Обратная сторона медали. Книга вторая

      Он знал, что делает, выбирая гранит во время поиска ингредиентов для зелья. Более тринадцати лет оно честно выполняло своё предназначение: хранить. Зараза не должна распространяться, а если уничтожить её нельзя, можно задержать. И простоит она более десятка лет, не вызывая треволнений.       Лаборатория сдалась на волю устлавшей её Пыли. Глубоко в её недрах схоронились осколки тонкого стекла колб и реторт, истлевали книжные листы с выцветшими чернилами, крошились выпавшие из мелких подписанных коробков образцы горных пород.       Треск.       Рык.       Кровь из старой раны.       Кинжал с глухим стуком приземлился на запылённый пол.       Падение навзничь — отголосок совершённого тринадцать лет назад движения — запоздалого, бессмысленного отстранения назад.       Диаболис шепнул:       — Хотел поговорить.       Копошение в темноте — вернувшийся пытался встать на ноги, избавленный от смерти, но не от боли.       — В меткости Бездарной Каролине не откажешь, — отметил Диаболис. — Удар прямо в сердце.       Шаги приближались.       Они смотрели друг на друга через завесу тьмы.       — Раньше я думал, что демон, который сидел во мне с рождения — это ты.       — О нет, я всего лишь надсмотрщик.       — Делаешь вид, будто ты здесь ни при чём… И как тебя звать? Каким именем, брат мой?       —… может, преступник, искупающий вину? Ты — живое напоминание о моей гордыне.       — Странно, при рождении меня почему-то нарекли по-другому.       — У совести много имён.       — А ты всё равно выбрал своё! — приглушённый голос — или приглушённый рык раненого. — Я не он. Не то имя, которое нужно тебе.       — У тебя его повадки, а теперь — воспоминания. Помни прошлое, чтобы знать цели в будущем.       — Мне не было бы дела до этого Санджениса. Теперь я обязан жить его злобой?       Диаболис вздохнул.       — Должно быть, не зря Илларион Беллами и Маргарита Клэль умерли от руки собственного сына: именно им первенец обязан таким существованием.       — Сначала они уничтожили меня, затем я их — говорят, это зовётся равновесием.       — А с жёнами, полагаю, это будет зваться традицией — одолеть обеих, когда они думают, что одолели тебя, — ответил Диаболис. — История повторяется. То же и со старшими детьми: сценарий претерпел крайне незначительные изменения. Всего лишь дочь вместо сына. И опять, как полтора века назад, ты — убийца.       Прошла минута, а названный так и не заговорил. Слишком велик промежуток — Диаболис следил внимательно, удивляясь собственным выводам и не желая верить в то, что слышал — в тишину.       — Как много я пропустил?..       — Четырнадцать лет. Твою старшую дочь убило ранение в бою. Ракшасы пересадили Лерне её василисковое сердце. Думается, Лерне в удовольствие носить в своей груди её сердце и думать о тебе. — Диаболис спрыгнул со стола — низкие каблуки приземлились на осколки стекла, тотчас застонавшего. — Положение твоё незавидно, но не советую забывать о достоинствах — взять хотя бы бессмертие. Добавлю к этому учтивость, ум, талант искренне верить в собственную ложь и многое другое, что так старательно взращивал в тебе отец, дабы скрыть от людей твоё безумие. Корнелия через полгода примет королевские полномочия, а Флориана станет её верной спутницей. Твой младший брат преподаёт историю. Лерна едва-едва вернула былую мощь, но снова не рассчитала силы и бросилась в атаку — всё-таки у людей есть неискоренимые недостатки. Люди отбили нападение Тандема благодаря проданным душам. Это главное, что тебе стоит знать. — Диаболис прервался на выжидающее молчание. — Чем займёшься? Впрочем, прошу прощения: сначала тебя нужно бы отсюда вывести. Дворец отстраивается, но теперь он будет расположен чуть далее. Эта местность оцеплена и недоступна никому из жителей. Сейчас тут стоит охрана… Корнелия знала, что я проведу тебя через неё… — обронил Диаболис и прищёлкнул пальцами, — и всё равно приставила людей.       — Так я могу надеяться на помощь?       — Теперь ты невидим. На час. Пройди быстро и старайся не наводить шуму.       Бледная ладонь легла на каменную стену, через мгновение пустившую трещину. Кирпич отпадал за кирпичом, открывая замурованный вход в лабораторию.       — Ощущаю себя дитём, которое только учится ходить. Во всём помогают родители.       — Пока у тебя нет ни крова, ни планов, — нараспев говорил Диаболис. — Но перво-наперво тебе нужны друзья.       — Это ты — друг?       — Я надсмотрщик. Друг у тебя будет иной.

