Глава 44. Фарфоровая чашка в руках
14 января 2019 г., 00:07
Прежде чем ты изменишься, что-то невероятно для тебя важное должно оказаться под угрозой. Ричард Бах. «Карманный справочник Мессии»
Ложка повернулась. Мучной порошок посыпался в миску, осев на плавающем желтке белой горкой. Следом полилась струя тёплого молока, добавилась щепотка сахара. Ложка закружилась, сбивая всё в единую клейкую субстанцию. Спустя полтора часа маленький нож уже надрезал свёрнутое рулетом тесто. Ловкое выверенное движение рождало одну «розочку» за другой. Печь их при отце-лейтенанте было неловко, а после его смерти — как будто незачем. Однажды тот спросил: «Нужно ли было тебе, Эшти, идти в Ополчение?» Бабушка тогда уже умерла. Как же отцу сейчас плохо, думал Эштор, раз он спрашивает такое. На выходных отец имел привычку уходить с друзьями, а дома придумывал себе занятия: рубил дрова, когда их имелось в достатке, что-то читал, а когда это наскучит, брал тряпку и начинал яростно что-то натирать. Когда дела заканчивались, им овладевала тоска. Он начинал сетовать, что ему не с кем говорить; думал о временах, когда вторую жену ещё не убили роды, а мать всегда ждала его в своём доме — и впивался взглядом в Эштора, единственного не-мёртвого. Так нужно ли было сыну лейтенанта идти в Ополчение?.. — Я сам себя заставил. Отец долго смотрел, странно-спокойный, затем вышел. Эштор остался в кухне наедине с нарезанной картошкой. Он жалел о своей внезапной прямоте, думая, что вызвал гнев или раздражение. Эштор Кестен крепок. Нехорошо озадачивать признанием, будто это не врождённое; будто изо дня в день Эштор, провожая взглядом плащ воина Ополчения, не обзывал себя «неженкой». — Хватит меня ненавидеть, — вырвалось однажды у отца. — С чего ты взял?.. — И бояться, — вдруг добавил он. — О чём ты? — спрашивал Эштор. — Всё в порядке. Безмятежное лицо обескураживало, и отец смолк. Месяц спустя его убили на операции. Лучше вырыть ямку для этих глупых, отживших своё переживаний и закопать, подобно гробу с почившим лейтенантом Тихартом Кестеном. — Эшти! Он понял, что я у тебя. Я не могу выйти сейчас, умоляю, мне нужно немного времени! Туман воспоминаний развеялся. Эштор обернулся и увидел, как Мию заносит на повороте. Она неловко замахала руками и наконец выпрямилась. — Спрячь меня и Фиру. Так легче будет поверить, будто мы с ней ушли. Он старался не показывать своего непонимания. Рассудив, что с остальным разберётся позже, он указал на кладовку. Закрыв их, Эштор услышал стук в дверь и пошёл отпирать. Фигура Фортера накрыла невысокого хозяина тенью. Опустив взгляд на свои испачканные в муке пальцы, Эштор понял, что говорить: правду. О том, как пару часов назад позволил своему дому стать штаб-квартирой для всего отряда, об идее собраться вместе, о Фире Левит и Мии Арфиалис, которые… — Ушли. Не знаю, вернутся ли сегодня. Курт долго смотрел на него, затем ушёл. Закрыв дверь, Эштор встал посреди коридора. Он думал о взгляде, полном сдержанного отчаяния. Он искал Мию не для скандала. В смиренно-сгорбленной фигуре не могло таиться ярости. Поняв это, Эштор чуть было не распахнул дверь и позвал Курта обратно. Подождав немного, он вывел девушек в зал. Кристина посмотрела на Мию поверх ресниц: — Вечно прятаться не будешь. Ходят слухи, что вы едва не расстались прямо перед свадьбой… что, если тебя опозорили за дело? Фира возмутилась: — Сейчас мы должны это забыть. Кристина, с надменным видом сидящая в кресле, изогнула бровь. — Не думала ли ты, что ради твоей защиты она и рядом? Прошу простить, Мия, но ореолу добродушия вокруг тебя я никогда не верила. Курт не дурак, если простит. Он просто болен. Серьёзно болен. — Выдаёшь себя, — процедила Фира, — брезгливую и неуживчивую. Кристина встала и подошла к ней вплотную. — До этой секунды я была готова терпеть то, что ты задумала с нами делать, но теперь я сомневаюсь. Всё ещё более нелепо, чем я думала. Глупости? Забавно. Какие, например? Что, по-твоему, значит «говорить»? Я говорю с тобой прямо сейчас. И что же? Приглашать бездомных? А это уже полный вздор. Мне плохо. Всем, — она обвела взглядом сидящих, — плохо. Избавь нас от своих безумных придумок. Я не хочу быть благородной героиней. Всё, что я могу, это критиковать и портить всем настроение. Такова я. Не проси большего — не получишь. Рассмеявшись горько, Кристина ушла. Тишину после хлопка двери разрушил чей-то голос: — Что мы собираемся делать? Фира испугалась за то, как мало у них сил, а у неё — смелости, чтобы продолжать. Права Крис, вдруг подумалось ей. — Если вы не можете ничего предложить, то не стоит. Извините за беспокойство. Она покинула дом. Когда Мия нагнала её и сжала руку, Фира шепнула «слабачка». Они пошли по улицам, ещё сиявшим золотом уходящего солнца. Фира безропотно сворачивала, не задаваясь вопросом, куда её ведут и зачем. Лицо её было ровным. Мия сжималась при каждом проезжающем мимо экипаже или идущем навстречу прохожем. Посидим у меня, говорила она, и подумаем, что нам мешает. Брусчатку под ногами сменил грунт. В конце короткой улочки виднелся забор Ополчения. Оставалось пройти пару домов, как громогласное «Ха!» заставило их остановиться. — Вот она! Наконец-то я тебя нашёл, — донеслось из-за