Обратная сторона медали. Книга вторая

      Он смотрел на исцарапанный носок ботинка, лениво попирая им камушек.       Голоса охали, переходя в утробное рычание, брякали, разрастаясь в заливистый хохот, повизгивали и восклицали. Объединяло уличный хор одно — глотки в нём были детскими.       Полчаса назад он с усмешкой развёл руками — сущая мелочь. Что угодно, лишь бы искупить вину за треклятую коробку конфет. Спустя час Ценд Клайр признал: смотреть за детьми — дело отнюдь не выдающееся. Даже не смелое. В самом деле, и вполовину не так окрыляюще, как обещала Мия. Следить, чтобы дети не выбегали за дверь палисадника, чтобы никто не оседлал забор и не поужинал песком — великое дело, не поспоришь! Чинно подходя то к одному ребёнку, то ко второму, он вновь садился на скамейку. А визг! Как только заканчивал плакать один, начинал другой.       Он продолжал попирать камушек, изредка поглядывая на пестрящие детские комбинезоны и запущенные шаловливыми руками горстки песка.       Вдруг он ударил камушек с такой силой, что тот долетел до забора и отрекошетил, упав в траву. За Край Света! Каждый час на счету, а он ощущал себя не умнее того, кто для бумажных поделок режет ассигнации. Он согласился провести здесь весь вечер. Целый вечер от двух с половиной недель, что им отведено! Его сверлило желание немедленно что-то сделать. Закричать изо всех сил, топнуть ногой так, чтоб земля содрогнулась. Хоть что-то — пока ещё жив!       Он вскочил. Несколько размашистых шагов привели к калитке. В ушах заранее раздался скрип петель, нуждавшихся в смазке.       Девушка, что смотрела за детьми раньше, за забором, в соседнем дворе. Нужно спешить. Случай особенный, поймёт даже последняя змея. Отравленный на операции боец Ополчения явился к продавщице, у которой десять лет назад украл конфеты, а она возьми да и вели ему посмотреть за детьми. Коробки конфет, в два раза больше украденной, ей оказалось мало. Однако она не слышала про яд, и про смерть через пару недель не знает. Ценд уже просидел два часа кряду, а значит, имеет право на свободу. Его выслушают, поймут и тут же отпустят!       Когда он толкнул калитку и резкий, пронзительный скрип впился в уши, его возмущение неожиданно улеглось. Он уже представил, как его выслушали и отправили на свободу, и ощутил внезапную растерянность. Прямо сейчас он выйдет отсюда, вернётся к своему отряду… и что произойдёт дальше? Какого сокровища он ждёт?       Прошло несколько мгновений. Ценд обернулся и зашагал обратно.       Двое мальчишек не могли поделить огромную палку — лишь одному мог достаться «меч». Сильными руками Ценд взял длинную палку и поломал на две равные части.       — Нечестно брать самую большую и говорить, что ты герой. — Он присел на корточки, чтобы видеть их лица. — Побейтесь-ка на равных — я за вами посмотрю. Хотя… ты, подойди-ка сюда. Дай палку. Сейчас покажу кое-что.       Не успел мальчуган опомниться, как получил лёгкий удар по ногам. Вернув «оружие», Ценд подозвал другого и одурачил ложной атакой. В ответ на возмущённые междометия он объяснял каждый ход. Мальчики переглянулись, затем стали яростно толкаться, желая пролезть вперёд. Теперь они сражались за возможность бить побитыми. На вопли азарта сбежалась остальная детвора.       — У меня папа плотник, он сделает нам деревянные мечи.       — Ни в коем случае не беритесь за мечи без меня.       — Почему? — хором простонали мальчики.       — Вам нужны маски, иначе проткнёте друг другу глаза.       — А где достать маски?       — Я могу достать их для вас, только сегодня уже поздно. Без меня не начинать, — строго сказал он.       — А ты придёшь завтра?       Не поняв, как это произошло, Ценд продлил отработку своего наказания ещё на день. Мальчуганы уже обсуждали за его спиной «проходящий батман» и «подсечку». Он разрешил им тренироваться на тонких ветках, пока не раздобудет маски. Сидя на скамейке, он вспоминал, есть ли на примете знакомые мастера, что сделали бы простенькую деревянную маску.       Вскоре он потренировал ещё двоих. Фехтование тополиными веточками — видел бы его лейтенант Тихарт! Или рассмеялся бы, или шлёпнул бы по голове. Ценд понял, что сам заливается смехом от собственных фантазий. Его отвлёк девичий плач. Обыкновенная мелодия — пятый или шестой раз за вечер. Он вдруг поднял малышку на руки и начал кружить. Быстрее и быстрее, так, что сам едва удерживал равновесие. Позади нарастал гул. Ценд остановился и увидел очередь из желающих покружиться. После четвёртого раза в глазах поплыло, и больше всего на свете он желал присесть на скамейку. Одна из девочек заботливо предложила ему стакан воды. «А пирожок хочешь?» — спросила другая. «Хочу», — ответил он. Минуту спустя сердобольная девчушка вручила ему комок мокрого песка, посыпанный травой.       — Я забыл, с кем имею дело… Да-да, очень вкусно! — воскликнул он, изображая жевание.       Когда Ценд вскинулся со скамейки, подхватив и закружив следующего ребёнка, двор зазвенел визгливым хором.       Одно он сегодня усвоил прочно: детский крик не раздражает, когда ты играешь, возишься и расстраиваешься наравне с ними. О, тогда каждый возглас становится понятен. С заботливостью, о которой он раньше в себе не подозревал, Ценд взял на руки упавшую с дерева девочку и сел с ней на скамейку. Пока она хныкала, держась за ушибленную коленку, к ним подошёл мальчик. Судя по сходству, это был её старший брат.       — Говорил ей, чтобы не лезла за своими листиками, — проворчал он. — Тупица.       — Не обзываться! Что она делала?       — Листики хотела нарвать, — пробурчал мальчик.       Тут девочка соскочила с колен, встала напротив них и рассказала о своей задумке. Из сбивчивой, местами бессвязной и наполненной досадой речи Ценд понял одно:       — Нужно искать все листики?       — Нужно найти все, а рядом с последним будет клад!       За последние несколько часов он не говорил ни с кем, кто был бы старше десяти лет, слушал разговоры о догонялках, прятках и фехтовании на тополиных веточках. Настало время уверовать, что и в листиках кроется какая-то замечательная идея. Он не сказал, что можно и вовсе обойтись без листиков и спрятать один только клад. Он старался, как мог, отвести от себя мысль, что слушает бред.       Его излишне «взрослые» мысли озвучил её старший брат:       — Зачем тебе листики? Можно спрятать клад и всё.       — Нет… нет! Ты не понимаешь! — возопила девочка и кинулась прочь. Тут сильная рука оттащила её назад за шкирку. Затем вторая ловко подхватила тело, и девочка снова оказалась у Ценда на коленях.       — Расскажи-ка ещё раз, зачем в поисках клада нужны листики.