***

      Однажды в далёком мире, прозванным Холодным, морозы ударили особенно свирепо.       Глупое начало. Топорно задуманное и топорно воплощённое. Он нахмурил брови и царапнул металлическим пером по бумаге, разрезая написанное сплошной чёрной линией.       В отдалённом уголке Вселенной существовал Холодный мир, покрытый гладью льда и ковром снега.       Куда более сносно — он даже взял на заметку, если остальные идеи иссякнут, и всё-таки… он считал, что умеет лучше.       А почему, собственно, мир Холодный? Символ можно заменить, суть сохранится в любом случае.       Холодный или Каменный?       Или, или…       Он всплеснул руками — казалось, даже с кончиков пальцев посыпались искры.       В легендах и сказках были миры Зимы, миры Камней, а вот мир Ночи — придумал ли кто-нибудь? Мир, где светила нет, а несчастные люди, чтобы разглядеть хоть что-нибудь, довольствуются кострами да свечками. Если встречалось, то явно не чаще Зимы или Камней.       Была у мира Чёрной Ночи своя Принцесса, дивная, такая, каких ещё не рождалось: кожа её излучала бледный свет. И благоговели придворные перед девочкой, и боялись — так, как боятся всего, что им неведомо.       Он поджал губы, впиваясь безжалостно честным взглядом в каждое слово. Окончательный вариант с должным вступлением только предстоит, но в качестве наброска — вполне удачно.       Никому не давал Король подобраться близко к колыбельке: знал он, как боятся люди чада его и как скоро начнут желать ему смерти.       Прервали творца, в лучших традициях невезения, на самом интригующем моменте.       — Рити! — донеслось из коридора.       Распрощавшись с вдохновением, Ритиан Десенкаре отбросил перо, чуть слышно рыкнул и приготовился вернуться в явь.       Вот уже третью неделю они с братом ночевали в таверне, где фасад, половица и мебель были сделаны из досок, посеревших от времени.       Весть о нападении Тандема дошла до особняка Руэлло Миллита слишком поздно — с письмом от самого Руэлло, который, как всегда, находился где-то далеко и под охраной. Сам он писал, что не выходит на люди в опасное время, ограничиваясь выручкой средств на реставрацию зданий. В стремлении удержать их от проявлений безумной храбрости он писал, что они ему как сыновья, которых он никогда не имел, что любая беда будет жестоким ударом; что ракшасы могут вернуться с диверсиями — бесполезно.       Братья Десенкаре хватились родителей на ферме, где пожарами и взрывами рашкасы уничтожили пригодную для засева землю и спалили амбары. Избавив отца и мать от голода и нужды мешком заработанных себерянников, Ритиан и Лионетт отправились к центру Дали.       Днями они катали нагруженные кирпичами тачки, белили стены и пилили брёвна. В один день Лио настаивал на том, чтобы покрасить бордюры небольшого сквера в цвета радуги, и даже раздобыл на собственные деньги всю семёрку от красного до фиолетового.       — Этому миру не хватает красок, Рити, и я пришёл с этим разобраться!       Ритиан, заражённый его задором, не посмел возразить.       Переодевшись в старый комбинезон, Лио сумел воплотить задумку на паре десятков метров, пока не пришёл надсмотрщик. Яростный спор закончили вынужденным, бесполезным, но всё-таки компромиссом: хоть Лио честно возьмётся за белую краску, радугу закрашивать не станет, даже если сам Уильям Металлик явится с угрозой придушить его в громадной железной руке.       — В следующий раз придётся привлечь именно его, — сплюнул остатки яда надсмотрщик, уходя.       Было и то, что вспоминалось со страхом. Как-то они набрели на висельника и под женский визг сняли с петли. До ночи оббегали половину Дали, разыскивая лекарство для раненого. Отнимали от себя детей, истошно зовущих родителей, вместо которых теперь — приютские няни. Иногда они не могли спать — только облекать боль и ужас в слова.       Ритиан видел младшего брата, с ровным лицом и мокрыми глазами искавшего клочок бумаги. Любой клочок бумаги, только бы строки избавили от мук. Лионетт видел старшего брата, сочинявшего сказку детям на ходу.       