угла. Человек шёл вразвалку, будто пьяный. Затем резко остановился и поднял глаза в небо — так Мия поняла, что бездомный Тарет, которого она в порыве сумасшествия повела в свой дом, не пьян. Она хотела отвернуться, но Фира не позволила. Пришлось набраться сил и подойти. — Ну… что? — А ничего! Выперли, как собаку! — он сорвал с себя пиджак и бросил ей прямо на голову. Мия осторожно приспустила вещь. Без платка она выглядела не лучше общипанной птицы. Прижимая пиджак одной рукой, она вдруг полезла в свою сумку и вытащила несколько ассигнаций. — Тратьте, на что хотите. Простите меня. Не дожидаясь ответа, она развернулась и зашагала прочь. — Второй костюм куплю, как же! — донеслось вслед. — Купите, — вырвалось у неё, — если сможете — купите обязательно. Не ради вас, так ради меня. Её смирение смягчило старика. — Ты… прости, я сгоряча. Ты в отличие от меня хотя бы не пьёшь. — Я делала вещи и похуже. Фира смотрела, как удаляется светлое платье, как полощется на ветру белая шаль. — Послушай, Ми! — и помчалась за ней. — Нам с тобой нужно отмотать время немного назад. Поймать ту мысль! — Ответом стала немота. Тогда Фира решила действовать жёстче: — В одном Крис права: ты не поддержала бы меня, не случись на свадьбе того, что случилось. Мия дышала тяжело, взглядом касаясь то неба, то домов, и везде встречая лишь незримые прутья. — Пошли куда-нибудь. Хоть ко мне. Трава на зелёных возвышениях светилась последними лучами заката. Словно золотая пыльца застряла меж травинок, поблёскивая на свету. Над головами насвистывал ветерок. Вдруг Мия увидела отца и сестру. Джозеф и Джессамина Колды быстрым шагом спустились к ним по серпантину. — Знаешь, что Курт ищет тебя повсюду? — рявкнул Джозеф. — Он был здесь уже два раза. Мне стыдно, — процедил он и цокнул. — Стоит верить, что у тебя любовник? — Господин Колд! — вырвалось у Фиры. — Весь день мы были с ней у Эштора Кестена с остальным отрядом. — Курт заходил и туда, но я не вышла, — сказала Мия. — Дайте мне пару дней. Джозеф смотрел на неё долго, и взгляд этот давил, неуступчивой силой низвергал. — Я видел этого забулдыгу, которого ты утром привела. Говорит, сын его только куда подальше отослал. Плохо, Мия. Если хочешь спасать кого-то дальше, то ради Высших, подумай о людях. Им и без твоих потуг непросто. — Джозеф взял дочь за подбородок. — Поверить не могу, что ты видела войну. Все только и говорят, что ты отличилась; спасла отряд, уничтожила рубины. А посмотришь на тебя сейчас — как будто всё проглядела. Я видел такой героизм и таких храбрецов. Ты не думала об отряде, так ведь? И о спасении Дины Санарен тоже. Герои-себялюбцы. Ради себя — как спасут, так и уничтожат, для них это легко, как дышать. — Он опустил её подбородок и отошёл на шаг, пропуская: — Попытаюсь вытрясти из учёных ещё что-нибудь. Опостылело слоняться весь день и курить. Запрись-ка дома. — Вы, подобно моей матери, не будете сожалеть о смерти неудавшейся дочери, — донёсся голос Фиры. Джозеф вручил Джессамине новую сигарету. Та зажгла её и передала обратно; он затянулся. После недолгого молчания он двинулся дальше, бросив напоследок: — Жалеть не придётся: думаю, я умру раньше. Мия ринулась вверх по серпантину. Слабость вязкой слизью растеклась по телу. Она зачем-то вскрикнула. Не найти ни ножа, ни верёвки; не спрыгнуть со скалы — Диаболис оставил её наедине с жизнью. В коридоре показалась Фира. — Нужно быть смелее. — Фира вцепилась в её плечи, она вцепилась в плечи Фиры. Обе сверлили друг друга смятенными взглядами. — Смелее. Слышишь? — Слышу. — Смелее. — Смелее… ненавижу! — Мия отвернулась, громко всхлипнув. Фира схватила чашку и швырнула её об стену. Осколки окропили пол дождём из фарфора. — С меня новая. — Мне не жалко, — отмахнулась Мия. — Мы идиотки. Фира опёрлась руками о поверхность стола и стояла так несколько секунд. — Но в то же время — самые лучшие идиотки, каких только мог выдумать Создатель. Переверни смысл вверх тормашками, так, как тебе удобно. Можно так, а можно эдак. Всё — можно! — Звучит, как бред, но я понимаю. — Разве это не самое лучшее — когда твой бред понимают? — Фира отошла на шаг и начала кружиться. Сделав пару оборотов, она попятилась, затем метнулась в сторону. Сосредоточенный взгляд в пол, отслеживающий рисунок только что придуманного танца, привлёк Мию. Подойдя на пару шагов ближе, она протянула руки. Фира подхватила их и начала кружиться. — Но мне этого мало! — вдруг закричала Мия, подошла к полке с посудой и решительным взмахом руки смела всё, что там стояло. Грохот мисок, бьющихся чашек, блюдец, мелкой вазы и фарфоровой статуэтки — какофонию разрушения сопровождала улыбка. Фира озадаченно посмотрела на содеянное. — Нелл специально била чашки, чтобы тренировать дар, — вспомнила она. — Можно будет позвать её, когда тебе захочется пить. Если тебе не жаль посуды, предлагаю не останавливаться. — Нет. Мне не жаль посуды. Мия показала на стол с блюдцами. Фира взяла одно, Мия взяла второе. Первое движение сопровождала робкая, нервная аккуратность. Однако в последний момент решимость захлестнула — и разлетелась осколками. Переглянувшись, они кивнули друг другу и стали обыскивать комнату. Мия подхватила склянку с бисером и кинула её