***

      Фира тихо ступила за порог: дверь была открыта. Мать с отцом сидели на кухне. Она осталась в тёмном углу коридора — кажется, папа что-то нашёптывал, а мама соглашалась, кивая тяжёлой головой. Внезапно Даниэль устремил глаза прямо на притаившуюся в коридоре дочь.       — Выходи, Фира. У нас есть уши.       Она прошла на кухню, звонко рассмеявшись:       — Бесконечно за вас рада!       — Только моя дочь будет смеяться в такое время, — тихо произнесла мать. — Мы поругались вчера с отцом — это от волнения. Мы сходим с ума и не думаем ни о чём, кроме тебя. Надеюсь, теперь ты будешь ночевать дома.       — Хорошо, — ответила Фира, спрятав голову за распахнутыми дверцами шкафа и звеня тарелками. — Жить дома в тишине и покое — это необычно. Люблю всё новое.       — Хватит, — пресёк Даниэль. Фира вынырнула из-за дверец шкафа и встретила испепеляющий взгляд. Когда так смотрела мама, она закатывала глаза. Теперь так посмотрел папа, и Фира поёжилась. — Мать хочет извиниться перед тобой. Нехорошо с твоей стороны уворачиваться и обращать это в шутку.       — Ладно. А что на ужин?       Мать молча встала и положила ей тушёные овощи. Только сейчас Фира заметила, что тарелка на столе одна — её собственная. Мать тихо проговорила: «кушай». Фира ёрзала на стуле и пыталась свистеть. Она поняла, что попросила порцию, совсем не желая есть. Если она откажется, то лишит их покоя окончательно — пусть покой этот мним и хрупок. Даниэль изредка вздыхал. Молчание завладело ими так, Фире сделалось неловко за стуки вилкой о тарелку. Окончив, она встала из-за стола и почувствовала, как мамина рука обвила её запястье.       — Тебе приходилось нелегко, и тогда с Лаурой, и с Тиери… Прости меня, что была груба с тобой. Я была неправа.       — Когда? — сквозь расплывшуюся в улыбке губы прорвались смешки. Глупости, хотела сказать Фира. Отнюдь не те, которые она так восхваляла, но действительно лишённые смысла глупости. «Неправа» — какое заявление! Словно кто-то умирает и провожающим нужно немедленно во всём раскаяться.       В самом деле?       Тереза посмотрела на дочь исподлобья:       — Когда?.. Всегда, стало быть.       Потом случилось то, во что Фира не могла уверовать всю оставшуюся ночь.       Сначала мать повела её на крыльцо. Они спустились на мощёную дорожку их сада. Тереза подняла глаза на небо, будто впервые за долгие годы там зажглись звёзды. По обеим сторонам от них расстилались фиалки; ветер игриво дёргал бархатные лоскутки с жёлтой серединой.       — Однажды твой отец вывел меня на поляну рано утром, заставил меня снять туфли и ходить босиком. Я отпиралась, а он уговаривал. Долго и очень терпеливо. Пока люди ещё спят, давай в реку! Весна уже, а жара, как летом — не замёрзнешь. Думала, брызгать начнёт, уже ругаться приготовилась — ан-нет. Ждёт, ноги мочит, на камушки мне показывает. Своего он в конце концов добился — мы начали плескаться.       Фиру удивило, что мама когда-то плескалась в реке.       — Пошли, — вдруг сказала Тереза. — Сейчас.       Фира почти не помнила, как родители, взяв её за руки, дотащили её до реки; как втроём они шли по безлюдным ночным улицам, и папа возвёл указательный палец на берег Миллаизы; как мама вошла в реку первой, медленно, почти царственно. Зато Фира помнила её выскользнувшую из-под подола платья белую изящную ногу. Какая красивая и маленькая! Плавно ложится на скользкий камень, зная, что устоит. Даниэль подталкивал дочь со спины, чтобы она наконец вошла в воду.       — Ну? Где моя непоседа? Давай же.       Река тихо плескалась под маслянистой от тепла ночью. Позади отец с матерью о чём-то говорили. О чём-то незначительном, почти глупом. Внутри кололась догадка о причине их улыбок, о причине их внезапной прогулки, но облеки Фира её в слова, и иглы тотчас пронзят изнутри. Забыть, думала она, забыть обо всём плохом. Ночь нынче дивная.       — Сколько блинов получится? — Даниэль нагнулся, прицелившись. Плоский камень сел на воду, несколько раз отскочив от поверхности перед окончательным погружением на глубину. — Четыре! Теперь ты.       Фира приняла камушек. Под выжидающим взглядом отца она присела и размахнулась. Три «блина». Даниэль дал ещё один. Фира размахнулась снова, но этот мигом провалился сквозь водную гладь. Произошло это так быстро, что вызвало у Фиры недоумение. Как могла она закинуть камень так неловко? Будто разучилась бросать. Эта неудача привела её в чувства. Фира двинулась к берегу, чтобы набрать ещё камней.       Спустя минуту они с отцом уже яростно соревновались, считая очки. После очередной неудачи он объявил, что в Ополчении её совсем не научили управлять телом, дочь в ответ набросилась на него. Острые когти вонзились в его плечи через тунику. Сколько ярости было в её взгляде! Даниэль смеялся, и это распаляло её ещё больше. Они кричали так громко, что мать осадила их — разбудят весь прибрежный квартал! Тогда отец с дочерью переглянулись и швырнули по камешку в неё. «Ах так! — набрав в грудь воздух, Тереза стала брызгаться. — Вот вам! И тебе! И тебе!». Фира уворачивалась от холодных капель. Нога наступила на круглый скользкий камень. Фира стала терять равновесие и через секунду с визгом плюхнулась в воду. Тогда папа с мамой начали брызгаться ещё сильнее. Фира неуклюже болтала руками, пытаясь закрыться. Визг то и дело сменялся хохотом. Капли оседали на волосах, забирались в глаза и рот.       Они вышли на берег, воровато озираясь по сторонам: если даже Тереза, оплот порядка и здравого смысла, забыла о правилах приличия, велик риск встретить патрульного. Шепнув «тишина» Фира поманила родителей рукой и скользнула в проход между домами. Шли они почти на цыпочках и расслабились, только когда показался их дом. У порога Фира наконец осознала, что держит обоих за руки.       Держит! За руки!       Она сжала в объятьях сначала маму, потом папу, крепко поцеловала обоих в лоб.       «Вытирай волосы тщательно, — приговаривала мама, — ночь прохладная». Фира упрямо твердила, что совсем не хочет спать и согреется у камина. Тогда Даниэль сел в кресло и стал рассказывать легенды. Мама устроилась рядом и стала слушать. Папа всегда рассказывал интересно. Нежась в пледе, Фира смотрела на сонные огоньки из-под опущенных век.       — Во времена Рассвета мира даров было немного, и люди разбились на племена, бесконечно воюя друг с другом. Сыны вырастали, чтобы проливать кровь, дочери вырастали, чтобы вдовствовать. Был среди юнцов необыкновенно ловкий, необыкновенно талантливый воин — звали его Хартай. Стрела его не брала, копьё не доставало — его нарекли спасителем своего племени. Дорос он до зрелых лет, завоевал славу и теперь должен был продолжить род. С малых лет была у него верная подруга — Лутта, её он и хотел взять в жёны. Год за годом шли они рука об руку: она зашивала ему раны, он приносил её семье еду и был защитой. Но в ночь перед свадьбой Хартай встал у берега, уйдя от всех. Думы его были мрачны — словно с неба звал его кто-то, не давая права на семью и любовь. Объявил он тогда Лутте: «Или тебя одну я от смерти спасу, или весь мир. Ты всегда будешь жить здесь, верная подруга, — он указал себе на грудь, — но целый мир — больше, и я за него в ответе». Отказавшись от женитьбы, Хартай стал жрецом великого духа Войны, небеса даровали ему часть своей мощи. Однако шли года, а война продолжалась. Хартай пожелал прекратить её раз и навсегда. Встал он у Вулкана и принёс ему в жертву золото, украшения, снедь, одежду и зачарованные клыки. Но Вулкан запросил больше: отдать жизнь того, кто дорог. Вспомнил Хартай о брошенной когда-то подруге. Нашёл он её, уже жрицу, возле Храма Семьи. Лутта не видела его — только смотрела на реку и отчего-то плакала. Взглянул он и тут же отвернулся. Не смог он отдать её в жертву — сам бросился он в жерло вулкана.       Даниэль прервался. В мгновении тишины он услышал сопение: Фира, уверявшая, что совсем не устала, спала.       Тереза подошла к ней.       — А знаешь, — обратился к жене Даниэль, — это ничего, что заснула. История всё равно обрывается.       — Обрывается?       — Когда Хартай принёс себя в жертву, наступил долгожданный мир. Но пропала почему-то и Лутта. Ни тела не нашли, ни душа её ни к кому не являлась. — Он подошёл к Фире вслед за женой. — Нужно перенести. Аккуратно, чтоб не проснулась.       — Как маленькую? — улыбнулась Тереза. Даниэль долго смотрел на спящую дочь и наконец спросил:       — А разве она не маленькая?

