Обратная сторона медали. Книга вторая

Он потому так охотно переодевался, что в сущности и метафизически он вовсе никак не одет. Он — голый. Но театральные взгляды это — тайна, неизвестная и ему самому. Оттого он и хватает чужие одежды, а они к нему идут, льнут. Тут страшное дело. Актер — страшный человек, страшное существо. Актера никто не знает и он сам себя не знает.

В. Розанов «Актер»

      Прошло несколько минут напряжённого ожидания.       Перелетев через витую стеклянную трубку, частицы самого слабого дара мирно осели в другой колбе. Поняв, что непредвиденных последствий не будет, Корнелия выпрямилась и передёрнула плечами.       — Первый послушный экземпляр, — сказал Кейрел. — Можно проверить дар Зоглас или еще что-нибудь неопасное.       Вдруг они услышали странные звуки и тотчас подняли головы: Тим посмеивался незвучным смехом, которого обычно стеснялся. Фира то и дело шептала ему что-то на ухо, и он заходился новыми приступами веселья.       — Кажется, у нас завелись голубки, — процедил Кейрел на ухо принцессе. — Клянусь дневником Санарена, я впервые слышу, как Тим смеётся. Не удивлюсь, если сегодня к вечеру он уже будет в неё влюблён. Просто удели таким забулдыгам немного внимания, и они у твоих ног.       — Если Фира сможет развязать ему язык, я лично устрою свадьбу, — усмехнулась Корнелия.       Шутка, впрочем, быстро перестала казаться ей таковой. Нелли стала рассуждать: Тим был не самого низкого происхождения — при определённых достижениях и доброй славе в народе он может составить партию аристократке. Он хорошо знал своё дело и имел рекомендации из Академии как один из самых одарённых студентов. Возможно, стоило дать ему шанс, а главное — время. Жаль, в гильдии он не прижился. Он стеснялся говорить, а если и говорил, то невпопад — в порыве восторга выкрикивая междометия, понятные ему одному. Без надобности его не беспокоили.       — Столько времени мы работаем с ним, а я всё ещё вздрагиваю, — тихо пробормотал Кейрел. — Маки. Что ещё за Маки? Сильно ли механизм похож на собеседника? Или на питомца?       Тим натурально порхал вокруг своего «цилиндра», пытаясь выяснить у бездушного куска стекла, почему он так медлителен и какой сбор трав ему споить, чтобы работа по умножению частиц шла быстрее. «Зверобой», — предложила Фира. «Или чертополох, — сказал Тим. — Или, может, крапива? Крапивой, кстати, могу тебя и отхлестать, старушка, если не поторопишься!»       Нелли смотрела на них какое-то время, затем вздохнула:       — Он всегда так делает… Только теперь так будет делать ещё и Фира.       Корнелия питала робкую надежду, этот чудак будет отличным поводом для Фиры появляться тут чаще. Спустя годы госпожа Левит вполне может стать покровительницей наук. Фира, впрочем, такова, что позволит более сведущим людям принимать решения за неё. Нанятый счетовод будет распоряжаться деньгами и владениями будущей леди Левит так, как захочет того королева. Хотела бы Корнелия сказать, что это делает Фиру Левит идеальным союзником; хотела бы она сказать, что не скрипит зубами, глядя на них с Тимом и слыша их смех.       — Лишь бы ворковать, — услышала она собственный шёпот. Кейрел, конечно, услышал её и вот-вот закивает; расскажет, как Тим, этот неуклюжий Тим на днях в очередной раз опрокинул колбу с кровью и зачем-то пытался вытереть каплю рукавом; о том, как медленно до него доходят обращённые к нему слова; о том, что его нахождение здесь сродни работе простого лаборанта, и не оправдывает ни рекомендацию из Академии, ни даже его природную странность. А теперь он отуманивает разум их гостьи и делает из торжественной встречи цирк!       О, сам Кейрел был иным. С детства он усвоил, что такое тяжёлый труд — и умение нравиться. Двигался он плавно, почти крадучись, и ловко подбирал слова, неважно, будь то объяснение научной гипотезы или светская беседа.       Оба напарника выпустились из кафедры естественных наук с отличными рекомендациями и питали особый интерес к изучению крови. На их тандем Корнелия возлагала особые надежды, но вместо союза увлеченных людей получила двух шипящих друг на друга зверьков.       Как-то раз в выходной день Корнелия, сидя в ресторане, решила спуститься в лабораторию. Она знала, что в тот день нижний этаж пустует, и взяла с собой ключи. Однако дверь лаборатории оказалась отперта. Принцесса переглянулась со своей охраной, затем осторожно вошла. Вместе они обыскали все отсеки, как вдруг над их ушами раздалось елейное приветствие. Кейрел сновал между лабораторными столами, выходя навстречу гостям. О, этот трудолюбивый исследователь не тратил времени зря, даже если то было время его законного отдыха. Выдохнув с облегчением, Корнелия велела охране сторожить у входа. Краем глаза она заметила, что дверца «абсолютно бесполезного изобретения Тима» чуть приоткрылась. У Тима имелся маленький ключ, которым обычно запирался цилиндр. Не мог же, в конце концов, он оставить дверцу с частицами крови открытой! Надменный Кейрел ответил, что забывчивость его напарника поистине восхищает, затем вытащил из ящика напарника крошечный ключик и запер цилиндр.       Кейрел засыпал принцессу вопросами о разработке антидота, выразив надежду, что количество пойманных ракшасов когда-нибудь будет больше количества отравленных людей. Корнелия стала жаловаться на высокую смертность в больницах, на трудности с подбором нужных ингредиентов для антидота и упущенное время; прикладывала ладони к сердцу, чтобы Кейрел повторял это движение за ней, пускала слезу, чтобы и он расплакался следом. Кейрел говорил о том, как важно вовремя утереть слёзы и вновь приняться за тяжёлую, но спасительную работу. «Однако вы ещё плачете, Ваше Высочество; но это значит лишь то, что вы долго боролись и копите силы для следующего рывка — молю Высших, чтобы этого рывка оказалось достаточно для победы». Затем он смолк. Они сидели в прохладном немом полумраке, устроившись в разных углах отдела; снаружи сторожила охрана, никто не нарушал их странный хрупкий покой. Корнелия думала о том, что даже из настоящего горя можно извлечь пользу; с его помощью можно тронуть сердце даже самого хитрого льстеца, но, увы, не её собственное. Её сердце стало отлаженным механизмом. Безупречно контролируемый темп ударов, — ровно шестьдесят в минуту, — и ни одного пропущенного. С этой мыслью Корнелия ласковым голоском велела Кейрелу подняться наверх и принести им еды — за свалившимися на неё горестями она, кажется, совсем забыла пообедать.       Стоило ему скрыться за дверями, как она подошла к столу Тима. Корнелия привыкла всех подозревать, видеть обман и подставы и, казалось, устала от собственной настороженности.       Однако в тот день настороженность ее не подвела.       Кейрел копировал все заметки, вычисления и чертежи напарника, слишком уж незадачливого для такой чести. Может, Тим вовсе не забыл запереть дверцу цилиндра. И все-таки он поступал опрометчиво, оставляя ключ от своего изобретения в лаборатории.       Следом Корнелия поняла и другое. Кейрел придумает, как помочь Тиму уничтожить его же записи из-за врождённой неловкости. Например, поставит колбу с реагентами в неподобающее место. А может, обойдётся одним лишь стаканом воды, что так некстати опрокинется и размоет чернильные строки. Или выдумает что-то более ловкое. Если идеи Тима действительно чего-то стоят, он уже не сможет доказать своё единоличное авторство.       Когда Кейрел вернулся, Корнелия стояла напротив «стеклянного цилиндра» и держала в руках бумаги. «Булки только из печки», — пробормотал он, ловко скользя между столами с подносом. «Если настоящие записи Тима внезапно пропадут, — сказала она, — я буду знать, кто тому виной». «Я хотел лишь подумать над его идеями; может, мне удалось бы помочь», — говорил Кейрел, пока с необычайным послушанием складывал записи Тима обратно в его ящик. Глаз он не подымал. Ложь была необходима, даже если в неё не верили — для протокола. «В следующий раз сообщите об этом самому Тиму». — Корнелия одарила его белоснежной улыбкой и ушла, не притронувшись к булкам.       В ином, лучшем мире она рассудила бы справедливо и прогнала Кейрела. Но в этом мире хитрец отделался приказом вернуть ключи. Корнелии нельзя было терять ни одного из напарников: если им удастся добиться значимых результатов, в их руках окажется будущее.       А прикрывать ей придется и более тяжкие грехи.       Никому не под силу остановить раз заведенную карусель. Во все времена обделенные будут возмущаться и бунтовать, жадные — обманывать и искать способы наживы, а трусливые — прятаться, убеждая себя, что чужие беды их не коснутся. У каждого свой мотив и своя переполненная отчаяньем чаша.       Корнелии оставалось лишь следить за тем, чтобы люди грешили, не нарушая всеобщего спокойствия. Дерзких — укрощать, сомневающимся — внушать уверенность; с жестокими и могущественными изображать вежливость и покорность (а иногда — и глупость), для слабых — становиться опорой; все приводить в равновесие, учитывать каждый элемент механизма гораздо более сложного, чем когда-либо изобретут в этой лаборатории — государства. Корнелия не знала, как рассчитать свое внимание безошибочно. Не знал и Уильям Металлик, правивший Далью полтора десятка лет. Когда один бездумно рвётся в бой, другой прячется в кусты, а третий впадает в слепую панику; когда в твоём распоряжении тысячи жизней, это невозможно было узнать наверняка. И почему-то Корнелия не оставляла попыток. Работая в больнице, она выполняла обязанности за медсестер, выслушивала людей, даже зная, что не в ее силах помочь. Будто вопреки доводам рассудка она верила, что имеет достаточно власти исправить все.       «Нелл, что происходит? С кем Видия разговаривает в пустой комнате?» — тетя Каролина обязана была спросить это лишь для того, чтобы без угрызений совести пойти спать. Ведь крошка Нелл заверит её, что с Видией всё в порядке. А потом скользнет на кухню, раскрошит выписанную врачом таблетку да подмешает сестре в стакан воды, потому что принимать лекарства добровольно Видия не станет. Все будут спокойны до завтрашнего утра. А завтра Нелл придумает что-нибудь ещё, чтобы они с сестрой не докучали счастливому семейству.       «Долгие годы я надеялся на вашу сестру — старшие дети обычно более ответственные. Но, к моему удивлению, крепче оказались вы», — сказал Уильям Металлик — быть может, именно в этот момент он решил посадить на трон её, а не Видию.       «Видия умеет довести меня до белого каления. Только ты, Крошка, умудряешься успокаивать нас обеих».       «Трупы и смрад… Неплохо держитесь после трёх смен, Ваше Высочество».       Еще в детстве Корнелия перестала ждать, что люди ей помогут. Повзрослев, она поняла, что люди не помогут даже сами себе. Пока мир населяют дети, им всегда будет нужен опекун. Если позволить каждому творить, что вздумается, люди вроде Кейрела станут мошенниками, а люди вроде Фиры окажутся ими разорены.       Через мгновение над ушами прозвенел ее голос.       — Нелл, ты с нами?       Оглядевшись и увидев пустой отсек, Корнелия поняла, что настало время обеда. В отдельном отсеке-кухне уже разложили тарелки с мясными пирогами и выставили чаши с ароматным рагу. Никто не решался приступить к трапезе, пока за стол не сядет Её Высочество. Принцесса Корнелия стояла, погруженная в свои мысли, и тревожить ее не решались. Наконец Фира, знавшая принцессу слишком давно, чтобы бояться, подошла и беззастенчиво пихнула ее в бок.       — Ты же не насытилась от одного пунша? — сказала она. — Идем с нами! Ох, сколько всего произошло всего за пару часов! Я уже научилась разговаривать с механизмами. А дома, видимо, буду разговаривать со всякими важными документами — просить их изъясняться чуть проще и короче, пока мозги не высохли. Ну что, идёшь?       — Я не голодна. — Нелли смотрела на то, как Фира тянет к ней руку, затем развернулась и отошла.       Она была голодна, но забыла об этом. И пусть от аромата рагу у нее тут же засосало под ложечкой, Корнелия привычным жестом надавила на живот рукой.       Рядом со стеной стояло кресло. Она опустилась туда, радуясь временной тишине. Никто не смотрел, не звал, не тянул к ней руки и не совался с расспросами. Она могла бы сладко заснуть на полчаса, не преследуй ее бессонница да тревожные гадкие сны. Зная это, Корнелия довольствовалась полудремой посреди дня. Прикрыть глаза на несколько минут, освободиться от мыслей и провалиться в легкое забытье — когда усталость сражает мышцы, это кажется нехитрым делом. Однако усталость Корнелии была тем глубже, чем хуже она ее осознавала. Изможденность давно въелась в суетливые дни и растворилась в них. Став родной и привычной, она уже не казалась достойной внимания. В соседстве с характером, полным злобы и твердости, изможденность не могла принять форму слабости; вместо этого она являла себя в головных болях, резях в желудке и тошноте. Но для волевого характера даже боль, отчаянная мольба тела, была всего-навсего предметом для превозмогания. Корнелии порой казалось, что она лишена одновременно сна и бодрствования, болей и здоровья. Словно она застряла в промежуточном состоянии, где могла лишь отдавать самой себе приказы и беспрекословно их выполнять. Она едва ли знала, когда это закончится, и едва ли представляла, что может вырвать ее из круговорота бесконечных обязанностей.       Казалось, мир вокруг нее цвел, как вишневые деревья за окнами. Люди говорили о скорой победе, размышляли, что сделает их будущая королева с поверженной серой расой. Кто-то предлагал загнать ракшасов обратно в Серый район, кто-то желал полного истребления «перевертышей». Спорить люди могли бесконечно, но всех объединяло предчувствие конца мучительной вехи. Скоро завершится самая долгая за последние несколько веков война. Никаких больше перевертышей, никакого яда. Какая бы судьба ни ждала ракшасово племя, все знали: им не вернуть прежнего могущества.       И когда народ Дали в едином полудиком порыве взревет «война окончена!» Корнелия поймет, что ее собственная война только началась.       «Стелспатиумы нужны не для того, чтобы бичевать. Кнут в ваших руках совсем маленький, — не раз повторял ей господин Металлик. — Вы лишь вежливо сдерживаете тех, чей кнут может смести Даль одним ударом».       И Уильям Металлик говорил не о Высших.       Два клана, Виттериумы и Аквеоны — вот кто веками удерживал у себя подлинную власть. Боевая мощь дара возвела Стелспатиумов на трон, но не она кормила людей, добывала руды и поставляла рыбу. Короли остановили войну, но дары земли и воды обеспечивали мир.       Высшие? Вот они, её личные Высшие. Каждый Стелспатиум был и будет послушным слугой не неведомой небесной силы, но пары-тройки людей, в одном мизинце которых больше могущества, чем во всех членах королевской династии вместе взятых.       Однажды великие семейства допустили главенство василискового дара, решив, что куда спокойнее править из тени. Полтора века Стелспатиумы были надежным щитом; именно они расплачивались за ошибки собственных кукловодов. Но однажды коронованные слуги возомнили о себе слишком много. Все началось с планов покойной королевы Амелии по внедрению изобретений. Затем вся Даль наблюдала саботаж Видии. А Лерна, взявшая себе её сердце, подарила серой расе невиданную прежде мощь. Проблем от силы Стелспатиумов становилось больше, чем пользы. Корнелия, основавшая гильдию изобретателей, стала последней каплей.       Виттериумы и Аквеоны ждали лишь конца войны с Тандемом. Пусть дар Корнелии будет противовесом дару Лерны. После победы последнюю из Стелспатиумов возведут на трон, и королевским указом серокожее племя превратится в жалкую горстку выживших. А потом люди, видя столь чудовищную жестокость, объявят Корнелию безумной. Ведь безумны у нее были и сестра, и дед, и её предки Сандженис и Кадентия. Куда легче поверить, что уничтожение расы — воля одного кровожадного тирана, а не расчет лордов, стоящих у монарха за спиной.       По прогнозам Уильяма — два великих семейства отмерили Корнелии около года жизни. Самому Уильяму, возможно, отмерено ещё меньше.       А пока ракшасы не повержены, благородные лорды выкажут самую трогательную заботу о благосостоянии принцессы. Лорд Виттериум лично нанял патруль на улицах, а лорд Аквеон послал собственных родственников на защиту границ. Сейчас они дружны и стараются не замечать существование гильдии изобретателей.       Уильям Металлик оттягивал момент полного триумфа, выдумывая для этого десятки причин. Он морил голодом запертую в подземельях расу серокожих, хотя мог закончить войну всего одним вторжением. Отряды посылались реже, чем хотелось бы великим семействам; источники продовольствия ракшасов уничтожались не везде. Бойцам приказывали отступать, объясняя это нехваткой кадров во внутреннем патруле. Держать ракшасов так можно было еще долго, до их собственного объявления о сдаче, если бы не треклятый яд. И пока по улицам ходили разносчики, Уильям обязывался действовать быстро.       Времени немного, и всё же сделать что-то можно.       Корнелии требовалась сенсация. Хотя бы несколько изобретений, производительность которых сможет посоперничать с магией — тогда-то люди не упустят шанса, данного им. Прогресс, сплетенный с магией, перевернет весь существующий порядок. Обеспечит женщинам безопасные роды, усовершенствует лекарства, строительные материалы и транспорт, но главное — освободит от врожденного клейма под названием «дар». Всевластие Виттериумов и Аквеонов впервые за всю историю окажется под угрозой.       Даже если гнев великих семейств настигнет её раньше положенного, Корнелия, по крайней мере, умрёт с улыбкой.       А если сенсации все-таки не случится…       «Расскажи мне о тех, кто представляет для тебя опасность, — повелел ей как-то Металлик. — Поймешь их мотивы — сможешь предугадывать действия. Расскажи мне обо всех. Кто за что борется? За что готов убить лично тебя?»       Тогда Корнелия ответила, что вместо понимания они получат от неё грязной тряпкой по лицу. Уильям напомнил, что от ненависти, застилающей глаза, крайне мало выгоды. А выгода для правителя, возможно, единственная мера всего сущего.       Когда желание выжить пересилило ненависть, она научилась.       Над мотивами Комиандра не пришлось долго думать. Когда-то Серый Район был измождён нищетой и болезнями. Нынешний предводитель всего-навсего боролся за лучшие условия для своей расы, пусть и просчитался, выбрав в союзницы Лерну Флейм. А теперь ставки выросли, и пути назад у Комиандра нет. В этой войне он и его племя будут стоять до конца.       Корнелия могла понять осторожность и расчётливость Эристена Левита — обыкновенный малодушный управленец, всего-то желавший хорошо устроиться; ничем не примечательный, но до недавнего времени не причинявший вреда. Вряд ли он захочет участвовать в борьбе двух смертоносных сил, однако выбора ему не предоставят.       Наконец, она смогла понять и то, что Виттериумы и Аквеоны — всего лишь плоды заведённого однажды порядка. Не дурные люди и не хорошие. Лишь сила, с которой стоит считаться. Та же плоть и кровь, что у всех — отличает их только данная в наследство власть, которой нужно распорядиться с умом. Разумеется, им следовало быть осторожным и думать наперед.       Среди недругов оставался последний. Его Корнелия понять не могла.       У каждого из предыдущих имелся мотив или нечто ценное. Ответственность ощущали даже те, кого давно принимали за бессердечных чудовищ. Все, кроме него.       Руэлло Миллит — так последний десяток лет Даль называла Тэнуэля Мелизиума. Сладкоречивый меценат, выведший в свет множество талантов — в музыке и живописи, поэзии и прозе. Его любили, считали интересным собеседником и тонким ценителем искусства, а когда-то — даже родоначальником некоторых модных веяний. Щедрость и добродушие Руэлло демонстрировал охотно и будто походя, как человек, ничем по-настоящему не обременённый. Господин Руэлло оставался красив вопреки закону старения, движения его были уверенны и гибки. О нет, возраст его не сковывал. Все его недруги признавали: он окутывает обаянием, даже когда ненавистен.       