следом. Фира нашла на столе чашку с недопитым чаем и с размахом швырнула об пол. Снова зазвучала какофония из брызг бисера, всплесков битых осколков и редких, пугающе-громких смешков. Фира взобралась на кровать и стала высматривать, не осталось ли ещё посуды на полках. Мия объявила, что портить можно не только бьющиеся предметы, и принялась за оборчатые подушки. Найдя лезвие, она распорола шов и стала яростно вытряхивать содержимое. Фира спрыгнула на пол, оказавшись под снегопадом. Пространство зарябило; перья оседали на полосах, на одежде и ресницах. В непроглядной стене из «снежинок» Фира нащупала лезвие и передала хозяйке со словами, что второй снегопад следует устроить, стоя повыше. Мия вскарабкалась на стол и торжественно разорвала вторую подушку. С тихим, сдавленным от счастья визгом Фира раскинула руки. Когда восторг переполнил её от макушки до пят, она начала подпрыгивать, затем не удержалась и повалилась на пол. Рядом приземлилась Мия. — Лодыжка! — Сама виновата. — Иди к Тёмному! — После вас. Они вцепились друг в друга и начали бороться, перекатываясь по полу. Перья залетали в открытые от смеха рты и липли к губам. Казалось святым долгом сплюнуть или выкашлять очередное пёрышко сопернице в лицо. После особенно прицельного плевка Фира подалась к Мие и укусила её за ухо. Мия обхватила её за шею, став душить. Тогда Фира стала щекотать ей живот. Взвизгнув от неожиданности, Мия свалилась на пол. Обе пытались отдышаться. Руки их налились свинцом, а улыбки застыли, будто приклеенные к лицам. Фира подвела Мию к зеркалу. — Полагаю, теперь мы готовы. Пойдём, покажемся людям. Только с одним условием: перья стряхивать нельзя!***
Однажды он уже держал во сне несколько хрустальных шаров. Сон вернулся — и вновь, как тогда, шары норовили ускользнуть, подобно шаловливым детям. Пробуждение избавило Роберта от необходимости смотреть, как прозрачная сфера разрастается трещинами и бьётся. В первый раз Амелия велела опустить шары на пол. Она всегда давала нужные советы, когда грёзы, в которые Роберт пускался увлечённо и самозабвенно, отрывали от земли. А тут — шары! И верно, они не испарятся, если медленно и осторожно опустить их на пол. Кого-то будят петухи; Роберта, жившего вдали от улиц и птичников, каждое утро будил детский хохот. — Спасибо, что не дал выронить. Ребёнок подлетел к одеялу, рухнув на него уже осязаемым. «Вот оно что! — подумал Роберт, видя, как Бириэнн нежится в постели. — Хитрюга». — Итак, — протянул он звучно, нагнувшись над мальчиком, — поиграем наперегонки с солнцем? Успеть сделать как можно больше дел до его восхода! Перекатываясь по кровати, Бириэнн смотрел на Роберта и смеялся. — Ну и?.. Разбудил меня, а теперь лежишь сам? Ребёнок захлопал глазами, словно не понимая, о чём речь. — Маленький пронырливый таракан. Испустив вздох, Роберт стянул со стула брюки. — По-твоему, я много сплю? — спросил он, просовывая ногу в штанину. — Четыре часа в сутки, если хочешь знать. Не нужно притворяться, будто тебе взаправду полтора года — ты всё прекрасно понимаешь. В кого ты такой изворотливый? Отец твой ещё простодушнее скота, туши которого разделывает. Ещё простодушнее меня! Посмотри на меня: твой покорный слуга! — Застегнув подтяжки, Роберт поднял ребёнка за руки и стал кружиться. Тихие смешки Бириэнна перетекли в визгливый хохот. Роберт вертелся всё быстрее с каждой секундой. Несколько раз он подбирался слишком близко к стене и силился отойти, не останавливая при этом вращения. Перед глазами плыли и качались шкафы, стол, секретер, кровать со скомканной простынёй — всё, кроме сияющего лица. Солнце обогнало их. Нежданное и упущенное, оно просочилось сквозь щели в занавесях и закапало лужицами светло-розового нектара. Вдруг ребёнку вздумалось обернуться призраком. Выскользнув из держащих его рук, Бириэнн взлетел под потолочную балку. От неожиданности Роберт потерял равновесие и впечатался в стену. Небольшой обрамлённый офорт подпрыгнул, слетел с гвоздя и ударился ребром об его макушку. Едва Роберт вздёрнул руку, чтобы схватить стекло, как оно пролетело мимо — в миллиметре от ладони — упав прямо на колено. Последний шанс, подумал Роберт и протянул другую руку, но опоздал на мгновение. Он несколько секунд хлопал глазами, понимая, что боится подобрать вещицу с пола и обнаружить трещину. Опасения подтвердились: ломаная линия прошла от угла до середины стекла. Над головой хохотал Бириэнн. Вопреки досаде, Роберта это не раздражало; он так привык, что перестал замечать этот звук. Глядя на стекло, он сказал тихо: — Треснуло, как моя жизнь. Ещё с минуту он не мог отделаться от Бириэнна, с внимательностью взрослого следившего за его лицом. Этот взгляд наказывал думать, прежде чем говорить. Роберт воздел руки в знак покорности. В Академии давно привыкли к визитам Бириэнна. В середине лекции сквозь оконное стекло могло просочиться облачко с голубоватым свечением. Роберту потребовался месяц, чтобы убедить студентов в том, что он безвреден. Часто Бириэнн подлетал к потолку и наблюдал оттуда за лекцией. Роберт приучил его подлетать к болтунам и любителям помечтать. Ребёнок, видя их изумление, обретал осязаемость и плюхался прямо на записи. В благодарность за помощь