Они играли на пятиструнной гитаре, приглашая к костру любого, кому хочется послушать. Ритиан играл, а Лионетт вполне сносно пел. Начинали с медленных, порой заунывных мелодий. Песня за песней, и грусть уходила — скоро можно и потанцевать. Люди вокруг них вставали кто с брёвен, кто с корточек, и танцевали. Незнакомый мужчина протягивал руку незнакомой женщине, оба начинали кружить, приподнимая ноги и прихлопывая руками, оба смеялись, обнимались под конец песни — и отдалялись. Было что-то до мгновения. И будет что-то после него.       Возвращаться в таверну приходилось редко: как отказать людям, просящим спеть для них в обмен на ночлег и сытный ужин? Они и не отказывали.       — По улицам, говорят, разъезжает на гнедом коне сама принцесса Корнелия, с охраной, строителям помогает, бездомных устраивает, — говорила одна хозяйка, расставляя по столу в своей маленькой кухоньке блюдца с бараньими ногами и наливкой. — Озорница, говорят, будто не принцессой воспитывали: пройдёт — мужика-строителя ущипнёт, шутку непристойную во весь голос прокричит. Уж не товарищи ли вы её?       — Воочию хоть раз бы её увидеть, — весело фырчал Лио. — Но по рассказам она мне нравится.       — Нравится принцесса, но понравится ли королева? — задумчиво вставил Ритиан.       — Для таких и существует Совет, — не остался в долгу Лио. — Королева пусть машет ручкой перед народом, а опытное политическое зверьё решает проблемы. Но махать рукой надо обязательно. Людям ведь это важно — видеть и уповать.       Прошло около трёх недель, и одним вечером Лио вежливо отказался от ужина в очередном доме. «Пошёл я… расслабиться». Ритиан слишком хорошо знал главную его страсть, чтобы уточнять, каким именно образом.       И вот он, блудный во всех смыслах младший брат, настигший его прямо в маленькой комнатушке на втором этаже таверны. Старая половица ворчливо скрипела под ногами, дверь этому скрипу охотно вторила, затем ударилась о стену, заставляя удивляться, почему от неё ещё не осталась горстка щепок.       — Чего?       — Ты меня, наверное, убьёшь, Рити.       Сидевший на плетёном стуле Ритиан подумал немного и ответил:       — Подхватил у очередного своего цветочка заразу?       — Ну, ну!       — У меня появятся племянники?       — Да сохранят меня Высшие!       — Так что же?       Лио сконфузился и понурил голову, совсем как в детстве, когда крупно нашалил.       — Наше изумрудное кольцо пропало.       Ритиан сложил локти на спинке стула, насторожившись.       — И?       — В тот день, когда мы из особняка ушли, оно было на мне. Потом уже вспомнил и спрятал. А в день, когда… в общем, вчера — опять надел.       Как-то раз отец рассказывал им, что дружил в юности с юношей из знатной семьи. С ним они участвовали в мятежах против короля Альберта. Друга благодаря фамилии вычислили и снесли голову, а отец, простой рабочий, затерявшийся в толпе, спасся. Перед казнью, в знак прощания, друг из знатной семьи передал папе кольцо через свою мать.       Всё так же располагаясь на стуле, Ритиан с важным видом выпрямил спину, почесал локоть и изрёк вывод:       — Вчера в публичном доме ты потерял кольцо. Магическое. Семейную реликвию. Изумрудный перстень в золотой оправе, — безжалостно ровным голосом констатировал Ритиан.       Лио вздохнул.       — Его не могла прибрать к рукам выбранная тобой дамочка? Изумруд — камень видный, так и усыпляет страх перед законом, — елейность в голосе старшего будила страх лучше крика.       — Кольцо было, когда она ушла. Я оставил его там, на тумбе, а через день вспомнил, но когда вернулся, его и след простыл. Спрашивал у тамошних, искал — ничего…       Со стороны было видно, сколько усилий Ритиан приложил, чтобы подавить гнев.       — Надеяться на бюро находок глупо. Нужно быть честнейшим человеком, чтобы в эти голодные времена сдать туда изумрудный перстень, но не надеяться же нам на чудо. Пока мы не докажем факт кражи, никто ничем не поможет. Придётся разбираться самим.       — Добрый день, молодые люди, — в распахнутую дверь вошла хозяйка таверны, — какой-то знатный господин приехал сюда и зовёт спуститься братьев Десенкаре.       