Вся его жизнь казалась бесконечным праздником. В молодости он был избалован жокейской славой, богатством и успехом у женщин, убеждённый, что любая прихоть будет сходить ему с рук. Даже нарушение закона. Однако Ее Величество Амелия отличалась редкой принципиальностью: от тюремного заключения Тэнуэля не спасло ни имя, ни заступничество влиятельных друзей. Обида господина Мелизиума на королевскую династию была очевидна — чего не скажешь об его участии в восстании. Тэнуэля оно как будто бы обошло стороной. Никаких доказательств его сговора с Тандемом, никаких компрометирующих писем. Дочь, что управляла имением в годы его заключения, также не запятнала свою репутацию.       А может, она просто унесла свои тайны в могилу.       С ночи восстания прошло полтора десятка лет. У Руэлло не было ни прежнего имени, ни наследницы, но всё ещё имелись немалые средства, природное чутьё и невероятное обаяние. Всё шло своим чередом, почти так же, как в лихой молодости. Однако теперь роскоши и развлечений ему было мало.       Ведь дочь не просто умерла — её убил Белый Василиск. Чудовище, сотворенное королевой Амелией.       «Что может быть более понятным, чем месть за своё дитя?» — с горькой ухмылкой вопрошал Уильям.       Однако Корнелия не находила покоя. Мотивы Руэлло в самом деле просты: за смерть своей дочери он желал смерти всем дочерям Амелии. Пока остальными руководила выгода, им руководила давняя непрощенная обида. Что же тогда доводило ненависть Корнелии до мучительного желания задать ему еще парочку вопросов? Схватить за плечи и потрясти в надежде вытряхнуть из него правду, которую она, быть может, еще не знает? Будто он таил в себе что-то еще. Больше, чем желание мести.       По сравнению с остальными недругами Руэлло казался фигурой мелкой и почти безвредной... Никто попросту не верил, что он может быть опасен. Никто, кроме Корнелии.       В отличие от великих семейств, Руэлло искренне верил, что прогресс перевернет мир, опрокинув его, наконец, на ноги. Однако воплотиться столь смелая идея могла исключительно под властью принцессы, чью жизнь он хотел отнять. Один его интерес противоречил другому. Руэлло не мог отказаться от мести ради представлений о прекрасном будущем, но и отбросить мечтания из-за мести тоже не желал. Делать было нечего, и потому приходилось кланяться в ноги попеременно Металлику и великим семействам. Они не верили ему, он не верил им, и однако никто не спешил разрывать столь приятную дружбу.       Руэлло нравились красивые наряды, женщины и идеи. Казалось, каждый штрих на полотне его жизни должен быть проведен с безупречным чувством вкуса, а иначе, в самом деле, даже победа над злейшим врагом не доставит ему должного удовольствия. В своем наслаждении красотой Руэлло мог подождать с местью. Пусть Корнелия оставит взятые из другого, неизведанного ими мира чертежи, пусть упрочнит положение гильдии изобретателей и перевернет мир прогрессом. Её жизнь не пройдёт впустую. Сначала она избавит людей от угрозы ракшасов, затем уничтожит проклятье их мира под названием «дар». Люди с такой силой не могут жить долго, ведь сила очень скоро их раздавит. Яркий светоч выведет людей из темных дебрей, а затем сгорит. Это ли не красиво?       «Не знаю, кем была та дама, что чуть не прирезала тебя в ресторане, — думала Корнелия, — и все-таки жаль, что ей не удалось задеть артерию».       Однако Руэлло ни в коем случае не стал бы умирать смертью, лишенной изящества.       Золотая вышивка на жилетах, увенчанные перстнями пальцы, красиво уложенные черные волосы — не умея создавать произведения искусства, он решил стать искусством сам. Оттачивал великолепие каждого своего жеста, как актер, у которого не осталось ничего, кроме роли.       А может, никогда ничего и не было?       Месть королевскому роду казалась лишь идеей, средством от скуки. Тэнуэль Мелизиум устаивал пьяные дебоши прямо в доме, не заботясь о маленькой дочери. Он никогда не знал, где она, кормил ли ее кто-либо и приходят ли к ней учителя.       Теперь же он хочет воздать за её смерть.       Бесконечная скука порождала одну идею за другой. Это привносило в его жизнь азарт, как тот, которым Руэлло упивался в молодости, будучи жокеем. Однако скачки его больше не прельщали. Идея опасных игрищ сменилась идеей куда более благородной. Подступающая старость заставила Руэлло подобрать двух мальчишек с фермы и обласкать, сделав своими названными сыновьями.       Подопечные-поэты. Корнелия их знала — чудаки и, скорее всего, абсолютно невинные. Руэлло оплатил им занятия в Академии и познакомил с самыми влиятельными людьми, обучил манерам, привил вкус к живописи, музыке и литературе, иногда дурачился вместе с ними и позволял любую прихоть. Иначе говоря, делал все, чего не удостоилась при жизни его родная дочь. Он мог видеть в этом искупление — до появления новой идеи, разумеется.       Или до возвращения старой, засевшей особенно глубоко.       «Хорошо же тебе жилось до нашего с Видией возвращения, а? Годы и годы ты жил, не тяготясь надобностью отомстить принцессам, которые, как ты думал, мертвы без твоих стараний. Ты был счастлив, окружил себя молодыми талантами — алмазами, которым бережно и кропотливо придавал огранку; из жестокого паяца сделался благодетелем, выбрав спокойное существование с невинными развлечениями, в тихих молитвах уже простил себя за дочь… Но мы явились и все испортили. Ты вновь учуял запах крови, забыв, что играешь в травоядного.       Подопечные-поэты тебя не спасут. Хорошо, если кто-то спасет их самих. Рядом с тобой будут гибнуть все, надеясь на твои помощь и участие. Лишь в последние секунды они поймут, что ты не хочешь пачкать о них, окровавленных, руки.       Впрочем, это не помешает тебе проливать над ними горькие слезы. Ведь ты умеешь занять самое удобное положение из возможных — переменчивое.       Это легко, когда у тебя нет ничего, кроме треклятых идей.       Ответственность не тяготит твою грудь; ты позволяешь себе отбросить её сразу же, едва она перестанет быть тебе удобной. Несправедливость не причиняет тебе страданий, потому что ты легко вершишь собственный суд. А если обстоятельства все-таки окажутся сильнее, ты быстро сменишь свои взгляды и убедишь себя, будто ничего против не имел.       Вот только человеческий стержень не должен быть гибким, ничтожная ты душонка. Даже самый твердый из стержней имеет в своей сердцевине уязвимость. Что-то живое, хрупкое… ранимое. Если стержень гнется во все стороны, то и уязвимости там нет.       Даже Уильяма Металлика ты можешь подкупить беззаботной улыбкой и дружеской беседой. Ты хорошо играешь, но ты пуст, а на пустоту можно примерить что угодно. Ты просто тень, призрак, тебе настолько безразличны люди и даже ты сам, что ожидать от тебя можно чего угодно. И никто, никто этого в тебе не видит. Это я и ненавижу».       Корнелия подняла глаза на окошко под потолком. Она все еще сидела в кресле, а члены гильдии все еще обедали. Фира рассказывала им, как пробралась в библиотеку своего имения и искала скрытый от глаз свиток. Столовая то и дело взрывалась хохотом. Слышались вопросы Тима — казалось, за последние полчаса он произнес больше слов, чем за все время работы в гильдии.       — А-ах! — Резь в животе еще раз напомнила о голоде, но Корнелия опять надавила на солнечное сплетение. Лучше переждать, пока они отобедают, и доесть что-нибудь из оставшегося, тоже в одиночестве. Людей с нее достаточно. Она больше не могла выслушивать жалобы. Неделя выдалась непростой. Как и месяц… впрочем, она не помнила, чтобы ей было по-настоящему легко.       Механизм, который она называла своим сердцем, на самом деле давно сбоил. Шестеренки заедали и терлись друг о друга, высекая снопы искр, винтики выскакивали и разлетались во все стороны. Каждое утро она обещала себе держаться и быть сильной. Каждый вечер, перед сном, вышедшие из строя детали приходилось собирать по новой.       Сто двадцать ударов в минуту. Или больше.       А может, она и была светочем, который должен вывести людей из темных дебрей, отдать на это последние силы и сгореть? Героиней, которая обязана пожертвовать собой, чтобы спасти других? Лишь бы никто не тревожился? Не впадал в слепую истерику? Может, она и рождена для того, чтобы послужить на пользу каждому?       Она вспомнила Питера, на чьих коленях засыпала быстрее, чем на подушке в своей комнате. Вспомнила цветущую вишню, лепестки которой покрывали сейчас мостовые. Белую бабочку.       Гомон обедающих заглушил ее рыдания. Согнувшуюся пополам фигуру не заметили из-за перегородки из непрозрачного стекла; сквозь него все выглядело так, будто принцесса Корнелия наклонилась зашнуровать ботинок.       Боль мешалась с ненавистью, превращая слезы в кислоту.       Корнелия могла отказаться от борьбы, но не видела для себя иного смысла в жизни. Она крепко усвоила, что выживание всегда дается ей вопреки и только непомерной тяжестью ее усилий.       Уйти? Вернуться на Иерсию, если не к тетке, так хоть куда угодно — заложит фамильное золото да драгоценные камни, и за деньги беспокоиться не придется. Никто не станет её там искать. Что мешает?..       Питер? Нет, не ответ. Она решила остаться задолго до того, как они сошлись.       Тогда почему? Почему? Почему?       Самым большим недругом была для себя она сама. Она могла спасти себя, а вместо этого предала, швырнула в клетку со зверьми.       А что, если — азарт?       Что, если… идея?       Ей стало тошно. Запустив пальцы в волосы, Корнелия схватила их, чуть не выдрав клочья. Будь перед ней зеркало, она расцарапало бы себе лицо. Она не знала, как выбраться. Не знала, как спастись от самой себя. Казалось, еще мгновение, и она вскочит с криком.       За спиной раздались странные звуки.       Корнелия скосила глаза: одна из девушек-ученых выпорхнула из столовой и стала показывать куда-то пальцем. Туда посмотрели и остальные — сорвались каждый со своего стула и понеслись к выходу из отсека, едва не устроив давку.       — Что это? — послышался один голос.       — Какая-то бурда, честное слово, — ответил ему другой.       Корнелия не хотела даже знать.       Она не голодна, неудачные опыты — не её забота, у неё было всего полчаса одиночества и всего минута, чтобы поплакать.       — Разберитесь там, — сухо бросила она, не желая оборачиваться.       Кто-то вскрикнул. Пространство наполнилось растерянными возгласами, шепотками, вопросами.       Корнелия стиснула челюсти до боли.       — Ну? — Оборачиваться не хотелось: лицо опухло. Что бы там они там ни увидели, это вряд ли катастрофа. А тратить свое внимание на другое она не желала. В самом деле, она даже не ученый, чтобы им указывать.       Боятся ли они ее? Не стоит. Она не трудится встать именно для того, чтобы они справились, не боясь ее недовольства. Так им должно быть спокойнее…       Но это как будто не помогало.       Возгласы превратились в громкий, почти панический гул.       — В чем дело? — Корнелия лениво поднялась с кресла. — Нужно новое оборудование? Что ж, закажем; главное, что…       И наконец подняла глаза.       Видят Высшие, больше всего на свете она хотела ухватить для себя полчаса одиночества. «Свет укажет путь» — гласил девиз королевской династии, и негоже тушить маяк, когда столько людей бредет сквозь тьму. Бояться и плакать можно только наедине с собой.       А пока на маяк устремлены взгляды, у неё нет выхода.       — Это входило в побочные эффекты? — Корнелия медленно обернулась на Кейрела.       — Нет… — он побледнел. — Нигде подобного не описывалось в трудах. Даже приблизительно похожего.       — Я тоже не встречал подобного, — подал голос Тим.       В месте, где находилась пробирка с частицами крови Клэль, произошло нечто такое, что ни один из ученых не мог описать. Это было за гранью их понимания — за гранью их самых невероятных теорий. И потому это сумело их напугать.       После завершения опыта Кейрел оставил частицы крови в колбе, чтобы пронаблюдать за их поведением. В первые полчаса ожидаемой реакции не последовало, и ученый предположил, что её не будет и впредь. Резонно, ведь частицы других даров проявляли себя мгновенно. Ни частицы Колд с их стремлением все заморозить, ни сверхподвижные частицы Скелерейт не заставляли ждать себя даже секунду. Кейрел наблюдал за колбой полчаса и, не увидев изменений, отошел на обед.       Частицы самого безобидного дара и впрямь тихо ютились в колбе… прежде, чем та начала менять форму. Стекло небольшой емкости расплавилось, подобно воску, и в районе дна появилась брешь. Тогда один из ученых заметил это и позвал остальных. На глазах у десятка людей частицы дара глины высыпались на стол. Спустя несколько мгновений полированная металлическая поверхность стала растекаться вслед за колбой. Могло показаться, будто ее, как и стекло, долго держали над огнем, но никакого огня рядом не было. Тогда что же?..       За происходящим наблюдало несколько десятков настороженных глаз. Кто-то из ученых подступал ближе, кто-то, прикованный страхом, не мог сдвинуться с места. Бумаги на столе, металлические перья и другие колбы — вся материя, которой касались выпавшие из колбы частицы, обращалась в вязкую субстанцию густого синего цвета. Частицы растворились в этой жиже, дав ей захватить не только поверхность стола, но и ножки. Металл терял свой блеск и свою плотность. Теперь тонкие прутья, бывшие некогда ножками стола, переливались разными оттенками синего и гнуться, будто расплавленные.             Субстанция понемногу меняла цвет; в ней появлялось все больше оттенков фиолетового.       — Какие есть предположения? — Корнелия посмотрела на Тима.       — Слишком сильная реакция для глины; дар низшего ранга не имеет такой мощи. Да и… глины здесь нет. Может, из-за какой-то ошибки вместо Клэль в образце оказался другой дар… Но какой? Это не похоже ни на один известный. Даже на ваш, Ваше Высочество. Если это все еще материя, стоит взять на изучение, — Тим приблизился к месту, где минуту назад были колба и стол. Сине-фиолетовые отблески играли на его лице. Захваченный азартом, он уже не напоминал прежнего робкого молчуна.       — Нет! — Корнелия встала между ним и субстанцией. — Неизвестно, что это за дрянь. Пока оно задело только стекло и металл; мы не знаем, что оно сделает с нашим телом. Лучше не касаться.       — Что же нам остаётся? — возразил Тим спокойно — будто то был не вопрос. — Пока не приблизимся, не разгадаем суть.       — Пока не приблизитесь, будете целы! — рявкнула она, оттащив его за воротник. — Я оставила вас здесь не для того, чтобы убить!       Стол почти полностью обратился в тягучее сине-сиреневое нечто.       «Нельзя, чтобы оно достигло пола», — пронеслось у Корнелии в голове.       Не показав ни страха, ни растерянности, она громко объявила:       — Всем сохранять спокойствие и слушать мои указания. Элана, — обратилась она к женщине из своей охраны, — беги в участок за подмогой. Пусть пришлют самые сильные дары и лучших заклинателей. Разыщи Роберта Беллами, где бы он не был. Эссиль, Раннел — открывайте запасные выходы и уводите людей. Никакой давки.       Корнелия позволила остаться только напарникам, ответственным за опыт. Кто-то не хотел отходить, захваченный исследовательским азартом; у кого-то достало благоразумия пойти к выходу без сопротивления.       — Оно ещё продолжает своё действие! Перебросилось на пол!       — Что оно сделает с плитами?       — Насколько это опасно?       — Как это… как это остановить?       Корнелия не могла ответить ни на один из этих вопросов. Набрав в грудь воздуха, она подошла к колбе и медленно стянула перчатки.       — Тим предложил взять часть этой субстанции. Но её возьму я. Прежде, чем исследовать, ее надо хотя бы укротить. Какова будет реакция вещества на мой дар, я предсказать не могу, так что вам лучше не стоять поблизости.       Корнелия сжала руки в кулаки. Вызов дара был сродни тяжелому рывку. Чем могущественнее дар, тем сильнее ощущалось покалывание в груди, на несколько секунд лишавшее дыхания. Магия вырывалась наружу через боль — будто нарочно, чтобы удержать человеческую ненасытность.       Природа не могла предусмотреть, что по-настоящему ненасытным не страшна боль.       Вены в обеих руках зажглись изнутри. Спустя мгновение свет захватил каждый мельчайший сосуд, и ладони превратились в ослепительно-белую смертоносную поверхность.       — Расступитесь.       Занеся ладонь над сине-фиолетовым мерцанием, Корнелия окунула ее внутрь клейкой массы. Если удастся повредить ее разрушением, это задержит распространение. А может, удастся уничтожить вещество подчистую, без остатка.       Корнелия крепко сжала кулак и стала ждать. Кипящая внутри нее кровь источала дар около минуты. Силы уходили, заставляя мускулы во всем теле ныть.       Субстанция даже не шелохнулась.       Кулак снова сжался, и Корнелия выдернула руку. Вязкое сине-фиолетовое вещество, которое она сумела зачерпнуть, блестело и липло, как ком грязи. Почти как глина, только полупрозрачная и… непобедимая.       — Мой дар не может повлиять на это вещество, — коротко бросила Корнелия, стараясь не выдать себя голосом.       Что дальше? Зачем она зачерпнула этот вязкий комок? Неужели понадеялась, что расправиться с ним будет легче? Она опять сжала руку в кулак и вызвала дар, но он опять оказался бессилен.       В голове у Корнелии возникла мысль, вызвавшая мимолетную улыбку. Она обернулась на Кейрела, Тима и еще нескольких ученых из их отдела, не желавших покидать лабораторию, и заговорила:       — Что ж, не вся материя разрушается с одинаковой скоростью. Возможно, на эту субстанцию нужно потратить больше времени и усилий.       На тренировках Корнелия пробовала разрушать разные виды древесины и металлов. Она не врала: повредить прочный металлический сплав тяжелее, чем клочок бумаги. Она лишь не упомянула, что для повреждения сплава ей хватало пары крепких ударов. С мерцающим веществом она боролась целую минуту и не смогла даже поколебать его.       — С этим комочком я задействую всю свою мощь, — продолжала Корнелия громко, оглядывая оставшихся ученых. — Не хочу пугать вас этим зрелищем. Я лишь прошу вас, господа, подумать о своей безопасности и довериться охране. Тим, открой-ка дверь в убежище.       Никакой мощи она не имела, а хваленый Белый Василиск не был дрессированным ручным зверьком, чтобы соткаться из воздуха по первому велению. Однако насмешливый голос и расслабленный вид Ее Высочества сумели обмануть. Чем убедительнее она врала, тем больше зверела. Только так можно не струсить, только так — понять, что отступать некуда.       Из тонких светящихся нитей Корнелия создала небольшую сетку, совсем как ту, в которую дамы убирают волосы. Субстанция, начавшая отливать розоватым оттенком, оказалась покрыта ею.       — Постой! Лучше дождись подмоги с сильными дарами. Тебе нельзя рисковать, — послышался голос Фиры.       «А ты шутница, моя милая. Её Высочество рискует каждый день, просто сегодня это стало для вас очевидно».       — Дверь! — рявкнула Корнелия и сорвалась с места до того, как Фира успела её схватить. Тим с усилием распахнул тяжелую железную дверь и отошел в сторону.       — Куда ты собралась? Что значит «убежище»? — звенел голос Фиры.       — Ещё глубже под землю. — Руки тряслись, будто Корнелия пыталась удержать наполненную кипятком чашу. — Зданий над местностью нет, в чрезвычайном случае людям ничего не навредит.       «Если только…»       Она с тревогой взглянула на нечто, находящееся у неё в руках. Дар королей, разрушавший материю, истощавший другие дары, должен был удержать субстанцию в мелкой сетке.       Но вместо этого субстанция начала медленно захватывать нити. Её сотканные из света нити. То, что разрушало любую материю.       Корнелия подняла глаза на черневший перед ней дверной проем. Люди не должны увидеть охвативший её ужас.       — Что с остальными колбами? — спросила она деловито. — Проверьте шкафы. С другими образцами не произошло ничего подобного?       — Ничего больше, — ответил Кейрел.       — Тогда выводите остальных и ждите подмогу. Я спущусь туда одна, пусть кто-нибудь из охраны сторожит двери в убежище. Пусть подмога с Робертом Беллами спустятся сразу ко мне.       Корнелия кинулась к двери и быстро спустилась по ступеням во мглу. Лаборатория находилась на «нулевом» этаже — то, куда шла она, было настоящим подземельем. Вместо выбеленных стен — грубая каменная кладка. Одна небольшая комната, в которую еще не занесли ни ламп, ни мебели.       — Что ты такое? — прошептала Корнелия, глядя на нити. Зажженные руки и сетка освещали ей путь на крутой лестнице, но сейчас медленно тухли и они.       Боль в мускулах стала сильнее.       — Что же ты такое…       Своими глазами Корнелия видела, как Кейрел достал образец с подписью «Клэль». Накануне она договорилась с ним о том, что приведет Фиру Левит и на ее глазах он впервые опробует самый слабый из даров. Опыт занимательный и при этом совершенно невинный. Прогноз был наилучшим; Кейрел, Тим и другие ученые в их отделе обещали полную инертность частиц. Самое большее, чего можно ожидать — выделения глины в небольших количествах.       Корнелия выругалась. Провалиться ей прямо сейчас, если этот ужас — и правда дар глины.       Немыслимо.       Такого совершенно точно не могло быть.       Не дар. Не химическая реакция. Не бред ее воспаленного от измождения рассудка и даже не ночной кошмар.       Ярко-розовый оттенок вещества стал отливать красным — Корнелия могла разглядеть изменение цвета, пока ее руки еще могли освещать что-то в темноте. Вглядевшись, она различила еще кое-что помимо переливов.       Субстанция состояла из мельчайших узоров. Корнелия опустилась на колени и сощурилась, разглядев бесчисленные закорючки, черточки и дужки… Она пыталась вспомнить, что Тим и Кейрел говорили о составе частиц — однако они всего-навсего строили гипотезы. Дар Колд чуть не обморозил им конечности. Дар Скелерейт Тиму едва удалось «поймать» в собственный цилиндр — лишь заключенные в стекло, частицы не доставляли проблем. Бедняги надеялись изучить состав частиц на самом безобидном даре — Клэль…       Световые нити полностью растворились, слившись с субстанцией. В чернильной темноте убежища Корнелия видела лишь собственные зажженные ладони и клейкую массу на них. Легкая щекотка в ладонях навела на мысль: теперь субстанция начала захватывать кожу.       Корнелия слишком устала даже для того, чтобы испугаться. Позвать кого-нибудь? Тим, Кейрел или Фира окажутся еще более беспомощными, чем она. Подмога, и та не спасет. Как вообще можно этому противостоять, если бессилен даже ее дар? Разве что Роберт с его Божественным Исцелением останется невредим. А что дальше? Если вещество не остановится в алчном желании уподобить всю материю самой себе?       Последние силы покидали Корнелию вместе с даром. Голова тяжелела, спина сгибалась, но объятый пламенем гнева и решимости рассудок велел в сотый раз превозмочь. Корнелия ругала себя рьяно и ожесточённо, лишь бы заставить ноги наконец разогнуться.       Субстанция полностью захватила ладони и предплечья.       Корнелия стала царапать свои руки — и не почувствовала боли. Она била кулаком стены, ударяла локти, чтобы отреагировал нерв. Тщетно.       Свет полностью иссяк. Еще немного, и субстанция захватит мышцы и кости. Плоть станет такой же вязкой, как стекло колбы и металлический стол. Корнелия с ужасом представляла, как вещество поглотит ее тело, а следом и каменный пол под ногами; затем стены, лестницу, предметы в лаборатории, других людей… вряд ли эту дрянь удовлетворит одна лишь принцесса Корнелия.       Чтобы второй раз за день — невероятная слабость! — не разразиться рыданиями, Корнелия отдалась глупым, бессмысленным мечтам.       «Вот бы это оказался просто кошмар…»       «Расскажу Питу, вместе над этим посмеемся».       Над тем, как неведомая дрянь поглощала все, подобно заразе, а Ее Высочество Корнелия не смогла это остановить. Над тем, как до последнего вздоха она надеялась, что вот-вот проснется в обыкновенном мире и, распахнув глаза, увидит лишь украшенный лепниной потолок.       Как это все было бы забавно!       «Не может все пойти крахом так глупо. Нет, нет… Придет подмога. Что-нибудь придумает. Или я всего-навсего проснусь. Точно, точно проснусь».       В детстве, когда она зажмуривала глаза и сильно давила на них ладонями, в непроглядной черноте начинали пестреть бледные узоры. Кружки, квадраты, зигзаги, волны, треугольники, порой и вовсе что-то бесформенное. Рваные, словно перемешанные друг с другом лоскутки, разноцветные и очень мелкие, они быстро сменяли друг друга.       Это же Корнелия увидела перед собой сейчас. Только в этот раз глаза были открыты.       Да и узоры имели знакомые формы. Закорючки, не то запятые, не то черточки. Казалось, что узор, из которого состояла субстанция, теперь заполнил все пространство вокруг, разлился глубоким бордовым цветом с кроваво-красными всполохами. Корнелия перестала ощущать под собой каменный пол; будто и внизу, и вверху — со всех сторон — пестрели одни только узоры. «Галлюцинации, — почти вздохнула она. — Неужели добралось до мозга?»       Среди сотен тысяч закорючек и черточек образовался небольшой темный сгусток. Он увеличивался на ее глазах, уплотнялся до тех пор, пока масса не начала приобретать очертания человеческой фигуры.       Из слепяще-белого скопления узоров проступили штрихи одежды, черт лица и прически. Корнелия смотрела, не двигаясь. Ее посетило предчувствие, граничащее с уверенностью. Через секунду она уже знала, кто стоит напротив, будто ожидала или… сама его призвала.       Будто недавний гнев вытек кровью из её сердца и придал субстанции форму.       Когда Корнелия увидела господина Руэлло, то не задалась вопросом, видение это или явь. Она разогнулась со зловещей лёгкостью в теле, наконец-то победившем боль.       Ее руки снова обтягивала обыкновенная кожа; в венах снова текла кровь с ее даром.       Черточки и закорючки перемигивались. Вокруг пестрело и рябело, и кое-где силуэт Руэлло сливался с вездесущим рябым узором. Бордовый. Красный. Черный. Это не было явью или обыкновенным кошмаром. Бред обезумевшего ума — да, это был он.       Вид недруга внушал Корнелии злобное едкое веселье. Игра? Она поиграет. Не помня об ответственности, не помня даже о страхе за жизнь. Ничто не имело значения рядом с этим искрящим весельем. Корнелия наконец познала то, чем пугали ее с детства, говоря о помешательстве некоторых членов династии. Что ж, теперь она тоже помешалась.       Пусть так. Зато у нее наконец-то появились силы.       Она стала разглядывать двойника Руэлло, уродливый плод своего воображения. Коренастая фигура, безупречная осанка и гордо вскинутая голова. Насыщенно-розовый жилет отливал лиловым оттенком. Поверх жилета — темно-зеленый, расшитый золотыми нитями пиджак. И это люди называли отменным вкусом? Цвета шутов, а не меценатов. А еще этот щеголь не мог бы обойтись без роскошного шейного платка, нежно-зеленого с тончайшей золотой каймой. Он пытался шагать, опираясь на свою излюбленную трость, но все в нем — и фигура, и черты лица — расплывалось, будто подернутое водной рябью. Неестественно большой рот ширился в подобии смеха. Вдруг ядовито-зеленая радужка одного глаза лопнула, как пузырь, и потекла по его лицу.       Корнелия ощутила новый приступ веселья. Она хотела, чтобы господин Руэлло полопался весь, как один огромный гнойник.       Узоры закружились, словно подхваченные ветерком. Образ Руэлло вспыхивал, разлетался на куски и в следующую секунду возникал заново. Уродливый, слепяще-яркий, захлебывающийся от смеха, он продолжал идти ей навстречу, выставляя перед собой черную трость, будто третью ногу.        Она налетела на Руэлло до того, как он успел ее настигнуть; свалила его с ног и сдавила руками шею. Уродливый двойник упал, даже не покривившись от боли — только смотрел на Корнелию во все глаза и улыбался.       — Придушу тебя!.. Кишки выпущу, — шипела она.       Вены в ее руках снова зажглись, и руки испустили ослепительный свет.       Яркий наряд Руэлло по-прежнему бил в глаза, широкая улыбка ослепляла и приводила в ярость. Корнелия посмотрела на глаз, вытекший ядовито-зеленой жижей. Ей вдруг показалось, что через эту жижу просвечивает субстанция. Руэлло словно был изображением, часть которого соскоблили. Приглядевшись к сквозной «дыре» прямо на его лице, Корнелия замерла.       То, из чего соткался двойник Руэлло, оказалось не просто узором. Десятки и сотни мелких черточек и дужек сложились в древнее наречие. В одно слово.       «Гнев».       «Гнев» собирался в многочисленные повторения себя самого, тянулся строками и преломлялся, как в калейдоскопе. Сколько Корнелия ни вглядывалась, она видела одно слово. Вся ненависть, все доводящее до тошноты отчаянье, бывшее в ней, сплелось в этот образ.       Спустя секунду Руэлло схватил ее за локоть. Корнелия дернулась, но хватка оказалась удивительно крепкой. Она хотела лягнуть Руэлло ногой, как вдруг к ней пришла идея. Корнелия посмотрела на узоры, сложившиеся в слово «гнев», и решила рискнуть.       — Чтобы отбиться, мне нужно… оружие.       Корнелия вспомнила про нож, который она держала в футляре во внутреннем кармане куртки.       Спустя долю секунды такой же нож возник у Корнелии в руке, соткавшись из узоров. Пока черточки и дужки складывались в древнее наречие, Корнелия смогла различить слово «нож»...       Она ухватилась за костяную рукоять до того, как нож успел бы упасть, и посмотрела на Руэлло. Улыбка у того жутко кривилась, а лицо растекалось, превращаясь в жуткую гримасу. Корнелия снова перевела взгляд на нож. В отличие от жуткого двойника господина Миллита, он не казался галлюцинацией. Твердый, с четкими очертаниями, не имевший ни единой бреши.       Она провела лезвием по крепкой мясистой руке Руэлло. Конечность разорвалась на две части, словно кусок ткани на лоскуты. Вместо крови во все стороны разлетелись десятки черточек и дужек.       Корнелия перевела взгляд на собственную ладонь и решила полоснуть по ней.       «Если это иллюзия, нож меня не поранит. Но если да…»       Боль заставила вздрогнуть — острая заточка ранила глубже, чем Корнелия могла ожидать. Кожа разошлась под сталью, и едва видная красная полоса превратилась в кровавую дорожку.       С самого начала Корнелия догадывалась, что сама призвала видения. Теперь она в этом убедилась. Прошла секунда раздумий — большего ей не требовалось. Корнелия разлепила засохшие губы и произнесла на грубом древнем наречии всего одно слово.       «Подчиняйся».       Потом растянула губы в подобии улыбки и добавила к произнесенному уже слову еще несколько.       «Не знаю, что ты такое, но лучше поскорее исчезни, ублюдочное ты дерьмо. Верни все, как было».       Затем нашла в себе силы на рывок и поднялась на ноги.       Когда она обрела равновесие, то поняла, что под ногами у нее по-прежнему каменный пол, а с обеих сторон — стены. Корнелия даже призвала свет в руке, чтобы убедиться — субстанция полностью исчезла. Ни Руэлло, ни рябящих узоров, ни ножа. Только пара крошечных осколков стекла… Колба, еще час назад бывшая целой.       — Она спустилась сюда, — раздался голос Фиры.       — Ваше Высочество! Ваше Высочество, вы здесь?       Шаги десятка человек. Встревоженные голоса. Легкий рыжий отблеск на стене из дверного проема, а спустя секунду — ударивший в глаза свет. Отряд полиции.       Все-таки это была явь.       — Нелл! — продолжал звенеть голос Фиры. — Отзовись, если можешь! Наверху субстанции больше нет. Ты все уничтожила?..       Несколько масляных ламп проплыло мимо Корнелии в темноте, смутно очерчивая лица пришедшей подмоги. Не успела Корнелия обернуться, как Фира вцепилась в ее плечи.       — Зрачки обычные… — сказала она, пытаясь разглядеть их в тусклом освещении. — Пульс учащенный. Нелл, ты с нами? Ты слышишь меня?       Пальцы Фиры заливал приятный желто-оранжевый свет.       Их взгляды встретились: Фира смотрела недоуменно, Корнелия — устало.       — Фира, ты так и не надела перчатки. Сколько можно повторять…