учитель позволял ему усаживаться на плечи и сидеть так с окончания пар до той минуты, пока хозяин не вернётся в дом. В прошлый раз их с Бири разлучил Диаболис, рассказав про отряд. Роберт слушал его, смотря с холма на редкие ночные огоньки. Ни звука не слетело с его губ. Вдруг он так больно хлестнул себя по бедру, что Диаболису захотелось его погладить. — Порой мне интересно, зачем я веду историю. Кто, в сущности, меня переживёт? Большинство изведёт бойня, Уилл умрёт от нервного истощения в собственном кресле, Джозефу, быть может, повезёт испустить дух на Иерсии. Я же останусь бродить по миру с котомкой наперевес. Что я буду делать? Полагаю, делать записи и собирать останки тех, кому ещё недавно жал руку. Моё проклятье — думать, что на их месте должен был оказаться я. Однако летописи и свидетели эпох полезны. Уж верно, в этом и есть смысл моего существования: сохранится память, если человечество возродится после очередного конца. Непрерывный ход истории. Точка кипения, что повторяется через определённый период времени, заставляющая ждать себя в ужасе. Иногда я думаю, что я на самом деле всё ещё мальчишка. — Ты и есть мальчишка, Роберт. — Настолько наивно? — Ты не одинок в своей судьбе, — сказал Диаболис мягко, — Тобиас ведь тоже однажды выжил. — Во имя Высших, сотри с лица свою улыбочку. Людей много разных: лентяи, умницы, болтуны, хулиганы, выдумщики — смерть сделает их одинаковыми, — говорил Роберт в темноту. — Сначала ты злишься: они не хотят слушать — не верят ни тебе, ни себе. В такой момент проще всего махнуть рукой и признать случай безнадёжным. Но немного времени, и они раскрываются. Бутоны, которые ты поначалу не замечаешь, вдруг заставляют замереть на ходу и обернуться на них в удивлении — теперь на лепестках виден какой-то узор. Каждый день удобряю почву… и понятия не имею, как будет разветвляться ствол деревца. Но у тебя другая забота. Ты видишь связь прошлого и будущего, роль одного человека в судьбах сотен других, власть твоя простирается на степи и горы до самого Края Света, а у меня свои края — кованная ограда цветника. Диаболис долго молчал. Затем прошёл вперёд, заставив Роберта смотреть на его затылок. — Зато я на удивление часто оказываюсь возле садовников. Солнце позволило Роберту с Бириэнном забыть об их проигрыше, поднявшись слишком высоко, чтобы не брызгать в окна прямыми лучами. Раздался стук в дверь, Роберт открыл; вошли двое, захлебнувшиеся волнением, и предложили ему одну занимательную идею. Тогда-то Роберт вспомнил слова Диаболиса. Не эти ли юные создания прямо сейчас пытаются создать цветник? — Хотите, чтобы я помог их увлечь? — Пожалуйста!.. — тонким голоском попросила Фира. И он согласился. Наступило утро. Дождавшись, когда взгляды членов отряда, собравшихся вновь, будут прикованы к нему, Роберт не стал выходить в центр залы. Вместо этого он снова устроился в кресле. — Они рассказали мне о своей задумке, — вступился он, закинув ногу на ногу. — Я им доверяю. Может, в прошлый раз они не сумели вас убедить, но что, если они попробуют снова? Мия обернулась на Роберта, ужаснувшись. Неужели он собирается столкнуть их обратно в эту трясину? Словно прочтя её мысль, Роберт улыбнулся. — Злиться полезно, — заметил он. — Может, злость их и убедит? Вступилась Фира: — Господин Беллами, если вы думаете, что мы не пробовали… — Я здесь, — сказал он. — И никуда не уйду. В зале застыла тишина — один Эштор перемешивал что-то ложкой. Немая реакция на немой спектакль: Роберт смотрел на зачинщиц с тонкой улыбкой; Кристина начала подозревать, что учитель — звено, связывающее их всех — на стороне «вменяемых» и попросту высмеивает задумку. — Зачем в сотый раз собирать нас? — подал голос Альвион. Фира отошла на несколько шагов, приложив ладонь к вспотевшему лбу. Мия провожала взглядом пятящуюся фигуру. Последняя и главная опора; девушка, чей звонкий голос раз за разом поднимал с колен ту, что лежала бы вечно — теперь она гнулась, как травинка под градом. — Будь по-вашему, — Мия обошла её и встала в центре залы, — идите все к чёрту. К чёрту! — «Хвала Высшим, вы не знаете, кто такой чёрт». — Если вам не придётся по вкусу — Эшти придержит дверь, а я лично дам пинок, злобный, изо всех сил. — «Молчите, господин Беллами — просто молчите». — Я постараюсь начать с самого начала. Появившись на свет, мы были на руках у родителей. Потом мы учились ходить. Нас держали за руки или под мышками, пока наши ноги ещё не были достаточно крепкими. А потом нас учили читать и писать. Выводить на бумаге каждую букву, каждый завиток. Учителя учили нас складывать буквы в слова. Все мы, в сущности, делали одно и то же. Гонялись друг за другом; кто-то ломал кости, кто-то обдирал коленки. Наверняка все помнят, как щиплет йод на свежей ссадине. Самое худшее — что ты ещё слишком маленький, чтобы сдержать слёзы. Ужасно! Ты начинаешь плакать на весь дом, с каждой секундой всё громче. Кажется, будто это худшее, что может с тобой произойти. Мия подняла глаза — кажется, слова про ободранную коленку позабавили собравшихся. — У каждого своя трагедия, — процедила Кристина. — А по мне, всё это довольно печально, — возразил Альвион. — Твёрдая воля и тонкие косточки — опасное сочетание. Трагический