшись во времени — очнулась, только когда Зетта позвала на завтрак.       С этого дня что-то переменилось.       Всё чаще она думала — отчего умерла в той истории Лутта? Что сделала она и отчего плакала, видя Хартая в последний раз?       В библиотеке не находилось ничего похожего на эту историю.       Отныне она не шла в оранжерею за цветами, и в лес не рвалась. Зашторенная опочивальня заменила мир. Открылся новый, отчего-то более просторный. Там она садилась и зажигала свечу. Была она в комнате, скованная четырьмя стенами, а может, так далеко от неё, что люди и не догадывались. Возвращалась — и не помнила. Возвращалась — и снова в траурное платье.       За счастье Дерента, покой Каррина, благоденствие Дали, освобождение страждущей души.       Придворные господа не раз любопытствовали, отчего королева-мать стала вести затворническую жизнь. Не появляется на светских приёмах, на балах, раутах, лишь однажды — на свадьбе Деррента — в пепельно-розовом платье. Если случалось перекинуться парой фраз с любопытствующими, она оставалась на удивление спокойна и вежлива.       — Иногда жизнь должна сдавить тебя за горло, чтобы ты что-то понял. Так я научилась находить в молитве прекрасное. Меня будто охраняют, Дерента, внуков моих маленьких. А может… сама себя охраняю? Кто знает, что Высшие Силы на самом деле делают — то ли управляют, то ли подчиняются? Вот и я не знаю.       Говорили, что Рейвена не смотрит на собеседника, а словно сквозь него, слова произносит задумчиво, еле слышно — чтобы вслушивались. Некоторые господа отказывались узнавать в ней прежнюю говорливую женщину, вышедшую из простолюдинов и нарекали нынешнюю Королеву едва ли не самозванкой.       Она выходила из дворца в одиночестве, кормила случайных собак, говорила о чём-то с прохожими. Простолюдины слушали лучше. В один день прошла она пешком, без лошади, до кладбища. Серебряное небо клубилось над головой, под ногами робко выглядывали первые травинки.       Среди частокола серых надгробий — к памятнику, мраморному бюсту. Даже на нём Тобиас был в печали, ставшей ему привычной.       Рейвена вынула из маленькой сумочки второе письмо и нагнулась к подножию.       «Это и письмо, и дневник одновременно. Теперь я тоже веду записи. Наверное, я просто переняла у тебя эту привычку, хоть и не пишу так часто. Оно и понятно: на твою долю выпало в разы больше.       Однажды я уже писала Каррину, но с тобой всё совсем по-другому. Ты не умер и ты по-прежнему тут. Ах, сколько всего было, если припомнить! Ты спас меня от кровотечения после первых родов. Ты защищал моё право на существование среди знати. Рассказывал забавные легенды и то, что может быть по ту сторону смерти. А мне так нравилось! При дворе пустые пошлые шутки, сплетни, кривотолки, политика, споры, а ты вне этого… ты другой. Я, так и быть, тоже. И Высшие видят… я тебя не люблю. Когда-то давно, ещё в прошлой жизни, тысячу лет назад, я, наверное, любила Санджениса. Глупое, в сущности, наименование.       Много, о, Тоби, много взглядов говорят об одном — я не в себе. Духи письмо в руки не возьмут, не прочитают, а я пишу, не останавливаясь. У юродивых или сумасшедших всегда иная явь — что ж, так тому и быть. И порой хочется верить в свою глупую правду настолько, что смотрю на людей и думаю: как так? Неужели они не видят? Не понимают? Вот руку только протяни, и уже дотронешься. И пишу я сейчас, нисколько не сомневаясь, что до тебя эти строки дойдут.       И пусть это вздор, Тоби, а я всего лишь сумасшедшая. Я выцарапаю из гранита проклятого нужную мне правду, хоть её там и нет. И знаешь, что? Быть такого не может, чтобы молитвы шли в абсолютную пустоту. Помнишь, ты рассказывал о законе сохранения веществ? Вода превращается в пар. Отжившие своё тела превращаются в перегной. Разве не существуешь ты просто оттого, что я помню тебя? Ты здесь. И я здесь, с тобой.       