***

      В лаборатории царил хаос. Корнелия могла насчитать два с половиной десятка полицейских, почти всех ученых, которых удалось вывести ее личной охране; кто-то даже спустился сюда из ресторана. Тут же, будто из воздуха, возникли журналисты. За последние полчаса Ее Высочество услышала около сотни вопросов. Неподалеку от нее Тим и Кейрел пытались объяснить что-то полицейским. За ними можно было разглядеть то, что осталось после исчезновения субстанции: потерявший форму металлический стол и куча битого стекла. Тим подобрал с пола один из осколков, рассказывая, как стеклянная колба изменилась до неузнаваемости. Кейрел косился то на полицейских, то на принцессу, боясь, что понесет ответственность за любую царапину на ее теле.       Подумав о царапинах, Корнелия мельком взглянула на перебинтованную левую ладонь.       Рана от ножа не исчезла.       Порез Корнелия объяснила тем, что сжала в руке осколки стекла. Патрульные слишком волновались за сохранность Ее Высочества, чтобы задаться вопросом, как пара крошечных осколков могла оставить на ее ладони такой длинный и глубокий след.       Воистину, сегодня покровительница прогресса получила желанную сенсацию.       Произошедшее можно было бы легко принять за сон или, на худой конец, за галлюцинацию, но царапина во всю ладонь напоминала о себе болью. Корнелия не знала, стоило ли непременно обзывать субстанцию «дерьмом», чтобы та подчинилась, и все-таки ей стал ясен простой принцип. Прочность материи и сила дара отступали перед самым естественным свойством личности — свойством чего-то желать. Субстанцией от начала и до конца правила… воля. Вещество, что выстояло перед сильнейшим даром — неужели оно слушалось обыкновенных приказов? Сначала воссоздало осязаемый предмет, сумевший ранить, а затем и вовсе исчезло?       Корнелия отошла в безлюдный угол. Вопросы подождут — ведь ответы на них не должны сеять панику. Может, Тим и Кейрел смогли бы объяснить что-нибудь, расскажи она им, что произошло на самом деле? Корнелия вспомнила, как субстанция раз за разом покорялась ее воле, и поняла, что не может полагаться на проницательность ученых. Находка казалась ей слишком жуткой. Если эта «послушная» субстанция попадет не в те руки…       Перед тем, как доверить кому-нибудь правду, Корнелия решила разобраться сама.       Узоры субстанции складывались в слова на древнем языке — единственном языке, которому подчинялись заклинания. Искусство заклинательства требовало долгих лет тренировок; далеко не все воины достигали в нем успехов. Мало в совершенстве владеть древним языком: нужно воспитать в себе поистине незыблемую твердость духа, посвятить свое существование строгому уставу в закрытом ордене и отречься от земных благ. Только человек, полностью подчинивший себе свои желания, может подчинить магию. Намерение заклинателя должно быть всепоглощающим, концентрированным — лишь тогда древний язык откликнется на зов.       Однако субстанция, явившая себя сегодня, подчинялась мгновенно. Корнелия создала нож, оставивший на ее коже порез, а затем велела вернуть все, как было.       Самый слабовольный человек сопротивлялся бы приказам дольше, чем это вещество.       Как так? Корнелия пыталась уничтожить субстанцию самым могущественным из даров. Страшнейшим из всех существующих, частицей силы самих Высших… И что же? Зря потратила силы. Но чем дар хуже приказа? Разве намерение уничтожить вещество не было красноречивее любых слов?       Впрочем, Корнелия быстро нашла ответ. Дар пытался уничтожить субстанцию. Но когда Корнелия стояла над Руэлло с ножом в руке, то приказала субстанции «вернуть все, как было». И та послушалась. Вещество не исчезло: оно вновь стало обыкновенной, привычной материей. Из ножа и образа недруга превратилось в пару осколков тонкого стекла.       Как видно, уничтожиться оно просто не могло. Лишь менять форму.       Корнелия провела ладонью по потному лбу. Кто-то продолжал задавать ей вопросы; не понимая, что делает, она отмахивалась и искала более укромные места, бродя по отсекам.       Нарастающий в груди страх заставлял ее строить все новые и новые предположения. Если субстанция исполнила каждое ее веление, могла ли она по приказу превратиться в любой предмет? Или жидкость? Сделать все, что могут делать искусные, опытные заклинатели, но легче и быстрее?       Нет. Она могла даже больше.       Почему на пике отчаянья Корнелии явился образ Руэлло? Если субстанция хотела ее разозлить, у нее получилось. Но что, если сама Корнелия злилась, борясь за жизнь? Никакая надежда не даст столько сил, сколько способен дать гнев. И гнев нашел свою заветную цель. Слово соткалось, как нити в плетение, в образ самого ненавистного из врагов и… спасло. Будто субстанция знала, что могло придать Корнелии сил. Она вовсе не губила. Только ждала повеления.       Выходило, что субстанция — и есть магия в чистом виде.       «Сверхдар, — вдруг пришло Корнелии на ум. — Дар, который может стать чем угодно».       Деревом, металлом, иллюзией, плотью и кровью, порывом ветра, ядовитым зельем или исцеляющим нектаром.       Абсолютное всевластие.       Корнелия легко, едва заметно усмехнулась.       «Главное — никому не рассказывать и просто творить справедливость».       Она усмехнулась снова, на этот раз — громче.       «И будем жить в мире мечты. Моей…»       Из глотки вырвался болезненный, лающий смех.       «Ладно, просто признай, что ты проголодалась».       — Мясной пирог еще остался? — спросила Корнелия у нагнавших ее журналистов и полицейских. Одна из ученых тотчас скользнула в столовую и принесла тарелку с куском пирога. Взяв его голой рукой и вонзив зубы в тесто, Корнелия не стала садиться. Трапезничать можно и походя. Пирог наверняка имел прекрасный вкус, наверняка еще не успел остыть; как бы то ни было, она ничего не различала. Еды требовал желудок; она же ощущала, будто насильно заталкивает себе что-то в рот и заставляет челюсти жевать.       Корнелия подошла к месту, где еще час назад находилась колба с обманчиво-безобидными частицами крови.       — К счастью, вещество довольно безобидное, — бросила она. — Однако выглядит слишком… эффектно, чтобы оставить его без внимания. Я уничтожила всего один комок, но оставшееся вещество кануло в небытие следом. Результат эксперимента вышел неожиданный, так что мы непременно продолжим изучать эту субстанцию.       Журналисты принялись записывать ее слова. Она уверенно улыбалась и смотрела на груду стекла и металла так, будто субстанция не пыталась поглотить ее час тому назад.       Безобидное вещество… Ее ложь разоблачат ровно в тот момент, когда ученые приступят к исследованию. Если ее догадки о «всевластии» сверхдара подтвердятся, Корнелия убедит ученых в необходимости держать исследование в секрете. Найдет им отдельное помещение, будет контролировать эксперимент лично, сделает что угодно, лишь бы никто не соблазнился идеей исполнить парочку своих заветных желаний…       Она посмотрела на напарников, ответственных за эксперимент.       «А ведь они могли влиять на вещество так же, как я… могли иметь какое-то сильное намерение, которое поспорило бы с моим. Но они растерялись. Тим, может, и смог бы разглядеть мелкие узоры, не запрети я ему подходить близко к этой дряни. Он как ребенок, одновременно пугливый и бесстрашный. Он мог бы догадаться, но меня он испугался больше, чем непредсказуемого опыта. И правильно. Пусть боится».       Оставался последний вопрос.       — Кейрел, это точно была кровь Клэлей?       Казалось, его вот-вот стошнит от волнения.       — Да, Ваше Высочество. Взята из магического ведомства по вашему указу, состав не менялся. Опыты над этим образцом не проводились.       — Не осталось ли еще запасов? Может, дело в человеке, которому она принадлежит?       Кейрел мог бы стереть пот со лба, но его ладони были такими же потными. Наконец он схватился за полу халата и промокнул ею лицо.       — Запасы есть, но кровь может принадлежать уже другим обладателям дара Клэль. Однако есть вероятность, что это свойство дара в целом. Можно продолжить изучение на других запасах и проверить мою гипотезу.       Корнелия коротко кивнула.       — Только с изучением придется немного подождать: нужно заменить ваш стол и достать еще десяток колб вместо тех, что разбились сегодня. Лаборатория будет временно закрыта.       Так у нее получится оттянуть время. За несколько дней Корнелия поразмыслит о том, какие меры предосторожности нужно принять.       Поистине жуткая находка.       Какой предел возможностей у этой субстанции? Есть ли у ее мощи какие-то ограничения? Или условия? Невозможно сказать наверняка, пока не столкнешься с ней снова…       Если исследования продолжатся, о свойствах сверхдара узнают другие люди — пусть и всего несколько ученых. Но что дальше? Сперва люди, конечно, испугаются этой силы. Затем последуют робкие, осторожные шаги. Все начнется с малых, почти невинных желаний. Спустя время желания покрупнее будут оправдываться благородными стремлениями. Наконец безнаказанность и всесилие вскружат людям голову.       