***

      Второй день они сидели в просторном и светлом доме Эшти, провозглашённом Фабрикой Глупостей.       — Правом, данным мне как владельцу этого дома, я выношу вам приговор, — говорил Эштор, соскабливая ложкой ежевичное повидло и выкладывая его по розеткам. — Всем заключённым в моей обители придётся питаться моей стряпнёй утром, днём и вечером.       — Сколько угодно, Эшти, — сказал Альви с набитым ртом.       На шестнадцатом цветке Мия наконец дождалась вопроса, зачем она их вяжет.       — Однажды, лет в семь, я придумала вязать цветы, назвав это кусочками добра. Я придумала, как буду раздавать их людям. Особенно много добра нужно — так говорила мама — особенно злым. Я искала злых, думая, что что-то исправлю. Как-то раз я подошла к мальчикам, которых отругали взрослые за хулиганство, и начала раздавать им цветы, приговаривая, чтобы они улыбались. Один засмеялся, другой швырнул мой цветок за спину, и он попал в лужу. Потом я пошла в магазин и вручила один продавщице, пожаловавшись на мальчишек. Она сказала, что я совсем ещё глупая и цветами добра не прибавлю.       Мия вспомнила скрещенные ноги, торчащие из-под огромной газеты, будто она была у папы вместо туловища. Не показывалась даже голова. Будучи в шаге от папы, маленькая дочь струсила и, не подарив цветка, убежала из комнаты.       — Правда, однажды мне попался мальчик из той компании, — вспомнила она. — Он поблагодарил за цветок и сказал, что отнёс его сестре в больницу. Если бы ни он, я стала бы обычным человеком.       — Если бы мальчик не поблагодарил тебя? — спросила Фира. — Ты бы стала такой, как все. Чёрствой, бездушной.       — Обычной, — поправила Мия. — Все обычные немного бездушны.       — Это и грустно. Ну, кто следующий? — Фира снова вышла в середину залы. — Ценда мы потеряли у детворы. Канти!       — Клянусь, я думал всё утро и понял, что за душой у меня только старые чертежи. Капризы магического поля не предскажешь, — угрюмо сказал он. — Говорят, однажды с Иерсии привезли одну взрывчатую смесь. С помощью неё разрабатывали какое-то мощное оружие, но у нас она не прижилась — просто не действовала.       Мия насторожилась. Тут же вспомнилась Нелл и её жалобы на господина Металлика из-за разногласий по поводу…       — Принеси чертежи.       — Они непригодны. Там было… нечто вроде увеличенного воздушного змея. Только форма другая. Он держался бы на воздухе, на него можно было бы подвесить груз, а то и человека. Ничего не выш…       — Эти чертежи хранятся у тебя.       Мия отчеканила это, вряд ли понимая, откуда берётся её уверенность. Однако через полчаса она уже держала их в руках. Сначала она щурилась, потом лицо её разгладилось, и на губах робко заплясала улыбка.       На чертеже Канти был изображён дельтаплан.       Она подошла к Роберту и шепнула что-то на ухо. Отряд наблюдал за их бесшумными переговорами в недоумённом молчании. Наконец Роберт и Мия встали у порога, позвав отряд за собой.       Путь, по которому вёл их наставник, не был им знаком. Они спустились с холмов и двинулись на восток, в направлении Молочных водопадов.       — Там, где мы сейчас идём, вскоре проложат дорогу, — сказал Роберт. Мию осенило:       — Новый дворец?       Солнце неспешно садилось. Мия оглядывалась на Роберта: его не покидала угрюмая задумчивость. Вдруг он поднял глаза и сказал:       — Ты поднимаешь бурю.       Каркас дворца был готов ещё при Видии. Сейчас его сверху донизу окружили леса. Корнелия переоделась в поношенный комбинезон строителя, то же она приказала сделать своим охранникам. Неугомонная и озадаченная, испачканная в пыли не меньше рабочих, она без труда сошла бы за строителя.       Вдруг её взгляд остановился на пришедших. Она тут же сунула чертежи прорабу и пошла встречать отряд.       — Какие гости! Сегодня я узнавала, как продвигается работа над противоядием — они очень стараются успеть. Надеюсь, вас ещё не мучают боли. — Она вгляделась в лицо Мии, ущипнув её за щёку. — Выглядите свежо. Живёте?       — Изо всех сил. Посмотри, — сказала Мия и протянула ей стопку бумаг. — У нас для Вашего Высочества есть ещё чертежи. Я не слишком много об этом знаю, но, по-моему, он изобрёл дельтаплан.       Прошло несколько минут. Вся команда наблюдала за лицом принцессы, видя в нём то напряжённую сосредоточенность, то изумление, а иногда — тонкую, почти ласковую улыбку.       Канти робко тронул Мию за руку, словно спрашивая, что дальше.       — В Дали нет ни одного патентного бюро, — вкрадчиво начала Мия. — Он относил чертежи в Академию — насколько мне известно, это единственное место, куда их вообще можно отнести. Профессора взяли их на рассмотрение, а потом вернули обратно.       — Первую модель я сделал сам, — вступился Канти, — из прутьев и ткани. Потом подумал, что такая же модель может работать и в более крупном размере. Хоть мне и ответили, что я просто изобрёл другую форму воздушного змея, чертежи приняли. Сказали, что рассмотрят и начнут разработку. Потом меня вызвали снова и сообщили о провале. Модель и правда была. Вместо прутиков — настоящий металл. Полсотни раз мы перепроверяли расчёты. Никакой ошибки, только мелкая модель летала, а крупная нет. Это всё воздух, сказали они. Магическое поле. Мелочь вроде воздушного змея для него не опасна, а против крупного — того, что может с ним соперничать, — оно борется.       Нелли вдруг подняла глаза на Роберта. Получив от него ответный взгляд, жёсткий и прямой, она отвернулась. Мия заметила эти жесты и решила действовать:       — На Иерсии всё работает. Воздух Дали отличается только тем, что Левиты могут им управлять.       «Ну же, шевелись! Что тебя сдерживает?»       — Да! — вспыхнула Нелли. Она обернулась к ним, глаза её горели. Тут Мия вспомнила слова Роберта о буре. — Левиты могут управлять… и управляют. Не только они — все, кто зовёт себя знатью. Дражайший господин Беллами не хочет, чтобы я говорила этого — прямо сейчас он клянёт себя за то, что привёл вас ко мне. Простите, дядя, но прямо перед собой я вижу изобретение, которое перевернёт наш плоский мирок верх тормашками. Лучшие умы гибнут в войне с ракшасами, когда могли бы эту войну прекратить. Лорды стоят над профессорами, учёными и ректором Академии. Они зорко следят за любыми новшествами и решают, какое пропустить, а какое нет. Им не понравится, если кто-то «обыкновенный» благодаря изобретению сравняется с ними. Борцов за науку или запугали, или подкупили. — В её голосе звучала страсть, насилу сдерживаемая и оттого более глубокая, нежели другие её страсти. — Никакой ошибки в расчётах не было, а поле вовсе не так беспощадно к обыкновенным дельтапланам. Магия Левитов — вот, что создало непригодные условия для увеличенной модели.       Роберт выступил вперёд.       — Будь осторожна. Я не намерен вступать в спор, но тебе не разрушить этого без жертв.       Только потому, что это сказал Роберт, Нелли не вспыхнула дважды.       — Ничего не понимаю, — всплеснула руками Фира. — Я Левит, и я впервые слышу о том, как магия моей семьи не даёт чему-то взлететь.       Нелли горько рассмеялась.       — Понимают те, кто старше нас. Магическое поле правда, но лишь наполовину. Наш мир мал. Высшие знали, как обезопасить Даль от уничтожения прогрессом. Вот только лорды создали ещё одно, собственное, оградив не только мир, но и собственную власть. Мне прочно вбили в голову, что действовать надо медленно. Ждать мне тяжелее всего на свете… а тут приходите вы и приносите мне чертёж дельтаплана в надежде, что я помогу исполнить ваше заветное желание. Мия, я знаю, что это твоя идея. Ты знала, что я не смогу отказаться. Так скажи, Ми, что сделает Левит против самолёта? А Скелерейт против машин? Возможно, что ураган Левитов помешает, а скорость Скелерейта может превзойти автомобиль. Вот только люди устают, а машины нет. Механизм совершенствуется. Рано или поздно он победит магию, даже сильную. Простонародье не превзойдёт их, но покорность утратит. Поняв это пару веков назад, знать запретила Кадентии что-либо делать. Она была дочкой лорда Виттериума, но после смерти отца успела побыть и дикаркой в бегах. Кто осудит её желание найти середину? Равенство абсолютно для всех? Это потом она сошла с ума… из-за тех, кто знал только лучшее.       Члены отряда застыли в молчании. Многовековое невежество? Вероятно, находились смельчаки, что знали и боролись вопреки угрозам. Никто не знал их имена. Как и то, от чего они погибали. Возможно, во время эксперимента, неблагоднадёжного, слишком опасного?.. Оттого, что противились «природе»?       Вдруг Корнелия обернулась.       — Давай посмотрим, Канти, — она вздохнула. — Я выну из них всю душу, но дельтаплан в действии они увидят.