исход неизбежен. Мия подняла на командира отряда испепеляющий взгляд. На губах ощущалось что-то шершавое… волосок? Она поскребла пальцем по нижней губе — тщетно. Разговоры о трагедиях, ободранных коленках и тонких косточках продолжались. Эштор до сих пор стучал ложкой. И проклятый волосок — только его здесь недоставало! В теле царила сумятица, будто горячий комок бегал по ногам и достигал головы. Операция в Тандеме, весть о смертном приговоре — против этого у неё имелась броня: она вовсе не прочь уйти. Почему теперь всё по-другому? Ни отмахнуться, ни прикрыться убеждением, что всё заранее обречено. Как страшен позор, как страшно осуждение, как страшны эти улыбки убийственного снисхождения! Впервые Мия захотела сознаться в глупом жалком чувстве, руководившем всей её жизнью. Оставалось только поднять глаза на жуткое — изрытое ли оспой, изъеденное ли насекомыми, подобно сухостою, — лицо страха. К своему удивлению, она не испугалась. Они смотрели на неё, молчавшую около минуты. Кто-то перешёптывался, думая, что она занемогла. Быть может, она шагала из стороны в сторону, нервно, шустро; быть может, невидимая глазу волна, захлестнувшая её от макушки до пят, отпечаталась на лице выражением ужаса. Мия не знала, что происходило снаружи всё это время. — Последнее, — сказала она мягко. — В четыре года все мы были капризулями. Мы лазили по крышам домов, учились кататься на велосипеде, дрались друг с другом в шутку, а иногда — всерьёз. Боялись перед первым заданием? Как будто наши чувства в чём-то различны. Забудьте, кто вы сейчас. Черви не отличаются разборчивостью. Совсем скоро, — она улыбнулась прогоркло, — они уничтожат те ноги, которые когда-то учились ходить; те руки, за которые мама держала нас, а ещё мы не сможем больше выводить буквы, писать, читать. Я не буду врать, — Мия подняла руку с перебинтованным запястьем, — что думала о потраченных впустую усилиях мамы, когда делала эти надрезы. Я думала, что её усилия уже пропали зря. Что вся моя жизнь — это только платье с неудачным кроем. Его пытались расшить стеклярусом, украсить цветами и рюшами, но ничто из этого не исправит неправильный крой. Я предлагаю… подумать о чём-то очень неудачном и порвать уж до конца. У нас осталось совсем мало времени, но разве оно не стоит того? Не просто исполнять ваши мечты, но и рассказать нам, почему они так чудесны. Кто знает, может, вы не одиноки? Перестать бы бояться. В зале повисло молчание. — Послушай, это глупо, — Альвион развёл руками. — Всё, что я сейчас хочу, это лежать и жалеть себя. Я устал постоянно бегать куда-то, верить во что-то. Мы вызываемся добровольцами в Ополчение, учим других деток так же, как учили нас — думать о войне и прославлять дорогих регентов вместе с каждым их чихом. — На этих словах Роберт улыбнулся. — Думаешь, не хотелось стать героем? Видела бы ты меня десять лет назад! Лучшие годы я отдал войне, а она? Отравила меня, помахала рукой и сказала на прощание: в свои последние дни ты наконец волен делать, что хочешь. Вот только мне уже ничего не хочется. — Замечательно! После того, как я объясню тебе, кто такой «чёрт» — пошлёшь к нему благородство. — Ха! Я с самого начала предлагал мстить обидчикам! На мгновение на лице Мии можно было заметить тонкую, едва заметную улыбку. — Тогда осталось подумать об исполнении. — А что, если нас спасут? Я останусь живым, но моя репутация провоняет тухлыми яйцами. — Не сильнее, чем моя после свадьбы, — парировала Мия. — Я не скандалист, — внезапно заробев, отпирался Альвион. — Тогда те, кому тебе хочется разбить нос — честные и порядочные люди, а все ваши ссоры ты просто выдумал. Приснилось. Так же, как мне приснилась моя свадьба. Сон, который увидела половина Дали. Итак, те люди, которых ты хотел бы видеть на завтраке у людоеда — твоя галлюцинация? — Нет! — Боюсь, дорогие зрители, мы вынуждены вас покинуть. — Мия схватила командира отряда за руку и потащила к выходу. Отпираясь, он стукнулся о дверной косяк. Мия набрала в грудь воздуха и насильно протолкнула его в коридор. — Одевайся. Когда она потянула его к двери, Альвион осознал безвыходность положения и нагнулся к ботинкам. — Передайте господину Беллами: если он хотел видеть мою злость, то вот она… ах, вы с нами? Роберт стоял в проёме, облокотившись на дверной косяк. — Ты не оставляешь нам выбора, — он посмотрел по сторонам, прошёл в коридор и потянулся за своей обувью. Выйдя на улицу, Мия обернулась и поняла, что дом покинули все до единого. — Куда мы идём? — Куда поведёшь нас ты. Расскажи, с кем ты собрался разбираться? Ты говорил что-то про начальство. Тебе нравилось служить… что же тогда тебя разочаровало? — Что разочаровало?.. — осёкся он. — Как у всех, наверное. Что я могу рассказать? Я состоял в первом наборе Ополчения. Очень гордился. В свои двадцать дослужился до офицерского звания; думал, уж с такой-то подготовкой нужно за справедливость жизнь отдать, никак не меньше. Даже если… — он замер на мгновение и вздохнул, — даже если дочке лорда Аквеона вдруг вздумается взять в свои ручки управление участком. Что ж, не моё то дело — судить, кто достоин руководить, а кто нет. Но от своего дела я не отойду. Не могу! Я из Ополчения… я не могу. Не для