Твоя юродивая супруга, Джуна-Рейвена».       Скорбящая королева жила, как умела. Проседи в волосах было ещё не так много, когда она взяла на руки новорожденных внуков. Чуть больше — когда звала их к себе и читала сказки. Ещё больше — когда осмелилась рассказать историю о Хартае и его возлюбленной Лутте, а в конце спросить — что всё-таки с ней случилось? Дети долго раздумывали, предлагая то обыкновенную смерть, то помилование Высших. Рейвена улыбалась, выслушивая.       Гуляя под звёздным небом с острым взглядом на самих Высших.       Топя одну свечу за другой под тихие напевы молитв.       — Столько лет прошло, мама… я всё ещё не понимаю, — качал Дерент головой.       Нечасто они с сыном, у которого тоже прорезалась седина, могли оставаться в сумрачном кабинете, распивая ароматные чаи. Без посторонних, его детей, его супруги. Когда широкий стол завален бумагами, уже не властными над ним. Вот он, разменявший пятый десяток Дерент, милосердный, осторожный и бесконечно уставший — а Каррину навсегда останется семнадцать. Дерент странно хорошо для прожитых лет его помнил — и странно часто о нём вспоминал. Семнадцать лет, но Каррин всё ещё старший. И будет старшим до самого конца.       — Но я ведь не схожу с ума, Дер.       — Я, сказать по правде, никогда не верил. Но даже если поверю? Быть может, он уже упокоился, а ты всё шепчешь. Как бы ты узнала, если Высшие ни разу с тобой не говорили?       — Может, и упокоился, — кивала Рейвена, — буду рада, если так. Не Высших мы молитвами ублажаем. Себя, Дер, и только себя. Ты можешь сколько угодно стоять у бегущего ручья, но пока не возьмёшь ковш и не почерпнёшь, не напьёшься.       — И напилась ли ты?       Рейвена тихо засмеялась.       За окном царила весна — поздняя, жаркая, цветущая абрикосовыми деревьями и пахнущая жасмином. Обратно в опочивальню Рейвена шла, подслеповато озираясь.       Семьдесят четыре года — она ни о чём не жалела. Она могла выйти замуж снова — ей не единожды предлагали. По расчёту и из личной симпатии, старые кавалеры и молодые. Она мечтала о дочке, но так и не родила её. Старший внук, кронпринц Релион, достиг совершеннолетия и недавно заключил помолвку. Верный слуга Ютт уже покинул этот мир, так и не женившись. Рейвена была при нём, когда родные от него отвернулись, и осталась, провожая его в лучший мир.       Одному Тобиасу было суждено узнать, что преданность слуги была чем-то большим, нежели обыкновенной благодарностью. Разумеется, Тобиас сохранил маленький секрет маленького слуги… который тоже ни о чём не жалел.       — Передам Каррину привет, Ваше Величество, — улыбнулся Ютт.       Ожидаемый конец наступал на пятки, напоминая — они быстротечны. Чудовищно быстротечны.       Тихо прикрыв дверь опочивальни, Рейвена с тоской посмотрела на свечу — уже зажжённую. Кто успел? Сама, но забыла? Или горничная услужила?       Улыбнувшись трепыхающемуся огоньку, Рейвена в очередной раз сложила руки.       За счастье Дерента, за покой Каррина — и теперь уже Ютта, за благоденствие Дали, за страждущую душу.       Боль прострелила обветшалое тело, сверкнула в голове, вздёрнула руки, но самая глубокая, первородная — обвила сердце.       Рейвена упала на ковёр. Свеча упала следом, сорвавшись с ажурного блюдца. Тени затанцевали, расползаясь по стенами и полу, пока не захватили всю опочивальню вместе с лежащей хозяйкой.       