***

      Фира не хотела думать, из-за чего мама взяла за привычку целовать её на прощание. Прошлой ночью они разговорились до утра, и мама рассказывала то, о чём Фира никогда ещё не слышала. Под утро она даже заплела её отцу косу из его волнистых волос!       Умирающая легко могла всё объяснить. Однако если думать о причине оттепели слишком много, можно заболеть неизлечимой грустью, а она без того больна. Фира обнимала обоих и думала, что сказать, чтобы помирить их окончательно. Какую шутку вспомнить, чтобы оба засмеялись одновременно? Пусть притворяются любящими супругами. Она пообещала себе, что сделает остальное.       Утренний ветер дул в лицо. Фира шла по мостовой, перепрыгивала через бордюры и гадала, в самом ли деле она проснулась ото сна. Папа прокричал ей вслед:       — В путь, искательница сокровищ!       Как он угадал?       Когда остальные разошлись по домам, она предложила Нелли план. Державшая её руки, та вдруг опустила их и стала ходить кругами. «Роберт! — то и дело восклицала она. — Мне не стыдно перед Металликом, но дядя!» Она обещала ему быть смирной и не торопиться. Фира отдала бы всё, лишь бы разрешить её сомнения. Но прежде, чем она успела сказать хоть слово, Нелли решилась.       — Будь что будет, я устала им потакать. Раствор дам прямо сейчас. Как хорошо ты знаешь древний язык? Тебе нужен толкователь? — Фира ответила, что примет всё, что принцесса может ей дать.       Наступило утро, и она стояла напротив кованых ворот.       Вряд ли Фира удивилась бы, объяви кто-либо, что она здесь нежеланная гостья.       Фира показала сторожу паспорт и рассказала свою историю, закончив её скромным пожеланием прогуляться по многовековой обители предков перед тем, как сама канет в историю.       Белый мрамор с серыми прожилками, белые цветы на круглых клумбах — всё, как подобает воздушной стихии. Когда-то особняк был замком, неприступной твердыней её семьи в годы войны Стихий. Правление Стелспатиумов сделало из древних замков дворцы, из пустошей внутри стен — аллеи и газоны. Самим стенам тоже пришлось сузиться — иссякла нужда в мелких городках под властью лорда.       Отказываясь от прав на имение в пользу побочной ветви Левитов, Тереза попросила участок земли, обеспечив себе и дочери безбедное существование. Взамен за отобранный дом Тереза стращала Фиру рассказами об этикете, тугих корсетах, браках по договору и строгом запрете покидать дом в одиночку. А о том, чтобы лазить по окраинам с мальчишками, и вовсе не могло идти речи! Фира не возражала.       Когда дочь Даниэля вступила в Ополчение, господин Эристен Левит понял, что угроз для его власти больше нет. Отважная девица готова рисковать жизнью в войне против серых людей — что ж, главное, она не последняя Левит. Куда больше испугало его возвращение из небытия Даниэля. Её отец не подписывал никаких соглашений и не отрекался от владений. Однако и здесь Эристену повезло: Даниэль был предан семье, ради которой когда-то отдал душу.       Перед тем как войти в особняк, Фира решила обойти всё и начала с кленовой аллеи, ведущей в бирюзовую чащу. Тишина ласкала уши. Фира знала немного мест, где вместо голосов можно слушать пение птиц. Она смотрела на чудные газоны с белыми розами. Пёстрая тень деревьев то заглатывала её с головой, то вновь выдворяла на солнце. В широком коридоре особняка она увидела расписанный потолок. Вот человек в одежде из шкур, стоящий у жерла вулкана, вот дева в белых одеждах, взывающая к небесам. Папа рассказывал про них совсем недавно! Высшие, бывшие людьми…       Дворецкий любезно поцеловал её руку, сказав, что помнил дочурку «милого чудака Даниэля» совсем маленькой. Широкая улыбка Фиры помогла скрыть, что сама она не помнит это сморщенное доброе лицо. Дворецкий взял её под руку — как настоящую леди! — и повёл вдоль длинного коридора с синей дорожкой.       Когда выпитый утром раствор «ясновидения» подействовал, взгляд её вперился в стенку. Фира осторожно развернула дворецкого и подошла к окну с портьерами из голубого шёлка.       — Левое крыло? — тотчас отозвался Кирл, видя, куда она смотрит. — Библиотека, госпожа. Огромная, в два этажа. Старинные экземпляры книг, ветхость, история!       — Не отказалась бы посетить!       «Как предсказуемо!».       Дворецкий любезно проводил её. Расспросив его о старинных экземплярах легенд, Фира пожелала уединиться.       Чем больше Фира озиралась, тем больше понимала: скудное воображение перестаёт быть бедой, когда библиотека насчитывает два этажа. Страшно представить, сколько дней уйдёт, пока переберёшь всё от корки до корки. Мерцание предмета, возникающее для глаз выпившего раствор, не появлялось. Она поднялась на этаж выше. Тщетно. Каким образом она видела мерцание сквозь стены, на далёком расстоянии, а сейчас, приблизившись — потеряла?       Она терпеливо обходила ряд за рядом. Между шкафами пронёсся ветерок, и кудрявая прядь попала ей в рот. Фира стала отплёвываться. Должно быть, где-то открыта форточка. Фира обошла ещё несколько рядов, пока не начали болеть глаза.       Где мог находиться тайник? В выдолбленном отверстии, спрятанном за картиной или гобеленом? Или дверца проделана в полу, но закрыта тяжёлым книжным шкафом? Раз в тридцать лет Левитам бывал нужен этот треклятый свиток, так может, они не стали усложнять путь к нему?       Сильнейшие Левиты читали письмена на древнем языке, чтобы создать собственное магическое поле. Кадентии Стелспатиум пришлось стерпеть эту дерзость ради мира. Прошло два века, и Корнелия Стелспатиум решила, что терпению пришёл конец.       Регентство больше не сможет убедительно солгать — оно и так завралось.       В рот снова попала прядь. Фира гневно одёрнула её пальцем. Словно ласковый шаловливый ребёнок, ветерок щекотал её кожу и вздымал кудри. Утром она не потрудилась собрать непослушную копну и теперь сокрушалась. Отныне и до прихода в дом она обречена есть свои волосы. В строгих дозах — по одному, чтобы, о Высшие, не располнеть. Скромную трапезу она запьёт чаем, который предложит ей господин Эристен. Сегодня в них впиталась пыль и затхлость вековой библиотеки — они обретут сладковатый вкус старины, а старина, как известно, мудра и может научить чему-нибудь.       Фира вскинула руку, заставляя порывы стихнуть. Ветер сделался сильнее вопреки её велению. Что это ещё за проделки? Оглядевшись, она не увидела ни одного открытого окна. Бирюзовые листья клёнов застыли, словно время остановилось.       Фира отворила окно и, боясь собственных догадок, присела на подоконник.       Она просидела минуту, не ощутив со стороны окна ни единого дуновения. Тогда она вскочила и снова нырнула в лабиринт из шкафов. Теперь сомнений не оставалось: ветер гулял внутри, притом лишь на втором этаже. Чем выше она поднималась, тем сильнее он дул. Дуновения, которые не слушаются хозяйку — объяснялось это только магией ещё одного Левита. Заклятье? Какое? Уж явно не на прохладу, когда весной в домах ещё зажигают камины. Дуновения — лишь отголоски другого, более сложного заклятья. Фира вспомнила погасшее мерцание тайника, и тут её осенило: заклятье невидимости. Настолько мощное, что тайник был закрыт даже глазу ясновидящего.       Её разобрал смех. Был бы рядом кто-то, кто оценил бы эту поразительную насмешку судьбы!       Магическое поле сотворено вовсе не Создателем, а Левитами — этот секрет передавался из поколения в поколение, обеспечивая потомкам безбедную жизнь. Такое положение дел всех полностью удовлетворяло. Раз в тридцать лет заклинания произносились заново, чтобы поле не ослабевало. Два столетия покоя и благополучия усыпили бдительность, освободили от надобности бояться. Тут и крылась насмешка. В отравлении отряда Фиры, в её желании собрать всех обречённых, в Кантионе Инобеле, которые достал свои чертежи…       В Её Высочестве, открывшей им правду!       Но самой жестокой насмешкой было другое.       Если в библиотеке и мог оказаться вор, знавший о свитке, он не смог бы найти тайник из-за мощнейшего заклятья невидимости. Однако вряд ли кто-то мог предсказать, что дочь Даниэля Левита — девушка, никогда не знавшая семьи по-настоящему — ощутит чары, витающие в их родной стихии.       Накладывать на тайник невидимость смешно, когда обыск может провести ещё один Левит. Магия родственников для неё прозрачна.       Фира двигалась к стене, ведомая игрой потоков. Взгляд тянулся к сводам. Неужели тайник наверху? Воображение их не так скудно, как она надеялась. Она подпрыгнула и успела взлететь, как неподалёку раздался голос:       — Госпожа Левит!       Фира опустилась на пол, наблюдая, как кто-то выходит из-за шкафа. Чудовищно тихие шаги, словно за ней пришёл призрак. Однако призрак оказался обыкновенной горничной. Молодая полная девица смотрела на неё круглыми от любопытства глазами.       — Бесконечно рады видеть вас. Лорд Эристен просил передать, что сочтёт за честь принять родственницу и героиню Дали у себя.       — О! — Фира забыла все подобающие леди выражения. — Мы с дворецким ходили по особняку, и тут я решила отправиться в библиотеку за редким экземпляром легенд. Буду сразу же, как найду его!       Эристен Левит пригасил её на чай. Настало время запивать волосы и мудреть.       — Не нужна ли вам помощь? — спросила горничная.       Фира побледнела.       — Буду премного благодарна! Однако лорда Эристена нужно известить о задержке, — добавила она. — Как только сообщите ему, не могли бы вы присоединиться?       Служанка кивнула и скрылась. Фира осознала, что в её распоряжении несколько минут — и это при большом везении.       Она нащупала тайник возле потолка, прямо над шкафом. Не было смысла запирать маленькую квадратную дверцу, когда есть мощное заклятье невидимости, однако замок стоял. Фира полезла в рюкзак за отмычкой, когда раздался хлопок двери. Горничная вернулась, и как быстро! Настало время самой принять невидимость. Медленно — на случай, если петли давно не смазывали, — Фира отодвинула дверцу. Горничная поднималась по лестнице на второй этаж.       — Госпожа Левит! Госпожа Левит, где вы?       Фира наблюдала за её шествием, сидя на шкафу. Дверца отодвинулась достаточно — наконец можно просунуть руку и вытащить свиток. К счастью, единственный.       Заперев дверцу и сунув находку в рюкзак, Фира спрыгнула со шкафа и стала парить под потолком, думая, в каком ряду можно «случайно» встретиться со горничной. Она приземлилась неподалёку от неё, тут же стащив с полки первую попавшуюся книгу.       Девица уже шла к ней со сборником легенд.       — Кто-то зашёл к господину, когда я уходила, — сказала служанка. — Я слышу голоса, значит, посетитель ещё там. Изволите подождать или войдёте сейчас?       Фира согласилась ждать, опустившись в обитое синим бархатом кресло. Отдых и одиночество стали лучшей наградой за авантюру.       Горничная покинула её. Фира размякла в кресле, лениво рассматривая интерьер. Ковры, хрустальная люстра, золочёная лепнина — она не верила, что всё это могло принадлежать ей. На противоположной стене, рядом с дверью кабинета, висела картина. Фира подошла к ней, стремясь разглядеть, что изображено на крохотной картонке, размерами не превышавшей обыкновенную книгу. Зато какая богатая рамка! Из тёмной породы дерева, с резным узором, она казалась вдвое больше гористого пейзажа, который имела честь обрамлять.       — Ты ведь знаешь, — услышала Фира голос за стеной, — в моей власти устроить всё так, что это не займёт и месяца.       — Не сейчас, — ответили ему.       — Прости. Разумеется, не сейчас, когда твоя дочь… кстати, когда же она подойдёт? Она не появлялась ни разу до твоего возвращения. Я даже немного оскорблён. А ведь я говорил Терезе, чтобы они навещали нас! Но Тереза гордячка, ты знаешь об этом не хуже меня. И Фире, должно быть, запрещала тут появляться. Что ж… сознание того, что жизнь конечна, заставляет обратиться к памяти предков.       Толкнув дверь, Фира ворвалась в кабинет Эристена Левита.       — Папа? — услышав собственный голос, она очнулась. При мысли о нарушении этикета её бросило в жар. Она понурила голову и виновато произнесла: — Прошу извинить, что вторглась к вам без стука, господин Эристен. Я ждала в коридоре и услышала ваши голоса — уж никак не ожидала встретить здесь папу.       Даниэль встал с кресла:       — Я тоже не ожидал встретить тут тебя.       Фира медленно шагала в середину комнаты.       — Что тебя сюда привело? — спросили они друг у друга.       Лорд Эристен, статный господин с квадратным лицом, переводил взгляд с отца на дочь. Слушая напряжённое, звенящее молчание, он взял на себя труд вмешаться:       — Не знаю, чего вы добиваетесь этим вопросом друг от друга, но в первую очередь вы, юная леди, обижаете этим вопросом меня. Как бы нелепо это ни звучало моё объяснение, но оба вы носите фамилию Левит, оба удостоены звания героя Дали, а значит, оба вправе здесь находиться. Это всё твоя жена, Дани, вносит в нашу родственную связь какую-то ненужную смуту. — Он подозвал Фиру движением пальцев. — Проголодались, милая? Но сперва сядьте.       От волнения Фира выронила рюкзак, и тот с глухим шуршанием опустился на ковёр. Все мысли обратились к свитку. Эристен поинтересовался, нашёлся ли старинный экземпляр сборника легенд, и Фира неловко кивнула.       Камердинер принёс чай. Фира смотрела на курящийся из чашек дымок, не слыша ни шуток отца, ни смеха лорда Левита — только поглядывая на рюкзак.