того меня учили. При этой госпоже и напёрсточники в нашем районе промышляли, и продавцы из притонов повылазили. Увидел одного, зову своих — а они мне ассигнации суют, «мою долю». А я взбесился, швырнул ассигнации и ботинком по мостовой стал растирать. Нажаловался всем, у кого ещё осталась совесть, достучался до регентов. Торговцев поймали, притоны в районе обнаружили, напёрсточников — как не бывало. Вот только у бывшего коллеги сын уже зависимый… «Аквеонша» испугалась скандала и пообещала принять меры. Пришло несколько недель, и тут её собачонки подкараулили меня по дороге домой и напали втроём. Сломали нос и два ребра. В госпитале я тешил себя мыслью, что они выместили обиду. Звания и работы больше нет, впереди позор — только и остаётся, что мять рёбра своему разоблачителю. Скоро их уволят, «Аквеонша» получит урок и всё встанет на свои места. Когда я вернулся, то увидел, как она с ними любезничает. Они на месте, никто и не думал об увольнении! Я тогда обратился к старому коллеге — не было ли скандала, пока я лежал в больнице? Он посмотрел на меня, будто я идиот… Тут-то я и понял. Я пошёл к ней и сказал прямо в лицо, что это она, да, она натравила на меня своих собачонок. Никакой мести, господа! Всё было оговорено. А раз я «плохо лажу с коллегами», будет лучше перевестись в другой участок. И стоило бы. Чуть было не написал заявление, потом понял, что устрою им победу. Не буду я уходить. Не предам. Видели бы вы лицо «Аквеонши»!.. Случилось бы ещё что-нибудь, но я вызвался на операцию, — Альвион обернулся на отряд. — Вот она, судьба: либо работать с продажными змеями, либо отправиться на операцию и быть отравленным. Первой их нагнала Фира. Она-то и услышала всю его речь. — У тебя две с половиной недели — на это ты собрался их тратить? На мщение? Мия взяла его за руку и шепнула: — Не отвечай. Резко развернувшись, она потащила его за собой. Они проскользнули в узкий проход и скрылись с глаз. Подождав, пока пронесётся экипаж, они перешли улицу. Альвион привёл её к полицейскому участку. — Послушай… нет, — вдруг сказал он, робко взглянув на дверь. — Почему ты такая злая? — Злая я была вчера, — сказала Мия. — Мы с Фирой били посуду и потрошили подушки. Я поняла одну вещь, пока швырялась. Я размахиваюсь, чашка бьётся и разлетается на осколки, и самое главное — этот звук! «Звяк» — и только. Ты слышишь это… и всё пропало. Пока ты размахивался, радости было больше, а как прогремело заветное «звяк», так вся радость ушла. Сегодня я поняла: полёт не главное. Когда эта чашка у тебя в руках и ты знаешь, что имеешь право закинуть её в стену в любой момент… ты будто уже не хочешь швыряться. И нет больше злости. Не хочется ничего ломать. Ты не пропадёшь, пока у тебя в руках что-то находится. Попробуй… просто немного её подержать. Мия мягко подтолкнула его к дверям. Альви обернулся в последний раз перед тем, как войти — в глазах плескалось смятение. Она испугалась; однако объяснять сейчас и лишать его страха было бы преступно. Стук колёс проезжавшего мимо экипажа заглушал мысли. Мия попыталась отвлечься на посторонние звуки: тихое ржание лошадей, переговоры, стук копыт. Альвион не вернулся, а значит, решил действовать. Страх за исход царапал грудь. — Ждёшь? — из-за угла здания вышел Роберт. — Я слышал его речь, но когда заговорила ты, мы уже оторвались. Не знаю, что ты ответила ему, но тебе было важно подобрать правильные слова. — А если они были… неправильными? — Мия не знала, броситься за Альвионом следом или понадеяться на лучшее. — Только ты знаешь, — обронил он. Их нагнал остальной отряд. Столько взглядов Мия выдержать не смогла. Она кинулась к дверям, пробежала сумрачный коридор участка, выслеживая взглядом командира отряда. Кто-то окликнул её, кто-то пошёл следом. Её попросили представиться. Показав паспорт, она спросила про кабинет Диатты Аквеон. Второй этаж. Мия нашла широкую лестницу и помчалась вверх. В шуме из десятка голосов она услышала собственный всхлип. Предметы размыла влага. Мия всхлипнула второй раз, уже громко, и ощутила, что ударилась лбом. — Ты в порядке? Видя её закрытое руками лицо, Альви ласково провёл по волосам. Мия нашла в себе силы выпрямится и взглянуть ему в глаза. — Если честно, — начал Альвион, — ничего из того, что ты сказала, я не понял. Сначала тебе нравится швырять чашки, а потом вдруг не нравится. Причём тут моё начальство? Сначала ты призывала идти и разобраться с ними, а потом… Мия тяжело дышала. — И что же? — Я шёл и представлял, как разбиваю ей лицо. Говорят, она прошла подготовку и дралась с мужчинами на равных; к тому же, она владеет стихией и сама скорее меня убьёт. Но на моей стороне неожиданность. Хорошо бы оставить на ней хотя бы царапинку. Для её гордости будет унизительна даже царапинка от простачка вроде меня. Оно стоит недели тюрьмы и гнева лорда Аквеона. Высшие! Я даже не думал о том беззаконии, которое она натворила. Я думал о том, как смею я, выпускник Ополчения, раз за разом проигрывать ей. Оказывается, я эгоист. Я вошёл к ней в кабинет, устроился на стул и сидел так с полминуты. Ничего не говорил, только в потолок смотрел. Она что-то спрашивала, даже встала и стол обошла. Не знаю, что на меня нашло, но я как