Пепельная роза прокатилась по бежевому ворсу ковра. Старая Королева протянула трясущуюся руку навстречу и поднесла к себе — некто заботливо избавил её от шипов. Темнота душит цвета, но пепельный розовый Скорбящая Королева узнала бы, даже будучи слепой.       — Духи, что ли?       «Мы взяли его себе в услужение».       — Тобиас?       «Он выбрал себе иное имя».       — Смилостивились вы всё-таки, господа? — усмехнулась она, схватившись за край тумбы, чтобы встать.       «Это была твоя милость».       Опираясь на тумбу слабой рукой, Рейвена поняла, что этой ночью ей больше не темно.       Прошла неделя, в течении которой старая королева-мать тихо плакала. Говорила что-то невнятное — от радости. Никто не понимал, что вызвало эту радость, но очень скоро обнаружили, что она слабеет.       — Дерент, помнишь, что ты тогда спросил у меня? Напилась я, — усмехалась она, оглядывая Дерента и своих внуков с кровати.       — О чём ты? — мягко спросил сын, подсев рядом, на тёплый плед.       — Забыл уже… не поймёшь, скажешь опять, что я не в себе. Чем-то человек всегда обязан жертвовать, рассудком ли, сердцем ли. Вот он — он сердце потерял. Ну, а я — так уж быть, отдала рассудок.       — То… Тобиас? — шепнул Дерент так, чтобы не услышал никто, кроме неё.       — Да. Слуга Высших — а нам ли с тобой не знать, какие Высшие бессердечные? Впрочем, неверно я сказала. Сердце своё Тобиас отдал не им. Нам, чтобы жили. — После этих слов она заснула. Дерент с супругой и детьми покинули тихую опочивальню с ясным осознанием: скоро.       Сон старой королевы-матери не тревожил ни ветер за окном, ни перешёптывания за стенами. Во сне ей виделся Тобиас, помолодевший, облачённый во фрак — тот, что она сама помогла ему надеть, только почерневший. Волосы потемнели вместе с глазами. Казалось, это уже не Тобиас вовсе, а кто-то другой, но ей упрямо хотелось звать его этим именем.       — Рейв, — прошелестело его голосом, и она проснулась.       Точно как из сна: чернильный силуэт, смоляные волосы, лицо, ставшее невыносимо прекрасным и оттого лишившимся одухотворённости.       Он стоял в углу её опочивальни.       — Как ты теперь зовёшься?       — Первым моим поручением стало то, за что я отдал душу. Время. Нужно было вернуться на четыре десятка лет назад — Тобиас просил помощи Высших. И я пришёл. Встретился с ним, таким… потерянным. Будто ребёнок. А я всё знал — то, что сказал когда-то себе сам. И про броши фальшивые, и про то, что ты ещё дома; помог распутать ту злосчастную дворцовую интрижку.       — Диаболис?       — Я с самого начала пытался понять, почему именно это имя. Язык Иерсии — в детстве я его изучал. Переводится как первородное зло.       Рейвена нахмурилась.       — Почему зло?       Диаболис одарил её испытующим взглядом.       — Это тоже сын Создателя.       Рейвена отвела глаза и вздохнула.       — Ты печален.       — Я — самое счастливое существо на свете.       — Лжёшь.       Диаболис, прогибая каблуками сапог бежевый ворс ковра, приближался медленно.       Всё это…       Одна из их первых встреч: они с Сандженисом танцуют под звуки арфы, а Тобиас с видом умиротворения созерцает в углу.       Уйдёт.       Она, молодая наивная девушка, сжимается на кровати, обхватив живот — Каррина, которого тогда ещё носила под сердцем.       Выветрится.       Кровавые опыты Кровавого Гения. И кровавые последствия. Сандженис размахивается и бьёт её по щеке. Тобиас обещает спасти.       Исчезнет.       Расставание и молитвы. Верность, не сточенная временем.       Должно быть забыто.       В опочивальне царствовал бронзовый полумрак.       — Расскажи немного, какая у тебя работа.       — Я так и не стал отцом при жизни, — он задумался. —  Я даже не знаю, как надо воспитывать.       Рейвена нахмурилась.       — Дети ошибаются вдвое чаще взрослых. А ты — стоять и смотреть…       — Пока спасаешь одного, Высшие отбирают десятерых. Не гневи жизнь своим суждением о том, как могло быть лучше.       — Но я гневила, Тоби. Я знала, как лучше. Понимай этих Высших! Отец говорил — волю Высших победишь. Так меня любил, так в меня верил, что я взяла да послушалась. А я тебя так любила, так верила, что ты, видно, тоже послушался.       Диаболис склонил голову вбок и присел на край кровати. Холодная бледная ладонь скользнула к смуглой, сморщенной.       — Ты, конечно, не поверишь, но ты очень красивая.       — Если я не умею шутить, то ты не умеешь врать.       — Мне всё равно. Ты прекрасна. — Он нагнулся и опустил поцелуй на её узловатые руки. Затем ещё. И ещё. Прошла вечность, за ней ещё одна, звёзды рождались и взрывались, гибли цивилизации, создавались миры, бесконечность успела окончиться несколько раз…       … а он всё целовал.       — Ты сам не видишь, как тебе грустно.       — Я привыкший, — Диаболис гладил её по морщинистому лбу.       Лепестки падали, падали, падали.       — Диаболис! — Рейвена повысила тон, напрягла слабый старческий голос — и в нём зазвенел металл. — Соберись, ты же слуга Высших. Плачешь, как мой Дерент, когда он мальчиком был. Думаешь, я взаправду уйду?       — Иного не позволено.       — Вечно ты мнишь о себе невесть что. А я всегда упрямством беру.       Диаболис улыбнулся.       — Моришь?       — Осаждаю. Как всякую неприступную крепость. Это долго, но вернее пути нет. — Напоследок Рейвена улыбнулась.       Диаболис аккуратно выпустил её ладонь из своей.       Горничная услышала чьи-то голоса и, настороженная, позвала Его Величество. Дерент вошёл, ступая тяжело и робея от предчувствия. Мать лежала одна. Диаболис смотрел на её сына, стоя напротив — невидимый. Ухмыльнулся, кивнул и пошёл дальше, навстречу будущему.       Голоса, стоны, шаги, междометия, вздохи, тихие переговоры, шарканье, всхлипы… но он слышал другое.       «Помнишь, ты рассказывал о законе сохранения веществ? Вода превращается в пар. Отжившие своё тела превращаются в перегной. Разве не существуешь ты просто оттого, что я помню тебя? Ты здесь. И я здесь, с тобой».

***

      Ветви деревьев танцевали под музыку ветра, легонько царапая чернильный небосвод. Окна погасли все до единого — настоящая редкость для Дали в нынешние тяжёлые времена.       Один на улочке работающий фонарь — Её Величество Луна.       Смертные не ценят совершенства природы, привыкшие не замечать обыденного, даже обыденных чудес. Не восхищаются круговоротом воды, солнцем, что кипит и горит, но на расстоянии лишь греет; самим расстоянием, перемещениями в пространстве. Пожалуй, лишь вышестоящие могут искренне восхищаться всем, от атома до целого мира.       Диаболис ощущал странную лёгкость. Он позволил себе сравнить былое и нынешнее и в конце концов сделать вывод: теперь лучше. Чуть легче выносить груз правды, когда она известна кому-либо ещё.       Окончив сказку, он пожелал Нелли продолжать улыбаться. Только теперь — искренне.       Последний зимний снег обращался в корочку льда и хрустел под низкими каблуками сапог.       Внезапно Диаболиса охватило предчувствие — редкое явление, ведь он всегда обращался к неоспоримому знанию.       — Кто здесь? — шепнул он, глядя с прищуром на луну.       Мимо, возле бордюра, пронёсся всполох — лунное отражение. Супруга, которая давным-давно отвела от обрыва.       Идриана смотрела на него угольно-чёрными глазами, совсем как его собственные. Зная — он не обернётся.       — Ничего, осада — это всегда долго. Но я дождусь… как всякую неприступную крепость.

Конец третьей части