***

      Солнце рассекало больничный коридор, ложась на плитку косыми лучами. Отряд шёл к выходу медленно, словно раздумья мешали им двигаться.       Врачи прозвали их везунчиками. Они были на операции, одетые в закрытую форму, и ракшасам требовалось немало времени и усилий, чтобы перенести на них ядовитое вещество. Мирные жители более уязвимы. Яд они получали в двойной дозе. Он поражал их мгновенно, кого-то за считанные дни. Они, бойцы, отделались на удивление легко.       Мии, Кристине и Кантиону досталось больше всех. Каждый из них понял это сам, едва на руках оказалась бумага с тревожными цифрами. Каждый молчал, неловко косясь на других. Те, кому повезло больше, не подозревали о состоянии этих троих и смущались, ловя эти взгляды.       — Уж лучше бы вынесли приговор сразу, — процедила Кристина. Альви ответил:       — Всегда хотел выкурить здесь сигаретку. Месть за больничное детство.       Кристина шлёпнула его листком по руке:       — Хватит с тебя, мститель!       — Шучу, шучу!       Фира шла рядом, но их слова не касались её ушей. Перед обследованием она успела показать принцессе свиток.       «Ты добыла рычаг, который всё перевернёт!»       Фира ответила, что сегодня же приступит — хоть из сил выбьется, но уничтожит эту ложь. Так громко и звонко Фира вещала, столько решимости в ней было выбиться из сил — в последний раз, вспыхнуть и уйти, — что у всякого сжалось бы сердце. На миг сострадание в Корнелии перебороло жажду свершений.       — Радуешься, как маленький ребёнок, — сказала она сурово, пряча за этим страх и жалость. — А я не подумала наперёд, дура эдакая. Я добилась бы от Левитов этого свитка. Рано или поздно они должны будут смириться — и неважно, моя милая, кто из них это поле уничтожит.       Тогда Фира, оправдав данный Корнелией ярлык, заплакала. Она бормотала что-то бессвязное, затем звонко и истошно закричала:       — Я, я хочу быть этим рычагом! Рычагом, да, который всё перевернёт! Не важно, умру я этой весной или нет. Тут папа с мамой в воду зовут плескаться, тут заговор против Дали. А я с ума схожу. Отдай мне свиток, — и яростно вырвала его у Нелли из рук, — я сама всё сделаю. Я не подведу.       — Ты хотела сказать — не умрёшь?       — Я… я только жизнь себе этим продлю, — прошептала Фира, и шёпот испугал Нелли больше, чем крик.       — Заклятье накладывали сутками, Левитов было пятеро или шестеро. Даже если ты уговоришь отца помочь — как много сделаете вы вдвоём? Не уничтожай поле целиком, сделай всего одну брешь, — Нелли крепко стиснула её руку, — у предгорий или холмов, чтобы Левиты не почувствовали родственной магии на дальнем расстоянии. Там и проверим дельтаплан. Зови отца, слышишь? Не смей снимать заклинание сама.       Фира смотрела на неё, гадая, сколько ещё мелких и глупых людей она будет не по-королевски жалеть. Она вспомнила, как напросилась к Нелл, когда сбежала из дома, вспомнила, как видела принцессу, плакавшую из-за пропавшего на операции Питера, радующуюся из-за склеившейся чашки. Может, из-за этого Фира ей и дорога? Из-за Питера и из-за чашек? Из-за того, что многое видела?       Увидев дом Эштора, Фира издала вздох облегчения. Думать над предстоящим не так тяжело, если ты сидишь на мягких подушках. Каждый там уже успел облюбовать себе угол в просторной зале. Никто не осмеливался говорить, хотя каждый чувствовал, что их общее дело оборвалось.       — Крис, — робко сказала Мия.       После испепеляющего взгляда Кристина вдруг переменилась. Лениво, почти сонно откинувшись на спинку кресла, она прикрыла веки и молчала около минуты.       — Что? Мой случай вам не исправить.       — Мы исправили даже случай Канти, — парировала Фира.       — Позавчера я пришла домой спокойная, а вчера не выдержала и спросила папу — приходил ли кто? Он знал, о ком речь. Сказал, что я выбрала малодушного тюфяка. Когда противоядие меня излечит — то не подпускала бы его к себе. Я не видела Юджина с той ночи, когда нам объявили о заражении. Он развернулся и ушёл в кабинет, обратно работать. Можно подумать, так оттуда и не выходил. Будете стоять у него под окнами, напечатаете плакат «Выходи»? Что придумаете в этот раз?       Фира с Мией переглянулись, но что-то в упрямой холодности Кристины не давало им заговорить. Наступило угрюмое молчание.       — Сегодня я получила письмо, — вдруг начала Мия. — Приглашение на литературный вечер. Я вспомнила историю с ожерельем, один молодой человек, поэт, нашёл меня и одолжил для операции кольцо. Он попросил меня дать адрес, чтобы он выслал приглашение на своё выступление. Представьте: литературный вечер, целое представление в особняке у Геларда Виттериума! Через неделю с лишним. Вход по приглашению, но нашему отряду точно найдётся место.       Тут в дом постучали. Открывший дверь Эштор проводил удивлённым взглядом вошедшего строевым шагом Ценда и войско детворы.       — Нам нужна помощь! — прогремело из коридора.       — Где ты пропадал, конфетный вор?       — Ты пропустил обследование. Какая важность у твоих дел, что ты забыл прийти? — отрезала Кристина.       — Им я тоже обещал прийти! — горячо сказал Ценд, затем поник и добавил: — Ладно. Извините. У… у меня тут дело. Мия, ты ещё вяжешь цветочки?       Та замерла со спицами в руках.       — Можешь одолжить на пару деньков?       — Хоть на всю жизнь. Надеюсь, у тебя она будет долгой. Что вы задумали?       — Мы с ней решили, — он указал на девочку возле себя, — устроить поиски клада. Она объясняла мне весь вечер, и разок на третий я всё понял. Сначала она просто рвала листики. Какой толк от листиков? А она всё рвёт и говорит, что надо прятать, чтобы искать один за другим. Тут я и понял, что она имеет в виду цепочку. Сама-то она этого ещё не понимает! Только вместо листиков, говорю я, должны быть письма с подсказками и только потом клад. А цветочки хочу взять для узнаваемости. Вот только, — Ценд усмехнулся, — мы ещё не придумали, что будет кладом.       — Предлагаю выпечку Эшти, — прыснул Альви. — Не могу же я толстеть один.       Фира вскочила на ноги.       — Я знаю! Устроить поиски клада можно не только для детей. Например… подшить к каждому цветку верёвку и вешать на ручках дверей! А послания прикреплять булавками. Знаете, что будет интересно? Дайте одним розовые цветки с посланием, которое будет отсылать их к обладателям белых цветков. А обладателям белых цветков велите искать начало послания у розовых. Так звенья цепи и свяжутся.       Фира увидела, как Кристина поморщилась — сейчас прозвучит возражение в тоне, который обращает любые идеи в предмет насмешек.       — По-твоему, люди начнут ходить по домам в поисках «продолжения»? — острый взгляд словно призывал Фиру поскорее замолчать.       — Не каждый, — ответила она, — но кому-то точно станет интересно, откуда взялись эти цветки, и он начнёт искать другие подсказки. Всё больше людей будут обращать внимания на вездесущие цветки и задавать одни и те же вопросы. И тогда — какое волнение!       Альви робко оглянулся по сторонам:       — Хорошо, ответь только на один вопрос: что скрывается за этим посланием?       Фира покосилась на детей и, чтобы не раскрывать секрет, ответила:       — Я про то, что Нелл обещала для нас сделать. Представьте, что будет, если мы позовём детей? Им нравится всё новое, они доверятся нам без сомнений. А глядя на них, заинтересуются и взрослые. Я обещаю устроить всё как можно лучше. Это будет целое представление!       — Шутовское? — уточнила Кристина. — Мия, меняем курс: теперь вместо цветков будешь вязать колпаки.       Мия опустила спицы и устремила на неё укоризненный взгляд.       — Не хочется превращать свои последние дни в какофонию детских криков. Надеюсь, вы простите мне мой эгоизм. — Кристина всплеснула руками. — Я не готова.       — На самом деле я тоже не слишком люблю… — Альви поглядел на детей и сморщился, гадая, как выразиться мягче.       Поднялся шум. Взгляды устремились на Фиру. Кристина села, протянув ноги. Ценд вывел на улицу мальчишек, которые, изнывая от скуки, то и дело тыкали ему в спину тополиными веточками.       Фира повернулась к окну и долго стояла, настораживая всех молчанием. Мия подалась к ней, предвидя слёзы, но тут Фира развернулась обратно.       — У меня тут дома, наконец, наладилось, — сказала она. — Может, притворяются ради меня; кто их разберёт. Но я их всё равно сведу, они сами будто того и хотят. А ещё меня дитём зовут. Не знаете вы, кто в своих капризах настоящее дитё! — Пока сидящие гадали, о ком Фира говорит, она подплыла к Кристине и протянула руки. — Забудь. Это всё я — сама придумала и других зову, а другие, может, и не хотят.       Кристина смотрела на неё недоверчиво.       — Как ты себя чувствуешь?       Фира улыбнулась, и Кристина сравнила эту улыбку с чем-то младенческим.       — Они мирятся, клянусь Высшими, мирятся! — Вдруг она потянула Кристину за руки, заставив её встать с кресла, и сжала в объятьях изо всех сил. — Я даже не расстроюсь, если это только моя выдумка — мне, знаешь, и одной выдумки сейчас достаточно.       