расхохочусь! Потом попросил её не волноваться и сесть обратно. Спросил, как у неё дела. Сказал вдруг, что она хорошо выглядит, да и вообще симпатичная. Она встала, как вкопанная. А я ещё шире улыбаюсь и говорю про её женихов — наверное, никого-то она не хотела. И правда — не хотела, поэтому и пошла работать. Хорошо, говорю, когда по-настоящему чего-то хотят. Значит, когда-нибудь смогут. Полиция — дело опасное, надо помнить, что нельзя быть одинаково хорошим для всех. А потом — представь только! — она спросила, всё ли со мной в порядке. «Вы нездоровы, у вас на лбу испарина». В самом деле? Пытаюсь прояснить своё положение, не более того. Вы послали ваших людей напасть на меня. Растолкуйте неразумному, в чём его грех! И он раскается от всего сердца за две недели перед смертью. Ну же? Может, за то, что ему не нужно правосудие? За то, что он всего лишь хочет признания? Если так… то вы, пожалуй, угадали. Ей, дочке лорда, позорно давать слабину — так и мне, одному из лучших бойцов Ополчения, позорно. Мы несильно-то отличаемся. Она… уже закрыла глаза руками. Я встал и говорю — раз рёбра мои срослись, и ей получится всё исправить. И не нужно плакать: всё хорошо. А дальше… не знаю. Я просто ушёл. Увлёкшись рассказом, Альвион не заметил, как Мия изо всех сил сжала его запястья. — Я не знаю, зачем я… стой! — он встрепенулся. — Это и была чашка?***
— А теперь, — сказала Мия, — предлагаю всем что-нибудь рассказать. — Начну, — сказал Эштор. — Мой отец был военный, один из основателей Ополчения. До восстания он был плотником. Я смотрел, как он тренируется и проходит службу вместе с юнцами, хотя был старше на десять, а то и на пятнадцать лет. Он всегда говорил, что не стыдно не уметь; стыдно не пытаться. Он работал на износ, так, что все забыли про его слабый дар. Я думал, что не имею права выбирать что-то, кроме службы. Мне всегда было стыдно, что готовка не требует того надрыва, который он испытывал каждый день. Делать что-то по дому, смотреть картины. Я даже просил Мию научить меня писать акварелью. Нужно воевать и служить королевству, а я… Закончив, Эштор обернулся товарищей и тут же отвёл глаза. — Теперь я, — Фира подняла руку. — При нападении Тандема я не смогла спасти брата. Мама так не смогла мне этого простить. Моего отца чудом вернули Высшие. Я думала, только он поможет маме, но стало ещё хуже. Я была наследницей имения Левит, пока мама, будучи моим опекуном, не отреклась от владений. Папа вынужден работать, но ничего не умеет. Каждый день вместе с воздухом ты вдыхаешь их ненависть. Всё катится в какую-то яму, а потом я узнаю, что умираю. Мне уже нечего бояться. — А я… конфеты украл, когда мне девять было, — послышался робкий голос Ценда.— Продавщица меня за что-то отругала, и я решил ей отомстить. Домой принёс, так и не съел, испортились; а обратно отнести не решился. Первая улыбнулась Кристина. Эштор не выдержал и издал смешок. — Самое время, — сказал он. — Она, наверное, забыла меня давно, а я буду просить прощения за то, что случилось десять лет назад. Дурак. Мия взяла его под руку. Она старалась быть чуткой — ещё более чуткой, как сказал ей сегодня Роберт. «Попытайся». Снова она вспомнила, как он стоял возле входа в полицейский участок, зная, что Альвион может совершить непоправимое по её неосторожному совету; стоял, понимая, чем может обернуться её опрометчивость. На что он надеялся? Неужели — на неё одну? «Попытайся», — сказал он, отказываясь вмешиваться. Это доверие казалось ей диким. Роберт не поручал… всего лишь предлагал. — Ты можешь купить конфеты в другой лавке и отнести ей. Ценд купил коробку вдвое больше той, которую, как он помнил, стащил. Задумался он и о ленте, которую хорошо бы завязать бантом. Они шли вдоль улицы. Ценд с довольным видом нёс увесистую коробку. Мия смотрела, улыбаясь, и продолжала повторять в мыслях: пусть, пусть, пусть. — Наконец-то ты нашлась. — Две крупные ладони легли на плечи. Мия замерла, узнав мозолистые пальцы. Все разом стихли. Пропустили, видно, вперёд, да ещё бесшумно. Его шаги тоже были бесшумны — он этому долго учился. — Ага, — Мия кивнула. — Здравствуй, Курт. Медленно она положила ладонь на его шершавые мозоли и всё ещё не спешила оборачиваться. Перед ней стоял Ценд, державший огромную коробку конфет и смотревший на гостя едва ли не с ужасом. Будь Курт обманут невестой в своих лучших чувствах, будь правда хоть тысячу раз на его стороне, и всё-таки его появления они в глубине души не желали и даже побаивались. Они отсчитывают свои последние дни — видят Высшие, они хотят забыть о любой горькой правде, кроме этой. — Ты знаешь, что делать, — шепнула она Ценду напоследок. — Я буду наблюдать. Ты молодчина! Мия взглянула на жениха, легким жестом перебросив шаль через плечо, и кивнула в сторону деревьев. Заведя его в парк, Мия нашла тропинку, гнущуюся длинной дугой. Закат всё ещё просачивался сквозь вязь ветвей. Пока солнце не покинуло их, Мия обернулась, чтобы посмотреть Курту в глаза. Она ожидала злости, упрёков или разочарования, но Курт почему-то улыбался. — Что-то я совсем от тебя такого не ожидал. — Писем? — она отвела глаза. — Нет, — он махнул рукой. — Не ожидал, что ты будешь убегать. Я думал, что в тебе больше гордости. Он