Те переглянулись.       — Руэлло…       — Он прислал весточку, что знает о нашем уходе и очень недоволен, — забормотал Ритиан, первый выйдя в тусклый коридор со спёртым воздухом. — Собирался навестить ещё день назад.       — Чего же добрёл только сегодня? — Лио развёл руками.       — Не знаю. — Ступеньки поскрипывали под двумя парами бодрых ног.       Свет из открытой двери ударил в глаза резкой белой вспышкой. Прищурившись, Лио увидел возле экипажа двух людей. Знали они только одного, крепкого, почти коренастого, облачённого в тёмно-зелёный бархатный сюртук. В руке он сжимал трость с набалдашником-змеёй, голову склонил, остановив взгляд на стоящей неподалёку молодой даме. Франтил он бесстыдно, и возраст, близящийся к преклонному, этого человека явно не сдерживал. Напротив: он отчаянно молодился, подкрашивая седину иссиня-чёрной краской, поводя тростью и приглаживая без того великолепно сидящий сюртук.       Лио изобразил самую широкую из всех имеющихся у него улыбок:       — Прости нас, папенька, даром что не родной! — Угрюмое молчание Руэлло было немногим лучше молчания Ритиана — но его Лио боялся куда меньше. — Вот только мы уже не дети.       — Скажи это потерянному кольцу, — промычал над его ухом Ритиан.       И Руэлло, услышав это, медленно поднял голову.       — Что за кольцо? — спросил Руэлло.       Вдруг донёсся ещё один голос. Его обладатель был куда стройнее Руэлло. Шапка каштановых волос, светлые глаза, коричневое пальто на застёгнутую до самого подбородка рубашку и холёные руки с тонкими пальцами выдавали ещё одного аристократа.       — Руэлло, позвольте им самим разобраться — вы же пристыживаете их, словно шестилетних.       — Вы подозрительно точно угадали их истинный возраст, — съязвил Руэлло.       — Полагаю, молодые люди имели достаточно благородные цели, чтобы жертвовать ради них вашим доверием?       — Благородные настолько, насколько и безрассудные.       — Безрассудные? — Лио сжал кулаки. — И верно, умные люди сидят в роскошных залах и откупаются деньгами.       — Знал бы точное число, разговаривал бы на тон ниже, — парировал Руэлло. — Вам не хватает моих писем? Тогда скажу вам вот что. Есть сведения о шпионаже серокожих — кого-то вернули сюда намеренно. Двух удалось вычислить, но один смог скрыться. Одни Высшие знают, сколько их тут ещё может быть и каков их следующий шаг. К вам может подойти хозяйка таверны и всадить нож. Может подойти ребёнок-попрошайка, а другой подкрадётся сзади и ударит вас по затылку. А после прирежет, чтобы не встали.       — И всё-таки им куда менее безразлично, — тихая реплика прервала спор. Три пары глаз одновременно уставились на наблюдателя, задумчиво склонившего голову. — Ты любишь их одних, а они любят весь мир — это свойство скорее юности, чем зрелости. Но, драгоценный мой, нельзя отбирать у юношей юность, — в снисходительном обращении, в пронизывающем взгляде, в твёрдости голоса, который никогда не поднимется до крика — было очарование. — А что же до безопасности — в Дали в первую очередь много людей, а не ракшасов. Не забывай об охране на фортах и патруле. Как вчера сказал ты сам, за последнюю неделю ни одной вести об убийстве.       Руэлло качал головой, потирая виски.       — То, что я рассказал тебе вчера, ещё не вся картина. Ты не был здесь тогда!       — Я понимаю, — продолжал спутник, кивая с пониманием и лаской, — родителю непросто успокоиться.       — Я нахожу странным то, какие мы жалкие и беспомощные в его глазах. В его! В глазах аристократа-белоручки, который за жизнь не держал ничего тяжелее собственной трости да штофа коньяка! — вклинился Лио, оскалив острые зубы. — Суди с вершины своей горы, только не удивляйся, что люди с такой высоты кажутся тебе мельче, чем они есть на самом деле.       Лицо у того скривилось, как от пощёчины.       — Лио, — Ритиан взял брата за плечо. — Хватит.       — Перекопай кучу могил, перетаскай кучу брёвен по льду, и так с утра до вечера, а потом — нет, не отдых! Мешки носи, а еды, чтобы отблагодарить, ни у кого не найдётся. Мы валились с ног так, что хозяева расстилали нам какую-то пыльную мешковину прямо под козырьком да плед шерстяной достают, и сами так же. Дети возле домов валяются, в клубок свернулись от холода — растащить всех по приютам, потому что днём на них никто не смотрит — не до них. Женщина рыдает, что за долги прибьют скоро, просит выпечку купить — скупаешь и раздаёшь, кто ещё не завтракал, а может, даже и не ужинал. Но ты отдаёшь деньги. Твоей совести этого достаточно. Что ж, тебя премного благодарят.       Руэлло сжал трость так, что костяшки пальцев побелели.       — Так значит, я недостойный?       Руэлло, владелец родной им фермы, однажды навестил своего арендатора и заприметил двух подрастающих работяг. Старший писал рассказы, младший стихи. Ценитель прекрасного одобрил их рвение, загляделся на их юность и подумал — отчего бы не взять под крыло? Взял, предоставил им богатство, наставников, мечту, прорубил путь к славе, позволил звать себя не отцом — папенькой.       Лио смежил веки и отвернулся.       — Неугодные тебе не нужны. И неугодные уйдут, если ты пожелаешь.       Руэлло набрал в грудь воздуха, готовый обрушиться на подопечного со всем гневом. Однако в глубине души он содрогнулся от страха. Лио не свернёт! Он вполне может уйти. Не навсегда, впрочем, как знать: этот поганец слишком горд!       — Позвольте взять неугодных на себя.       Руэлло обернулся на своего спутника. В ответ тот поднял смеющиеся глаза и пояснил:       — Мой долг — поладить с этими молодыми людьми, раз скоро я буду делить с ними ваш особняк.       — Если до особняка тебе не придётся делить с ними это… жилище, — при взгляде на таверну на лице Руэлло отраилась брезгливость. — Они заставляют меня думать, что на приличное место ночлега у них недостаточно средств.       — Сначало «приличное» должно сначала построиться, и делает это на наши деньги, — ввернул Лио.       Руэлло вскинул брови.       — Стоящий напротив меня образец благородства и самоотверженности сегодня потерял кольцо, — не преминул напомнить он. — Должно быть, вырученные за него деньги также пойдут на реставрацию зданий. Если им удастся проскользнуть мимо широко раскрытых карманов… в чём я очень сомневаюсь.       — Ах, кольцо… — спутник обернулся к братьям с видом человека, готового действовать сию секунду. — Попробовать его отыскать? Заодно познакомимся.       — Значит, поручить их тебе?.. — в голосе Руэлло ощущалось беспокойство, глаза бегали, руки едва заметно раскачивали трость, туда-сюда, туда-сюда. — Ладно. Лионетт с его манерой вести разговоры не дал мне представить моего нового гостя подобающим образом. Что ж, я только хотел, чтобы он знал своих будущих соседей. Пэннет Бастиан. Умён, великолепно образован, несколько лет преподавал уроки фехтования, непревзойдённо владеет многими видами оружия — может дать серьёзные уроки.       — Ты приехал, только чтобы познакомить нас? — Лио выгнул бровь.       — Я думал вас забрать в свой особняк тут, в Дали. Но мне ясно дали понять, как кощунственно держать благородных рыцарей в неволе. Что же, и правда: я вам не родитель. А Пэннет не привередлив и готов ночевать даже под открытым небом.       — Я видал жилища похуже, — подтвердил гость.       Руэлло посмотрел на Лио пристальным, тяжёлым взглядом и медленно покачал головой. Не сказав ничего на прощание, он поднялся в экипаж и велел трогать.       Они остались втроём напротив таверны. Сделав шаг навстречу новому знакомому, старший из братьев протянул руку:       — Ритиан.       — Пэннет. Старый знакомый Руэлло.       Лио сощурился.       — Не сочтите это за неуместный и глупый комплимент, но для того, чтобы зваться старым знакомым Руэлло, вы слишком… молоды.       — Вот как! Сколько вам было лет, когда произошло восстание Тандема?       Ритиан задумался.       — Мне было десять, Лио — семь.       — А мне едва исполнилось четырнадцать — мне, наследнику состояния Бастианов — и единственному уцелевшему носителю фамилии. Особняк тогда разрушили до основания, хозяйства были сожжены. — Он смотрел сквозь братьев, словно предавшись воспоминаниям. — Три года в приюте. Спасло меня образование, полученное до четырнадцати в Королевской Академии, но никак не после. Руэлло опекал меня… иногда. Обвиняя его, вы были кое в чём правы: он из тех, кому нужно непременно сделать вид. Сделать вид, будто он добр, щедр, мягок… — Пэннет Бастиан вздохнул, разведя руками. — Как любезный приятель моего почившего отца он мог присылать мне деньги на праздники, баловать подарками. Из сомнительной благодарности я навещал его, старался поддерживать отношения. Он был ниточкой, что связывала меня, получившего в совершеннолетие то, что было на счёту моих родителей, с верхами…       — И вы не смогли вернуть прежнюю жизнь, получив счёт? — поинтересовался Ритиан.       — Увы, счёт был невелик. Несколько лет приходилось снимать жильё, подрабатывая учителем фехтования.       — А потом кутежи стали не по карману, и Руэлло из величайшего благородства решил сделать вас нахлебником, — бросил Лио.       Ритиан метнул на брата испепеляющий взгляд и тотчас прикрыл собой — пока Лио не испепелил кто-нибудь другой. Лучше взять разговор под свой контроль.       — Что ж, а мы с братом заслужили его расположение и любовь, не принося при этом никакой пользы, кроме творчества.       Пэннет расплылся в лукавой улыбке.       — Есть такое понятие, как заложники.       Они с Ритианом рассмеялись. Лио фыркнул и закатил глаза. Когда приступ веселья прошёл, Ритиан резко понурил голову.       — Перед возвращением в особняк мы хотели бы найти кольцо. Оно принадлежит нашей семье, и оно очень непростое.       Пэннет расплылся в улыбке.       — Мне было бы совестно сидеть дома.       Лио впился в нового знакомого пристальным взглядом. Слишком удобный подвернулся гость — к чему бы это?       Однако кольцо было дороже предубеждений.       — Тогда помогите.       Пэннет кивнул.       Небо медленно затягивалось вечерними облаками, обращая ярко-голубой день в сизый. Улицы шумели криками строителей, стуком деревянных досок, скрипом колёс тележек. Окончив разговор, трое молодых мужчин двинулись по широкому тротуару.       В зазоре между двумя невысокими домами слуга Высших запрокинул голову, провожая их долгим взглядом.       «А ты не остановился на перекрашенных волосах. Если Руэлло походит на рыбу, выскальзывающую из лап опасности, ты походишь на неё ничуть не меньше. Жить ложью, делая её своей правдой — а затем и правдой окружающих. Эта черта была в Сандженисе. В тебе она достигла апогея».

***

      Белые лучи прокрались утром, с подоконника опасливо переползая на пол, одна доска за другой… только бы не попасться хозяйке дома! Или, вернее сказать, не попасть ей в глаза, чтобы те распахнулись. Однако солнце поднималось, и лучи ширились; сдерживать озорство становилось всё сложнее. Хозяйка проснулась с зевком, оделась и вышла из дому. Во время нападения она состояла в госпитале помощницей, там же провела и следующие несколько недель.       Диаболис ждал её около двух часов, устроившись на деревянной табуретке.       Мия Арфиалис, судя по содержимому металлического чайника на столе и коробочек в шкафу, любила чай с листьями вишни. Давным давно он пробовал и такое — ему понравилось. Деревянные фигурки на полках с книгами — этому она училась у Курта и совсем скоро его превзошла. Скатерть Мия связала сама. Весьма кропотливая работа. Белые узоры расходились по поверхности стола пёстрыми кругами. На полу в углу сложены натянутые холсты, рядом покоится мешковина — для будущих свершений. Твёрдая кровать, по всем канонам воинских жилищ не терпящая излишеств, почему-то устлана подушками с вышивкой птиц.       Девушка эта украшала всё, что видела вокруг себя.       Диаболис знал, что каждый человек интересен и достоин внимания, но имел слабость выбирать любимчиков.       Тихие шаги возле двери, скрип, мягкий свет из прямоугольника дверной рамы, невысокая фигура с сумкой и позвякивающими ключами. Увидев его, Мия обомлела.       — Вы?! Опять… за мной? — Она подбиралась опасливо, медленно вытягивая то одну ногу, то другую — казалось, будто половица под ней шатка. Медовые волосы сплетались в короткую косичку, рука одна обхватила талию, другая в кулаке, а глаза смотрели остро.       — Хотел спросить у тебя, как дела — сам-то я знаю, интересно лишь, как ответишь ты.       — Зачем вам эти игры, если и так знаете?..       — Всю жизнь тебя что-нибудь мучает. В первую очередь — ты сама.       Мия хотела бы не откликаться, но дрогнувшие руки победили ум.       — Всякое случается…       — Всякое. Но не всякий раз в лицо говорят о том, что ты непригодна для солдата, вот и определили в госпиталь. Холсты… порвала один — прорезала ножом! — от одной мысли. Неудачный мазок можно перекрыть, но ты портишь ткань. Всю ненависть — на не картины и творения, а на мешковину, — говорил он, не сводя с неё взгляда. — Не на людей — тут ты боишься. И потому готова стерпеть немыслимое! Иначе — убьёшь.       Диаболис смотрел на невидимую, витающую в воздухе боль, и не мог не ощущать её кожей. В одно мгновение он едва не поддался минутному порыву податься к ней и утешить, внушить ей веру. Однако врач переборол человека. Явства с подслащенным вкусом — успокоение на день. Для истинного исцеления нужно преодолеть горечь.       — Даже жаль, что у тебя не голубые глаза, — бледная рука скользнула за пазуху фрака, извлекая сверкающую цепочку глубокого синего цвета. — Я дам тебе эту вещь, и ты должна будешь носить её с собой всё время, но никому не показывать. — Синий сверкал и переливался гранями, как сумеречный небосвод.       — Ожерелье? — сапфировое изделие приковало её взгляд.       — Его носила Кадентия в знак трепетной любви к младшей сестре.       — Ожерелье Кадентии? — Мия отпрянула. — Это кража.       — Кражу вряд ли обнаружат, если ты, конечно, не разболтаешь. Оно хранилось у Каролины. Настоящее у тебя, ей я оставил копию.       — На что оно мне? — Как ни старался он вложить вещицу в её руки, Мия отпираась.       — А ведь иногда маленькая ложь идёт во спасение, — сказал он и стал растворяться прямо перед ней.       Ожерелье, однако, не исчезало.       — Нет, — повторила Мия. — Расскажу Нелли, она свяжется с Каролиной и вернёт его.       Подхватив ожерелье с пола, Мия уверенно зашагала к порогу. Вещицу — в сумку, на плечи — лёгкое охристое пальто, скорее осеннее, чем зимнее, но подходящее для закалённого, на ноги — непромокаемые ботинки.       Возле дверей Мия увидела нескольких мужчин и поняла, что выбрала донельзя удачный момент. Охрана принцессы! Нелли уже несколько недель жила у Металликов, но иногда возвращалась на холм, в очередной раз что-нибудь забыв.       Дверь отворилась, но хозяйка тут же отскочила.       — Привет, Нелл, — осторожно начала Мия. — Одеваешься?       — О, дорогая! — заголосила Нелли издалека, мечась по собственной спальне в поисках бридж. — Я забыла закрыться? А ещё мне править страной! Я зашла на минутку. В грязи извалялась, брюки промокли, пришлось вернуться сюда из особняка, чтобы добрать нужной одежды. А то в особняке мистера Железяки я, понимаешь ли, леди! Хорошо, что ты не Питер, иначе он увидел бы то, чего не полагается видеть до свадьбы. — Вид её представлял собой блузу с приспущенным корсетом и панталоны на голое тело.       — Не думаю, что ты бы сильно сопротивлялась.       — Но-но, я должна соблюдать целомудрие! Ох уж это проклятое целомудрие…       Мия покачала головой.       — Всё-таки хорошо, что я не Питер.       — А ты чего зашла? Что-нибудь нужно?       «Однажды я дал Каролине Гранитеррию. Она бы прекрасно поняла тебя в тот момент, не желая слушать незнакомца, и уж тем более — принимать от него заколдованное зелье. Но откажись она тогда — что бы было?»       — Теперь вы разговариваете в моей голове? — прошептала Мия так, чтобы Нелли не услышала. — Кого я спасу этой ложью?       «Многих. И в первую очередь себя. Хочешь, Мия?»       — Ну, что такое? — спросила Нелли, утопая в раскрытом гардеробном шкафу.       Мия прикоснулась к лбу, усеянному капельками пота, и медленно их стёрла.       — Хотела сказать… надо бы нам с тобой выкроить денёк отдыха и погулять. Сможешь?