Всеобщее молчание начало сдаваться улыбками. Они наблюдали за Фирой, кружащейся от кресла к креслу. Иногда её смех затухал, но плавно, с обещанием зазвенеть вновь. А они устали смеяться над этим смехом, поняв, что не в силах его укротить. Он прибывал снова и снова, и забавлял до тех пор, пока им не становилось грустно. Но и тогда не отступал — тянул к себе их терпкую грусть и растворял. Каждый по очереди — и против строптивой воли — жал худую нежную руку, слушая ту, что не требовала ответа, ту, что полнилась счастьем и хотела поскорее сбросить куда-нибудь его излишек. И простив, наконец-то простив ей это счастье.       Опылив цветы, бабочка вдруг упорхнула.       — Куда!.. — вскричал Альви.       — Посмотрю холмы. Нелл говорила, для испытаний нужно место, свободное от построек.       Помахав им на прощание, Фира исчезла с крыльца.       За чередой переулков её встретил пустынный двор. От скамеек остались лишь гнутые металлические ножки, у дома с обвалившейся крышей располагался колодец. Окраины Дали. Безлюдье, копоть на камнях, неизбывная пыль и ростки, зеленеющие в каменной кладке. Кто ты, если ни разу не задевал треклятый ржавый гвоздь, зачем-то торчащий из стены; если не хватался за стропила так, чтобы вынимать дома занозы? Если острые камни и хлипкие доски не истребили в тебе изнеженность?       Фира запрыгнула на бордюр и начала быстро перебирать ногами.       Тут в неё полетел камень. Превозмогая острую боль в колене, Фира пыталась удержать равновесие на бордюре. Медленно сойдя с него, она осмотрелась.       Второй камень попал ей между лопаток. Она оглянулась, успев заметить тёмные пряди. Кто-то спрятался за стеной дома. Когда Фира сорвалась с места, со всех сторон зазвучал смех.       — Выходите уже!       Первый камень бросил в неё Канти, став невидимым. Альви, подождав, когда она отвернётся, швырнул второй. Из узкого прохода вышли Мия, Кристина и Эштор.       — Что нам делать без тебя? Разулыбалась нам всем и вдруг улетела! — развёл руками Альви. — А здесь хорошее место. Можно орать, и тебя не услышат.       — Так ори! — рассмеялась Фира. — Что есть сил!       Альвион ещё не привык, что в эти дни получает на всё позволение, и растерялся. Он открывал рот, но вновь и вновь крик сменялся неловким тихим смехом. Тогда Фира закричала сама. Потом она вернулась к Альви и затрясла его за плечи. Всякий раз он пытался исторгнуть вой, и всякий раз его душило смущение.       Фира начала трясти за плечи остальных.       — Ну же! Злобно, по-идиотски — как вам угодно, только закричите уже, наконец!       Первым поддался Канти. Среди рыка и рёва проскальзывали слова о проклятых господах, об его загубленных изобретениях, об обмане — и радости за успех. Фира стиснула его за плечи ещё крепче, а потом обняла. Неожиданно, в детском восторге, он обнял её следом.       К их голосам присоединился один, затем второй — а затем, казалось, кричать начали все. Фира внимательно слушала смех, которым они заливались после крика, будто хотела что-то у него выведать. В нём не было заносчивости, но главное — пылкого стыда, смущения за вольность, за чрезвычайную наглость исторгнуть этот нелепый, но такой нужный им крик. На смену ему пришла внезапная лёгкость.       Фира решила, что холмы дождутся её завтра — всё равно придётся ждать, пока Нелли уговорит профессоров сконструировать ещё одну модель по уже известному им чертежу.       — Мия, как работает эта штуковина? Ты летала на ней?       — Папа летал. При первых испытаниях придётся звать его сюда, он даст инструкции.       Кто-то взял камень и изо всех сил швырнул. Кто-то предложил жонглировать камнями, а кто-то сделать костёр прямо тут и зажарить мясо. Фира и Канти начали карабкаться на стены старого дома, чтобы кричать оттуда. Фира объявила, что крыша у дома каменная и под ногами не провалится. Через минуту на крыше стояли все. Мия восхитилась стремительно рдеющим солнцем.       — Закат, — вырвалось у неё, — почему-то мы всегда оказываемся на улице, когда приходит его время.       — Потому что он наш, закат этот, — ответил Канти.       Взгляды после его слов стали скрещиваться — и теперь рдеющее солнце жгло глаза как-то по-особенному. На мгновение смех оставил даже Фиру. Кристина упала к её ногам и обняла их, Альви отвернулся и рухнул на корточки.       — Умираем! — сказал кто-то с наигранной торжественностью.       — Ну почему? Почему, почему, почему это именно мы?       Смех прорывался сквозь плач, чтобы плач, задавленный смехом, вырвался снова.       Чтобы спастись, Фира снова закричала. В этот раз хор голосов поддержал её незамедлительно, будто все имели одну и ту же мысль, будто растеряли обособленность, при которой мыслям в разных головах дано право быть разными.       — Потанцуем? — предложила она. — Придётся слезть с крыши.       Они послушались и теперь. Кто-то стал сочинять движения на ходу, неловко перебирая ногами. Остальные пробовали повторить. Если и была мелодия, то только всплески неловких смешков. Они вскрикивали, смеялись и падали на землю, поднимали друг друга, тягая за руки, но в бессильных попытках лишь падая следом; пачкались в пыли и толкались. Ценд стал напевать песню, фальшиво и грубо, и с него требовали продолжения, Мия вспомнила давние стихи, нескладные, с неуклюжими рифмами, и встречала рукоплескания. Синева над их головами густела. Они пили сумерки так, будто небо было водой.       — Ну, что дальше? Я уже сорвал горло, а делать что-то хочется.       — Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.       — Не хочу, чтобы заканчивалась эта жизнь. Всё-таки иногда она мне нравится.       — Иногда?       — Сегодня.       Вдруг Эштор вскочил на ноги, вспомнив «об одном дельце». Он повёл их переулками и остановился у скромной деревянной двери. Когда курносая голубоглазая девушка распахнула дверь, он отошёл на шаг и растянул улыбку, залепетав о том, как давно они не виделись. Сделав ещё шаг, он запоздало вспомнил о ступеньке и споткнулся. Все в отряде переживали его неловкость, как собственную, но никто не знал, чем помочь. Когда девушка хотела захлопнуть дверь, Эшти вдруг придержал её, и лицо его ожесточилось. Он признался в том, как долгими скучными уроками смотрел на стол, за которым она шепталась с подружкой; вспомнил, как помогал с заданиями, получив в благодарность рукопожатие, а на следующий день — смех среди её подружек и уверение, что «этот толстячок может переделать хоть все её домашние задания за год, но вряд ли от этого похудеет». Он сказал, что похудел, но легче ему, однако, не стало. «Может, ты оказалась права, отвергнув меня… иначе сейчас ты бы очень страдала». Не став ждать, пока на смену растерянности придёт неловкое извинение, Эшти развернулся и ушёл.       Возвращаться в пустынный двор с металлическими останками скамеек было слишком поздно — и они метнулись к центру. В затылок им дышала ночь. Перед прощанием все вдруг крепко взялись за руки. Действие, рождённое в упоительной немоте, вызвало неловкие переглядывания. Одна улыбка вспыхивала за другой, пока не стала единой — на всех.       — Я хотел бы сделать ещё кое-что, — сказал Канти. — Но это просто безумие. Клянусь, больше я не сделаю этого никогда.       — Ну же, — протянула Мия вкрадчиво. — Не томи!       — Сейчас, иначе «потом» может не настать! — Фира взяла его за руки.       — Как скажешь, — обратился он к ней и поцеловал. От испуга Фира отпрянула. Её глаза то останавливались на нём, то бегали в растерянности.       Он разжал руки, не в силах поднять на неё взгляд.       — Прости. Это всё сегодняшний вечер.       Фира хотела что-то ответить, но раздумала и поцеловала в ответ. Она не помнила ни стона умиления, которым вдруг зашёлся весь отряд, ни колких шуток, ни прощания. Лишь оставшись одна, Фира очнулась. Обратной дорогой она думала, что притянуло её в тот миг. Может, потому что на её призыв закричать изо всех сил он закричал первым? Может, потому что первый взобрался с ней на крышу? А может, потому, что она не целовалась ни разу за жизнь?       Канти оправдал всё «сегодняшним вечером». Значит, и он не имел других причин. Ни любви, ни желания. Они умирают — и поцелуй велел им накрепко это запомнить.       Дом был в нескольких шагах. Взобравшись на крыльцо, Фира заколотила в дверь так отчаянно, будто за ней гнался зверь. Не глядя на изумлённую маму, она ворвалась в дом. Перебросившись парой фраз с отцом, она зачем-то явилась на кухню. Пальцы барабанили по столу пылко, словно по клавишам рояля. Фира как будто хотела что-то отыскать, но едва понимала, что именно. Взгляд метался из угла в угол. Наконец, улыбаясь в ответ на любопытствующий взгляд папы, она достала из шкафа коробку конфет. Родители подсели к ней за стол, став расспрашивать о сегодняшнем дне. У них не хватало духу сказать, чтобы она не глотала конфеты сразу, а успела прожевать.