прошёл вперёд с деланной лёгкостью в шаге. Мия осталась стоять, не сводя глаз с его затылка. — А письма? Скажи уже что-нибудь о них. — Что, например? Курт замедлил шаг, но лишь чуть-чуть. — Я отравлена, ты об этом наверняка знаешь. И все-таки это не оправдание, верно? Если уж искал меня, значит, хотел обсудить письма? В самом деле, не может же трусость быть хуже измены. Он стоял уже вполоборота, готов был заговорить, но снова отвернулся и покачал головой. — Почему искал меня ты, а говорю только я? — наконец выпалила она. Если он вздумал молчать, чтобы поиздеваться, то ему удалось. И всё-таки у неё слишком мало времени, чтобы смиренно выносить своё наказание. Или он заговорит, или она уйдёт. Курт успел развернуться до того, как Мия потеряла последнюю надежду на ответ. Взгляд его был смятенным — она тут же усовестилась своей догадки, что он издевается. Больше это напоминало издёвку над самим собой. Каждое движение Курт совершал через силу; медленно сжимал тугой, но бессильный кулак. Вдруг он стал говорить то, что, видно, всегда имел на уме: — Ты помогаешь, слушаешь, ты прекрасный друг; но взамен ты требуешь невыполнимого. Никто не сможет тебе угодить. Один Диаболис… от слова «дьявол», слышал про такое существо. Выходит, это и не мужчина вовсе. Ты знала это, тебе только того и хотелось. Ты писала письма не мужчине, а самой себе. Ты сама — и есть дьявол, которому всегда мало, сколько бы ему ни дали. Я ведь даже не был удивлён: ты и впрямь могла написать эти письма. Мне… — он мотнул головой, — не больно за эти письма, мне страшно — за тебя. Всегда было страшно. Всегда я это видел и знал. Досадовал на то, как же легко тебя сломать. Как же мало в тебе воли, раз презираешь меня и считаешь недостойным, а всё равно шьёшь платье и соглашаешься быть моей женой! Мия смотрела на него, не моргая. Быстро же её благоверный сменил снисхождение на гнев. Долго же терпел. Всю жизнь бы так протерпел, не наберись она смелости говорить о постыдном. Значит ли это, что любовь рушит не измена, а честный разговор?.. — Значит, делая мне предложение, ты был готов мне всё это простить? — Я мог бы попытаться. — О, не стоило бы так себя утруждать. — Мия медленно отвела глаза и, глядя куда-то между деревьев, сказала: — Хорошо, что всё сорвалось. Надо бы отблагодарить твоих тётушек за услугу, не находишь?.. Курт разозлился. — Так отказала бы мне с самого начала, раз не хотела! — Нет-нет, — она раздвинула губы в жутковатой, мертвецкой улыбке, — тогда я ещё не понимала, что прощаешь ты не ради любви, а из гордости. Верно ведь? — и снова устремила на него взгляд — уже горящий и полный злобы. — Прощаешь, потому что хотел помочь или потому что рядом с безвольной и жалкой легче казаться благородным? Слёзы катились по её щекам. О многом же они молчали до этого момента. Момента, ради которого тётушкам Курта нужно было вскрыть письма и сорвать свадьбу, а ракшасам — отравить её ядом. — Я жалка — пряталась от тебя в кладовой у Эшти. Отец ясно дал понять, что отвага в пылу схватки не искупит трусости в мирной жизни. И правда, двух ракшасов убила этой самой рукой, — Мия подняла чистую, белую, удивительно нежную — для убийцы — руку, — глазом не моргнула, а тебя боялась. Но взгляни и ты на себя. Тебе нравится покровительствовать, нравится поучать. Нравится чувствовать, что ты — всегда и во всём лучше меня. Ты никогда не скажешь этого напрямик — ведь это так нескромно! — но тебе… даже нравится меня прощать. Я не знаю, что это, Курт, и зачем тебе находить врага, чтобы бороться с ним и собирать награды. Я не дам награды. — Нет, — покачал он головой. — Я так больше не могу. Хватит. — Так иди, — вырвалось у неё. Он медленно поднял глаза. Посмотрел недоумённо — будто впервые увидел. — Ты не ослышался. Иногда нужно просто попрощаться. Я могу умереть, а могу выжить, но давай закончим это сами, без помощи судьбы. Он растерянно качал головой и вдруг попятился, словно его изо всех сил толкнули в грудь. За несколько секунд будто перевернулся весь его мир. Наконец, горько усмехнувшись, он ответил: — Высказать-то я высказал. Но на деле… идиот. Может, я не хочу этого по-настоящему. Ты мой лучший друг. Я люблю тебя. Прощать тебя из гордости? Ты слишком хорошего обо мне мнения, раз думаешь, что она у меня есть. Я просто мальчишка, готовый вытерпеть что угодно, лишь бы не… Лишь бы не расставаться. И дело было не только в её кончине. Лелеять образ после смерти будет даже легче. Придумать такой, что станет дороже настоящего, который теперь не будет мешать. Жить с этим призраком… счастливо. Потупленные глаза вдруг обратились на неё, но уже — с твёрдостью. — Но так нельзя. Ты права. — Дыхание давалось ему тяжело. Настолько, что с натугой вздымалась даже эта твёрдая широкая грудь. — Я… буду скучать. И в эти дни, пока ты здесь, и когда ты… — Я тоже буду. — Мия дрожала. — Тоже… буду. Они смотрели друг на друга ещё несколько секунд, потом он развернулся и пошёл вниз по тропинке. Мия пошла вверх, но не спеша. Сегодня ей не хотелось возвращаться к отряду. Хотелось, может, только окликнуть Курта и позвать обратно, будто умирал он, а не она. А может, ему и стоит умереть. Он-то ещё воскреснет. Ей же осталось умереть всего раз.