***

      — Нужно разъяснить ребятам, что у них за работа.       — Работа! — пробурчал Альви. — Не произноси это слово.       — Верно, — заключила Фира. — Это игра.       Солнце палило без пощады, и лишь раскидистые ветви тополиной аллеи прикрывали прохладный весенний тыл. Сочащиеся через листву лучи оставляли на лицах жёлтые кляксы.       Пройдя через уже знакомую калитку, Ценд тут же услышал радостный крик. Пару дней назад он достал мальчикам обещанные маски для фехтования — теперь металлическая сетка холодила его живот через рубашку.       — Кто уже умеет писать — сюда! — хлопнув в ладоши, он опустился на корточки. Подошло пятеро. Он залез в сумку и вытащил несколько листков. — Я даю вам очень важное задание! Готовы? Представьте, что некоторые люди ждут ваши письма. Помните идею с кладом? Мы дадим им подсказки, но кроме того они хотят ваших пожеланий. Представьте себе воображаемого адресата. Представьте, что это друг, которого вы долго не видели. Что бы вы смогли ему написать? О чём рассказать? Сначала мы вам кое-что надиктуем, а кое-что напишете от себя.        — Стой, это ведь дети! Они могут неправильно тебя понять и написать не то, — шепнула ему на ухо Кристина.       — Вот и посидим вместе с ними. Привыкай, вскоре разберёшься, кто и почему визжит. Они прекрасные. Их один раз поймёшь, так всё — не подведут.       Эштор приготовил отдельную комнату с громоздким столом и десятью стульями. «Много, много писем — по нескольку от каждого, будто у вас несколько далёких друзей!» — говорил им Ценд, шагая вокруг овального стола. Кристина беспокойно металась от одного писца к другому, контролируя каждую выведенную букву. «Перевод материала!» — восклицала она, видя, как дети роняют одну испорченную ошибками бумажку за другой. Отчаявшись окончательно, Кристина уселась возле одной девочки, с надрывным старанием показывая, с чего начать письмо, как продолжить и чем закончить. Под вечер в стопке лежало около двадцати писем. Одна девочка пожелала получателю много вкусных булок с вишней, которые обычно продают в парке. Юные фехтовальщики писали своим воображаемым друзьям, что обязательно познакомят их с Цендом, и он непременно достанет ещё маски для фехтования — настоящие, металлические!       Следом за детьми стали писать взрослые. Освободившийся от дел Роберт тоже попросил несколько бумажек. На следующее утро Нелли, Уильям Металлик и мясник Барт изумлённо разглядывали вязаные цветки. Барту Роберт велел приходить на представление, Уильяму — расслабиться хоть немного, а Нелли — отоспаться ночью хорошенько, а не четыре часа, как она делает это обычно.       В творящейся суматохе никто не заметил, как Мия отложила розовый клубок и связала три особенных цветка — зелёный, синий и красный. Под гул детей она вышла на крыльцо их «штаб-квартиры» и отправилась домой.       Подходя к воротам Ополчения, Мия услышала шаги позади себя. Перед ней стоял тощий человек с волнистыми волосами, бездомный, которого она недавно привела домой.       — Тарет я! Собрался уходить — мне второй день говорят, что тебя нет! — сказал он. — Такое дело… сын меня позвал обратно. Сжалился над стариком. У меня, оказывается, скоро внук будет. Мне Высших благодарить, что ты меня тогда нашла?       — Высшим дела нет, но мне вы помочь можете, — быстро нашлась Мия.       С той поры их дело нашло ещё одного помощника. Тарет обнаружил в себе столько любопытства, что и сам стал похож на ребёнка; После нескольких часов обучения вязанию Мия доверила ему корзину с белыми клубками. К утру он обещал ей пятнадцать цветков.       — Есть одно дело, — объяснила Мия свой уход. — Нужно отдать кое-кому красные и синие цветки.       На землю медленно оседал серебристый вечер. Путь Мии лежал в её родной дом. Ходили толки, что камины в особняке Колдов есть только в комнатах слуг и гостей, и эти комнаты обычно удалены от господских покоев. Толки были правдивы. В кабинете, где склонился над бумагами отец, не нашлось ни камина, ни картин, только угрюмые книжные шкафы.       — Здравствуй. Это тебе, — она вручила отцу красный цветок.       Джозеф медленно отвёл глаза от счетов. Принятый из её рук цветок он рассмотрел с недоумением.       — Я хотела… я прошу простить меня, — ответила она. — Прости, что принесла столько боли. Я могла отстраняться и никого не слышать. Уж не знаю, что на меня иногда находит. — Под острым взглядом Мия с неуклюжестью пододвигала стул, под острым взглядом дрожала её слабая улыбка. Она села и продолжила говорить, не подымая глаз: — Почему-то я считала, что мои дела важнее. Но я не могла о них никому рассказать, потому что… никто не должен знать, о чём я думаю. Прости. Я хочу исправиться, пусть времени у меня совсем мало. Я хочу быть лучше.       Джозеф молчал, отведя глаза. Вдруг у него вырвался громкий смешок.       — Тут не хватит и десятков лет, а ты говоришь о нескольких днях. Предателей убивают. Не прощаю, Мия. И Курт не простит. Он никогда тебе этого не забудет, и я его не осуждаю. Ты дрянь. Пустоголовая, беспомощная дрянь. Ты слабачка, которая возомнила о себе невесть что. Твои попытки казаться умной жалки. Что мы должны понимать в твоей голове, если там один воздух? Чем ты вообще была когда-нибудь полезна?       В порыве гнева Джозеф поднялся со стула, медленно подошёл к дочери и занёс руку. Мия в смирении прикрыла глаза.       — Есть грязь, от которой нельзя отмыться. Смирись и не мешай людям жить дальше. Невозможно просить прощения, когда всё разбито. Не бывает. Обратно ты ничего не соберёшь.       Когда Мия открыла глаза, отец уже был у стола. Медленно пятясь, он рухнул в кресло.       — Понимаю, — сказала она. Выходя за дверь, она добавила: — Прости хотя бы за то, что сюда пришла.       Она вышла из особняка. Тысяча невысказанных слов застряли в горле. В глупом порыве она извинилась перед проводившим её лакеем за «гнев господина». Он ответил, что ничего не слышал, но она лишь повторила извинение. Дрожа, Мия пожала руку лакею и извинилась в третий раз. Нестерпимо хотелось извиниться ещё перед кем-нибудь; за то, что не имело значения, даже за то, чего она не совершала. Она пошла вдоль по улице, к реке. В сумке, помимо её особенных цветов, было с десяток обычных. Скоро народ всколыхнётся, насытится фантазиями, а взамен получит изобретение, способное ненадолго поднять их в воздух. В этом будет заключаться всё их представление. Недостаточная плата за интригу, подумала Мия.       На перекрёстке она увидела Фиру. Та говорила с прохожей, старой тучной женщиной, нёсшей деревянное ведёрко с молоком. Если бы кто-нибудь спросил её потом, о чём она говорила — Фира бы не вспомнила; помнила только, как хлопала женщину по плечу, как забавлялась, силой дара подымая ведро над их головами и расплёскивая молоко, затем ловя струи так, чтобы всё вернулось в деревянные стенки до последней капли; как рассказывала что-то бессвязное, но упоённое про вязанные цветки и представление. Фира так и ушла с ней, переправляя тяжёлое ведёрко по воздуху.       Тут Мия поняла, что белые цветки нельзя раздавать наугад.

***

      — Мы в газетах! — с радостным воплем Фира ворвалась в дом к Эшти. — Обещала не читать без вас. Итак, — она пробежалась глазами по первым строкам. — «Чтобы развеять повисшую в воздухе тревожность и забыть об угрозе от Тандема, люди развлекают себя самым изумительным образом. На ручках дверей появляются вязаные цветки розового цвета, к которым булавкой крепится послание, написанное детским почерком. Помимо трогательных детских пожеланий послание содержит загадку про неведомый треугольный предмет. Правильный ответ на эту загадку можно найти… у обладателей белых цветков. Затейники, чьих имён мы до сих пор не знаем, выдают себя лишь упоминаемой в письмах «госпожой Цветочницей». Холодность и недоверие общества сопротивлялись затее, но были, очевидно, задавлены несметным количеством цветков, настойчиво возникавших на дверных ручках. Цветочный вихрь набирает обороты с безумной скоростью — может, на следующее утро он захватит и вас?»       Кристина влюбилась в «детский сад» не меньше Ценда и решила поставить детский спектакль. Альви попросился к Эштору в ученики, став вторым поваром; весь отряд усаживался на корточки, чтобы послушать очередную детскую исповедь.       Фира радовалась, но происходящее нисколько её не удивляло.       Цветочный вихрь, как назвали происходящее газеты, и впрямь набирал обороты. Теперь в нём засверкали белые цветки. Сначала их было меньше, чем розовых, но потом Мия заставила отряд вместе с детьми ей помочь. Так белые цветы стали известны всей Дали, и искали их не только обладатели розовых цветков, но и присоединившиеся зеваки. В упоительной увлечённости, в лихорадочном блеске сотен глаз читалось желание найти белый цветок ради самого цветка. Всё потому, что о цветках говорили все. Они были повсюду, даже когда их не было, о них говорили, не зная, как выглядят поделка с посланием.       Однако всё, что получили в своих послания «белые», было велением дожидаться «розовых» и через четыре дня явиться в чудную низину меж холмов в километре от Ополчения.       Отряд тревожился об одном: четырёх дней ожидания может оказаться недостаточно для людей и непозволительно много для них самих. «Только бы никто из нас не умер где-нибудь между делом!» — воскликнул однажды Альви. Эштор строго-настрого запретил ему умирать, иначе некому будет помогать с выпечкой на представление. Кристина не собиралась умирать, ведь они с юными дарованиями ещё не окончили подготовку спектакля. Ценд заставлял их смолкнуть, потому что дети рядом с ними вязали цветки — как смеют они говорить при детях об отмеренном им сроке! Канти условился выжить хотя бы ради собственного изобретения. Стоило подать голос Фире, и все, будто сорвавшиеся с цепи звери, проревели «Нет!».       За четыре дня люди успели разгадать истинное послание «белых». Ответ таял на их растянутых в улыбке губах: не хотелось думать, будто их действия кто-то предугадал заранее. Они рьяно отгоняли от себя мысль о чём-то «спланированном», видя белые цветки в руках людей, стекла домов у которых были битыми, а деревянные вёдра с молоком — тяжёлыми для ноющих старческих рук. Они не хотели признавать, что белые цветки были нужны им для этих случайных знакомств.       А детские истории о подаренной металлической маске или пирожке с вишней — для смеха и чувства нелепости. Того странного, приправленного изумлённым весельем чувства, что развеивало недоверие. Смеялись «белые», а следом за ними «розовые». И вместе принимались за поиск разгадки. Так зарождалась близость со взглядом на битые окна и тяжёлые вёдра.       Даниэль не позволил дочери делать брешь, взяв всю работу на себя. Фира и Нелли зачарованно смотрели, как воздух у пригорка наполняется белым мерцанием. Вспыхивало в разных местах, затем всё сияние слилось воедино, став подобием трещины — так Даниэль «разрывал» поле своей силой. После двух часов чтения заклинаний он упал на траву без сил. «А говорила — сама», — промычал он, укоризненно глядя на дочь.       Мии не пришлось идти к отцу дважды — Джозеф сам явился в обещанный срок. Не удостоив дочь приветствием, он подошёл к Кантиону, осмотреть и испытать новую модель дельтаплана.       Ночь перед представлением отряд провёл у Эшти дома. Никто так и не смог заснуть. Лишь на рассвете Фира сомкнула глаза, чтобы вскочить от палящего утреннего солнца.       «Слишком… светло», — вдруг подумалось ей.       Вчера они расставили столы и тенты — два юных повара обещали пирожные, увенчанные «цветками». Канти пришёл вторым, пытался заговорить с ней и даже взял за руку, но Фира ловко перевела его мысли к дельтаплану. Её дара сегодня не потребуется — ветер расшалился. Чем выше взбиралось солнце, подмигивая из-за гор, тем больше тянулось людей. Больше, чем Фира смела рисовать в своём воображении. Молодые и пожилые, матери с детьми, репортёры и даже ушлые торговцы. Она представилась всего парочку раз, и имя её передавалось цепочкой, став самым частым словом на их губах. Её звали, чтобы она объяснилась, просили дать разрешение на торговлю, спрашивали, не она ли «госпожа Цветочница». Из пары десятков людей выросла сотня. Фира пугалась, несмотря на благодушный настрой толпы. Наконец подоспел остальной отряд. Мия и Альви приветственно махали руками. За ними шла процессия людей, одетых в вызывающе-пёстрые костюмы.       Обомлев, Фира возвела дрожащую руку.       — А это кто?       — Какая-то труппа. Я рассказал им про цветки, а они, как услышали, согласились выступить бесплатно! Я не знаю, кто все эти люди, но мне захотелось привести их сюда — Высшие, да я вообще не знаю, что сейчас происходит!       От такого наплыва впору было хвататься за голову и взвыть, но сделай Фира так, она предала бы себя. Вместо этого она вдохнула поглубже, воздела кулак и прокричала:       — Отлично!       Вышедшее из-за гор солнце окатило низину золотистой волной. Канти, стоящий на вершине холма с дельтапланом, видел резко замелькавшие над головами руки.       Среди толпы, не выделяясь ни нарядами, ни свитой, стояли принцесса Корнелия и господин Беллами. Первая пристально оглядывала толпу, её лицо выдавало тревогу.       — Господин Металлик знает? — процедила Нелли.       — Знает.       От изумления Нелли едва не подпрыгнула.       — И не возмущается? Он знает всё? — Роберт кивнул. — И сидит сейчас с лордами, отвлекая их внимание… Высшие! — Нелли схватилась за голову. — Как ты это сделал?       — Натравил Бириэнна, — рассмеялся Роберт.       Наступила тишина.       — Что, правда? — вдруг покосилась на него Нелли.       — Конечно нет. Договориться с Уиллом несложно. Ему просто нужна уверенность в будущ…       — Ох!.. Ах! — Нелли металась из стороны в сторону, пока Роберт не остановил её, схватив за плечо. Тогда она вдруг обернулась и стиснула его в объятьях.       Роберт предложил отряду помощь. Привыкший к выступлениям, он наскоро отвлёк толпу разговорами о цветках и сегодняшнем ветре. Фира взяла Нелли за руку и повела в тень от тентов, устало рухнув на скамейку.       — Кристины до сих пор нет… странно! Она не может прийти без спектакля, но и опоздать она тоже не может! — Фира легла на скамейку. — Мне нельзя жаловаться. Чем больше людей, тем лучше.       — Тем опаснее, — вполголоса сказала Нелли. С утра она обходила территорию возле бреши вместе со своей охраной и требовала с каждого караульного отчёт. Фира вдруг поняла, что для принцессы представление было отнюдь не праздником. Не должны узнать лорды, не должны проникнуть ракшасы в человеческих личинах — в толпе они будут ловчее карманников и вместо кошельков отберут несколько десятков жизней. Каждого желающего прийти заставляли раздеваться чуть ли не донага. Сил улыбаться Нелли хватало лишь потому, что это и впрямь была её мечта. Первый и робкий перезвон колокола, возвещающего об изменениях. Нелли попросила Роберта найти повод для собрания лордов, особенно лорда Эристена и других членов дома Левит. Раскрытие обмана не заставит себя ждать — но сегодняшний день должен принадлежать мечтателям.       — Если разоблачат, тут же ссылайся на меня, — сказала Нелли напоследок. — А если Эристен явится сюда сейчас, я запихаю все ваши вязанные цветочки ему в глотку.       — С тобой не пропадёшь, — рассмеялась Фира, пихнув её в бок.       Роберт спросил её, что дальше, и Фира немедленно взобралась на холм. Роберт выступит перед народом, а Фира даст отмашку — и Канти первый полетит на собственном изобретении. Когда белый треугольник взмыл в небо, она легла на траву, подперев рукой подбородок и думая, как это, должно быть, увлекательно — не будучи Левитом, впервые познать мягкий, птичий полёт.       Вдруг одна мысль, пришедшая в голову непозволительно поздно, нарушила покой. Фира спустилась с холма под восторженные крики. Нетрудно предсказать, что все — особенно юноши — тотчас явятся на вершину холма и образуют очередь. И сколько это продолжится?       — Тут две сотни человек, а то и больше! Мы же не будем катать каждого? — кричала ей Мия, бросаясь ей навстречу. — Как мы будем выбирать?       Шагая под тентом взад-вперёд, Фира воскликнула:       — Устроим конкурс с несколькими победителями! Попросим Роберта вызвать «белых» и «розовых». Пусть «белые» расскажут, как их нашли «розовые». Тот, кто принёс больше всего пользы «белым», станет победителем. Цветков ведь не так-то много! Большинство — просто зеваки.       Итог конкурса представил десятерых благодетелей, среди которых было несколько женщин. В перерывах между полётами зрители закусывали пирожными. Кто-то устраивался в тентах, кто-то ложился прямо на траву, но все вскакивали, когда белый треугольник в очередной раз рассекал небо.       — А где та кудрявая? — кричал кто-то. — Где Фира?       Фира робко вышла на небольшое возвышение, где ещё минуту назад стоял Роберт. Вдруг Альви и Ценд отправились вслед за ней и вдруг вздёрнули обе её руки.       — Это она! Это всё она!       Мальчики подняли её над собственными головами и передали в толпу. Фира издала визг, который тут же исчез в пучине восторженного гула. Её начали подбрасывать в воздух. Кто-то всё ещё думал, будто она и есть загадочная госпожа Цветочница. Однако никто не знал, что её фамилия Левит.       Когда её опустили на землю, она растянулась по траве и залилась тоненьким, едва слышным смехом.

***

      Дельтаплан парил в вышине, далёкий и недосягаемый, в то время как к цветкам успели привыкнуть. Кто-то выпрашивал поделки у их обладателей, и те отказывались, будто обладали великой ценностью. Неподалёку разразился плачем мальчик, желающий себе цветок.       Мия вспомнила, что не разбирала сумку со вчерашнего дня, и маленький белый клубок ещё катается по донышку. «Будет тебе цветок», — сказала она и села за вязание.       Вдруг голос отца заставил Мию вскочить.       — Собирай вещички и немедленно в дом, — сказал Джозеф. — Но сначала — это.       Он поставил перед ней пузырёк с прозрачной жидкостью.       — Противоядие. Кристина только что принесла. Оказывается, её мать работает в лаборатории, и сегодня утром лекарство было готово. Для закрепления эффекта советуют побольше отдыхать. А ты уже нарезвилась.       Под изумлённые взгляды Мия бросила клубок со спицами нитками обратно в сумку и медленно повесила её на плечо. Она вручила мальчику обещанный цветок и, не сказав ни слова, вышла из-под тента вслед за отцом.       Кругом нарастало волнение, грозившее превратиться в неразбериху. Канти спускался с холма. Члены отряда сбились в кучу, принимая от Кристины и Фиры склянки. Роберт воспользовался случаем и сделал объявление о противоядии сразу, во всеуслышание. Людей просили спуститься с холмов и направиться прямиком в госпитали. Кто-то мог быть заражён и не подозревать об этом. Кто-то, доживающий последние дни, найдёт спасение.       Нелли приказала своим людям упрятать дельтаплан, чтобы господа не добрались до модели при разоблачении.       Оставив отца, Мия догнала отряд. Они спускались следом за остальными. Фира оглядывалась на опустошённые столы и тенты. «Предлагаю заняться уборкой завтра», — сказала она, и все рассмеялись.       — Что ж, с выздоровлением нас! Это были прекрасные деньки, — сказал Альви.       — Кажется, никто не ожидал спасения, — сказал Канти.       — Что за лица? — вспыхнул Ценд. — Радуйтесь!       — И то верно. Будет лучше прежнего! — провозгласил Альви.       Пытаясь продолжить беседу, они улыбались, вздымали руки, но слова одно за другим мёрзли в глотке.       Мия бросилась к Фире в объятья.       — Прости, — выпалила Фира.       — Это было чудесно, — улыбнулась Мия. — Даже битые чашки.       — Это было самым чудесным.

***

      День медленно угасал. Подготовив стол к ужину, Фира вышла из кухни. Не зная, чем себя занять, она зашла к папе — на его кровати всегда хорошо спалось. Она улеглась и прикрыла веки. Занавески из тёмно-зелёного тюля мягко вздымались. Найдя преграду в виде края стола, они натолкнулись на него и стали раздуваться. Порыв ветра усиливался, пока не раскидал лежавшие на столе бумаги. Фира застонала. Снегопад, почти как из перьев! Она встала на четвереньки и принялась собирать один лист за другим. То были недописанные стихи отца, документы и какие-то квитанции. Возле ножки стула лежал документ с крупным заголовком:

      «Заявление на развод Я, Даниэль Левит, прошу оформить развод с супругой Терезой Мерен по причине непримиримых разногласий».

      Откашлявшись, Фира опустилась на диван. Заставив себя взглянуть на документ ещё раз, она опустила глаза на дату. Начало месяца, незадолго до её злосчастной операции.       Фира выронила документ и расхохоталась.       — А Эристен, стало быть, обещал предоставить тебе жильё?