Взывать к ответственности бессмысленно. Уповать на совесть и вовсе глупо.       Можно просто-напросто запретить дальнейшие исследования. Но тогда ученые потребуют от нее объяснений и, не дождавшись их, начнут проводить эксперименты тайно. Кейрел, Тим и еще несколько человек из их отдела могут изъять частицы самостоятельно. Так они и поступят, продолжив исследования втайне от нее: достанут образец крови Клэль и проведут уже известные процедуры в каком-нибудь ветхом подвале.       Если субстанция появится снова, эксперимент полностью выйдет из-под контроля.       Неужели, будь все проклято, ей нужно избавиться от всех, кто это видел? Или устранить хотя бы напарников, выставив их смерть за несчастный случай во время эксперимента? Разработки прекратятся, субстанция будет объявлена смертельным ядом — несогласных не найдется.       Пока ужас еще не обдал холодом грудь, пока фигуры ученых не померкли в глазах, став бесцветными призраками — будущими трупами, в голове у Корнелии пронеслась мысль. Возможно, не менее бессердечная, чем мысль об убийстве.       «Внезапные смерти вызовут вопросы. Люди с большим рвением потянутся к тайне и однажды нащупают разгадку. Убивать нет смысла».       Так рассудил бы человек, ставший железным — так рассудил бы хладнокровный, расчетливый Уильям Металлик.       Так впервые рассудила она.       Пока задача не была решена, Корнелия не имела времени корить себя за жестокость. Она искупается в крови, но решит то, что по-хорошему решить невозможно. И пусть ее душа будет сотню раз проклята, как душа всякого, кто познал бремя власти. Величайшая тайна магии уже вырвалась в мир. Настанет катастрофа — и Корнелия боялась, что не успеет придумать ничего по-настоящему действенного, чтобы это остановить.       На ее плечах в ту минуту лежал весь мир. И ни одна душа, кроме нее, об этом не знала.       Корнелия зашла в узкое пространство между шкафом и стеной и ссутулилась, обхватив себя руками. Если люди увидят ее слезы, то сразу что-нибудь заподозрят, додумают и распустят слухи, а не плакать у нее не получалось. Капли одна за другой катились по щекам. Даже злость не помогала их остановить. Ее Высочество наверняка заметят журналисты, обступят, затем их растолкают полицейские и тоже обступят. Полицейские обеспечат ей допрос, журналисты — самые смелые домыслы на первых страницах газет.       Если бы сверхдар мог остановить слезы…       Власть, которой она обладала сейчас, тяготила. Власть, которой наделял сверхдар, могла бы освободить.       Почему, поняв тайну субстанции, она тотчас решила от нее избавиться? Почему не стала думать, как можно применить силу, которая сама идет навстречу, помогает и подчиняется? Соблазн потеряться во всесилии велик, но она не успела даже очароваться. Непреодолимая сила привычки заставила Корнелию подумать о последствиях и прекратить «эксперимент». Вновь опустить стопы на землю и взять все под контроль.       А может, всевластие неспособно прельстить того, кто сполна познал ответственность. Власть никогда не дарит свободу действий; умный правитель понимает, что власть лишь надевает кандалы.       Но все это — до тех пор, пока речь идет об обыкновенной, человеческой власти…       … так тяжелый металл кандалов мог обратиться в узоры и стечь по ногам вязкой, переливающейся всеми цветами субстанцией. И тысяча черточек и дужек сложатся в слово «свобода».       Несбыточная мечта лежала у самых ее ног, как вдруг что-то из самой глубины души закричало, оглушая изнутри единственно верным ответом.       Сверхдар остановит ее слезы, избавит ее от страха за свою безопасность. Сверхдар сделает все.       А еще…       … сверхдар напоминал ей кое о чем. О доме Каролины. О криках, кровавых царапинах на лице Видии и осколках битой посуды. Напоминал сестру, что не ест второй день и безумно посмеивается, указывая пальцем в пустоту; тетю, которая второй день не выходит из комнаты, лежа в постели.       Медленное тление разума и воли.       Океан хаоса, который в конце концов пожрет любого, кто в него окунется.       «Пусть видят слезы, — решила Корнелия. — Заподозрят неладное… что ж, я что-нибудь придумаю. Запугаю. Умру. Убью. Ученые будут бояться даже думать о том, чтобы применить субстанцию. Проклятая штука... Мы изучим ее, но лишь затем, чтобы обезвредить. Пока я жива, ни одна душа этой дрянью не воспользуется. Ничья прихоть не будет удовлетворена. Даже моя. Особенно — моя».       Она пообещала себе, что расскажет обо всем Уильяму. Расскажет Питу. Роберту. Они ее поддержат, они же, — если выдержка все-таки подведет, — ее остановят. Корнелия хорошо знала ум и трезвомыслие Уильяма Металлика, мудрость Роберта… и лучше всех знала Пита, который был сущим ее отражением. Ей страстно захотелось, чтобы они стояли рядом с ней сейчас и слышали ее мысли.       Тут Корнелия вспомнила, что вызывала Роберта. Он выслушает, разделит это страшное бремя, однако здесь сновали полицейские, журналисты, даже врачи. Все, кроме него.       — Ваше Высочество! — окликнул ее кто-то.       Она вздрогнула, — почти понадеялась — затем выдохнула и зашагала навстречу прибывшим патрульным.       — Ваше Высочество, вы целы? Ракшаса схватили совсем близко! — воскликнул один молодой человек.       — Ракшаса… — повторила она отупело.       — Почти подошел к ресторану, — подтвердил другой. — Господин Беллами ловит еще нескольких в другом районе, поэтому не смог прийти. Прямо-таки массовые поимки ракшасов! Впервые такое видим.       — Каждый посетитель сдает кровь, чтобы подтвердить свою личность по дару, — ответила она монотонным от усталости голосом. — Ни одна душа не вошла бы ресторан без проверки, чего уж говорить о ракш…       Прошла секунда.       — Массовые поимки… — пробормотала она, словно очнувшись. — Господин Беллами ловит кого-то еще в другом районе? С чего вдруг… они решили себя обнаружить?       — Самим бы знать! — воскликнула женщина-полицейский. — Подозреваем ловушку, но доказательств пока нет.       Шум прибывших патрульных затмевал собой все голоса в лаборатории и наконец приковал всеобщее внимание.       — Вычислили шестерых, — продолжала женщина. — Это только из тех, что подтверждены. Человеческий облик начал то меняться, то и вовсе сползать с них. По словам свидетелей, ракшасов колотило, как в ознобе. Один даже пополам согнулся. Сдались почти без сопротивления, во время допроса несли какой-то бессвязный бред.       Корнелия вздрогнула.       — Когда это началось?       — Около часа дня, может, половина первого.       Она покосилась в сторону стеклянных осколков и остатков стола.       — Что еще с ними происходило? Какие-то симптомы? — спросила Корнелия задумчиво.       — У всех резко поднялась температура и начались галлюцинации.       Корнелия уверенно кивнула; так могла бы кивнуть учительница, услышавшая от ученика правильный ответ.       Около двух часов тому назад Кейрел вывел частицы дара из крови, и те превратились в субстанцию. Примерно в это же время ракшасы один за другим начали обнаруживать себя…       Корнелия подозвала Кейрела.       — Идите в ведомство даров и узнайте, чью кровь мы взяли для опытов. Они ведут отчеты и записывают имена. Надеюсь, этот человек еще жив. Если нет — спросите, есть ли у него дети или другие близкие родственники. Кровь ракшасов хранится в особом отделе, вряд ли ее могли бы спутать с какой-то другой… Если этот человек действительно Клэль, мне нужна его родословная.       Несколько мгновений спустя Кейрел уже протискивался к выходу сквозь толпу.       Проводив его взглядом, Корнелия поняла, что снова осталась наедине с сенсацией. За сегодня — уже со второй. Ракшасы считались особой расой, несмотря на сходство с людьми. Более выносливые, более плодовитые; их ранения заживают быстрее, чем у людей, а тела более устойчивы к ядам. Связь серой расы со сверхдаром может быть самая прямая. Что она за собой скрывает?       Что бы то ни было, пока это… неважно. Прямо сейчас, в эту минуту, эта связь играет против самих ракшасов. Неужели эксперимент, который Корнелия хотела проклинать, оказался полезным?..       Ее снова прошиб ужас. Не успела она пообещать себе, что больше не прикоснется к сверхдару, как новые открытия опять перевернули все верх дном. В повторном эксперименте теперь появится острая необходимость. Люди уже догадались о связи двух сенсаций и теперь потребуют сделать все, лишь бы полностью зачистить Даль от диверсантов. Вместо крови Клэлей возьмут ракшасовую, субстанция возродится, и еще несколько ракшасов разоблачат себя. Только на этот раз ученые и полиция будут работать сообща.       Патрульные приняли сегодняшнее везение за ловушку. За коварную западню, которая обойдется им слишком дорого. Они не ошиблись. Средство для разоблачения ракшасов может оказаться в сто крат опаснее самих ракшасов.       Корнелия начала дрожать.       «Хватит. Хватит! — зарычала она на саму себя. — Уйми свои страхи, на это нет времени. Что-нибудь обязательно придумаешь. Выхода… нет».       Она вскинула голову и в очередной раз обратилась в металл. Так артист преображается перед выходом на сцену, оставляя за кулисами слабость и страх. По ту сторону занавеса он одинок, но на сцене его поддержит сама толпа.       Корнелия оглядела себя. Вместо платья на ней был запачканный комбинезон, однако она знала, что по-настоящему людей очаровывает не обернутый вокруг тела кусок ткани.       — Что-то душно, — пожаловалась Корнелия вслух, расстегнув пуговицу на рубашке. Открытые ключицы — достаточно скромно, чтобы не казаться вульгарной, но достаточно изящно, чтобы привлечь внимание.       Поманив пальцем журналиста, она защебетала:       — Послание для прессы, ну же, собирайтесь. Арлин, как дела? Я тебя помню! А ты… о, прости, твое имя я забыла. Но знаешь, у тебя очень милая рыжая шевелюра! Подходите побыстрее, нужно разнести новость по всей Дали. Сенсация только для первых страниц!       Журналисты обступили ее со всех сторон. Корнелия преобразилась так быстро, что даже самые верткие из них, заметившие дрожь и слабость Ее Высочества, теперь сомневались, было ли это на самом деле. Очарованные ее широкой улыбкой, они приготовились ловить каждое слово, что она обронит.       — Это наконец свершилось: семена прогресса дают первые всходы! — объявила Корнелия, торжественно вскинув руки. — Несколько месяцев десятки талантливых смельчаков трудились в этой лаборатории на благо общества. И сегодня, всего каких-то пару часов назад, мы добились того, что еще вчера казалось немыслимым. Шесть разносчиков яда, шесть серокожих перевертышей были вычислены и обезврежены. Как мы знаем, яд — их последнее оружие и надежда. Совсем скоро ракшасы лишатся возможности ходить под людскими личинами и причинять вред невинным жителям. Еще немного, и люди смогут выходить на улицы без страха. И это, будьте уверены, лишь начало!       Несколько молодых патрульных не сумели сдержать радостные возгласы. Ученые где-то в отдалении начали выкрикивать «Ура!». Наконец послышались рукоплескания, захлестнувшие всю лабораторию. Люди и впрямь дождались чуда. Корнелия оглядывалась вокруг себя с довольной улыбкой.       «Пара дней ликования. А потом настанет хаос».       — Да здравствует Ее Высочество! — слышались голоса из всех уголков лаборатории.       «Да помогут нам Высшие… если их власть, конечно, еще чего-нибудь стоит».       Полиции она поручила оцепить место, где проводился эксперимент. Несколько дней ученым будет строго запрещено пересекать огороженную черту, да и в лабораторию им пока лучше не заходить.       Один за другим выходили журналисты, полицейские, члены гильдии. Среди толпы мелькнула Фира. Наверняка она хотела подойти ближе, приобнять и похлопать по плечу. Две давние подруги встретились глазами, и чуткость одной натолкнулась на каменный холод другой. Фира быстро поняла немой приказ; робко помахав на прощание, она скрылась за дверями.       Будь у леди Левит гордость, она бы обиделась. А раз гордости не было, Фира просто боязливо слушалась. Воспитывалась она розгами и о наказаниях за провинности узнала задолго до того, как впервые прочла воинский устав. Без сомнений, теперь она будет повиноваться беспрекословно, слепо, как затравленный зверек.       Уж лучше бы Фира просто обиделась.       Корнелия с охраной вышла вслед за всеми. Мгла давила на плечи; каждая новая ступень винтовой лестницы казалась пыткой. В один миг Корнелию занесло в сторону — не будь позади охраны, она упала бы навзничь.       Когда Ее Высочество поднялась в ресторан, посетителей почти не осталось. Кто-то устроился в глубине зала, кто-то любовался закатом, сидя возле окна. Официанты сновали из угла в угол с подносами грязной посуды. Разгулявшийся днем ветер поутих — устал, как ярко-розовое солнце, клонившееся к закату.       Выходить Корнелии не хотелось. Люди разбредались по домам, однако ее день на этом не заканчивался. Вместо сна предстояла срочная встреча с господином Металликом. Она боялась, что Уильям бросит ей в лицо слова, которые она знает и так. Она могла сотню раз пообещать уладить дело со «сверхдаром» еще до того, как наступят последствия. И все же легче выполнять невозможное, когда не чувствуешь вины.       Корнелия больше ни о чем не думала. Зачем-то она делала слишком маленькие шаги, чтобы споткнуться; зачем-то оборачивалась вокруг, ничего не видя, улыбалась, ничего не понимая. Задев чью-то недопитую кружку, опрокинула ее и ошпарилась. Боль, исказившая лица официанток, кольнула ее сильнее собственной.       — Ваше Высочество, наконец-то! — Кто-то из посетителей подошел к ней и, оставив секунду на нерешительность, аккуратно взял ее за плечи. — Мы услышали, что полицейские скопились возле вашего излюбленного ресторана. Винный магазин моего товарища находится неподалеку. Я решил зайти сюда, разведать у охраны, что же все-таки произошло…       Спешно отвернувшись, Корнелия уже не чувствовала сил вновь посмотреть прямо. Странное ощущение удушья сковало ее дыхание, будто змея обвила горло и накрепко стиснула.       — Ваше Высочество, что с вами?       Настоящий Руэлло Миллит вовсе не походил на змею. Голос он имел не раскатистый, но до нежности тихий; вместо яркого жилета с богато расшитым воротником Корнелия увидела на нем темно-серый сюртук с крошечным розовым бутоном на лацкане.       Руэлло всматривался в нее, подмечая каждый ее жест, от движения пальцем до взмаха ресниц, и наконец сказал:       — Я чуть было не пригласил вас на стаканчик пунша, а потом вспомнил, что вы стоите в своем же заведении и можете заказать его в любую минуту. Или… — он тотчас остановил официантку. — Дайте Ее Высочеству пунша или любой напиток, который она любит. У нее такой разбитый вид, что я намерен немного за ней поухаживать; надеюсь, — обратился он к Корнелии, — вы мне позволите.       Одной рукой Руэлло держал трость, другой отодвинул стул, давая принцессе присесть.       — По слухам, из-за происшествия в вашей лаборатории ракшасы обнаружили себя. Неужели и правда такой триумф? — Корнелия, оглядывая его сверху вниз, кивнула. — Ваша дерзость заслуживает благоговейного трепета!       Она опустилась на стул медленно, и даже сидя прилагала усилия, чтобы не покачнуться. Руэлло заметил ее усталость и чуть было не протянул руку, думая, что Ее Высочество падает. Прошла еще одна секунда, и он с виноватым выражением отвел глаза.       — Вопросы… и впрямь, вы их сегодня наслушались. Не нужно ничего говорить, если вам опротивели разговоры. Молчите — я тоже замолчу.       Она усмехнулась против воли.       Сесть напротив нее Руэлло уже не решался. Вместо этого он попросил официантку о вине с пряностями и принялся расхаживать по заведению, убранство которого ему однажды описали как «отвратительное». Рыжеватое дерево, грубоватые столы и тяжелые стулья — и впрямь, ресторан бы себе такого не позволил. И все же для таверны тут слишком много… души. Очаровательного дурачества. Ниши в стенах располагались беспорядочно, мелкие и крупные, то на уровне глаз, то под самым потолком; однако было бы трудно представить их по-другому. Повсюду вспыхивал красный цвет: то узоры на занавесях, то маки из стекляруса вместо живых цветов, то вязанные ягоды рябины. Этот хаос натурально смеялся над аристократическим снобизмом, не уступая ему в изяществе. Сумасбродное зрелище, отметил про себя Руэлло, но не отвратительное. Стиль мог не нравиться, и все-таки он здесь был.       Подойдя к стене, Руэлло стал рассматривать акварели; затем едва удержался, чтобы не потрогать вырезанные из дерева фигурки. Его улыбка могла бы соврать, но его задумчивость говорила правду — он недоумевал, о каких дарованиях еще не знал. Он не стал первооткрывателем! Упустил из виду людей, которых мог взять под крыло! В самом деле, будто принцесса Корнелия тоже была меценатом и овладела несколькими талантами до того, как ими успел овладеть он.       Руэлло обернулся на нее, и лицо его приняло тревожное выражение.       — Прошу прощения, что нарушаю молчание, Ваше Высочество… — он посмотрел на ее руки. — Но вы без перчаток.       Корнелия словно очнулась от морока и вздрогнула. Послушно кивнув, она залезла в сумку.       — Забыла… совсем забыла, — устало, ломко засмеялась она.       Руэлло подался к Корнелии и подхватил ее прежде, чем она снова завалилась набок. Первую перчатку Корнелия едва натянула на перебинтованную ладонь; вторая соскользнула с ее колен и упала.       — Знаете, сегодня я увидел бабочку, — сказал Руэлло, нагнувшись за изделием из грубой кожи. — Странно для ранней весны. Она была так прелестна, что, будь я мальчишкой, тотчас погнался бы за ней.       — А я погналась… — пробормотала Нелли. — Сегодня утром.       — Это она, плутовка, так вас извела?.. — Руэлло улыбнулся. — А теперь постарайтесь разогнуть пальцы, Ваше Высочество.       И стал аккуратно натягивать перчатку ей на правую руку.       Охранники подошли вплотную, чтобы перехватить перчатку. Руэлло послушно остановился: не сразу он вспомнил, что королевская особа неприкосновенна. Все ждали жеста Ее Высочества. Несколько мгновений она смотрела на Руэлло, затем протянула ему руку.       — Бедная бабочка, — продолжал он. — Вы гонялись за ней с сачком?       — Собиралась одолеть ее голыми руками.       — А она, как видно, одолела вас хрупкими крылышками.       Едва Руэлло успел надеть вторую перчатку, как Корнелия отняла руки.       — Для чего вы за мной ухаживаете? У меня есть охрана и официанты.       Руэлло покачал головой, тихо смеясь.       — Мои собственные перчатки хорошенько осмотрели еще на входе. Пришлось уверять охрану, что Принцесса нужна нам живая… Не ненавидьте меня, Ваше Высочество. Конечно, мы оба знаем, кто мы друг для друга; и все же ваш подлец-недруг слишком устал, чтобы строить козни.       — Ничего: вы выспитесь, и завтра силы появятся вновь.       — Вы ко мне несправедливы. Разве я виноват, что я счастлив? — с искренним недоумением спросил Руэлло, решившись сесть напротив нее. — А вот вам нужна помощь; жаль только, что вы не привыкли ее просить. Простите, что сказал это вслух, — тут добавил он. — Вы держитесь настолько хорошо, что даже охрана поспевает к вам не сразу.       — Как же успели вы? — Корнелия поднесла к губам только что поданный пунш.       — Кажется, мой запоздалый родительский инстинкт объял не только названных сыновей. Учишься чувствовать опасность кожей и видеть затылком. И уже неважно, кто тебе родной, а кто нет!       Руэлло подали вино с пряностями. Пригубив бокал, он вздохнул неожиданно тяжело. Что-то заставило его продолжить:       — Да, натуральный родительский инстинкт… мои мальчики делают меня сентиментальным. Неродные, но кому какое дело! Я открыл им дорогу в искусство и обучил всему, чему смог, однако они обучили меня большему. Одним лишь... нахождением рядом со мной. Иногда человеку достаточно просто быть — забавно, правда? Я люблю их обоих с головы до пят. Помню, как много лет назад эти сорванцы — будущие поэты! — закидывали мне солому за воротник и подсовывали гусениц в шляпу. Я храню в памяти каждую их меткую и остроумную мысль. Их неудачные рифмы я люблю не меньше, чем совершенно прекрасные, те, что начали получаться у них позже. Они поучают меня, воображая, будто знают о жизни больше моего — так я их слушаюсь; хотят отправить старые стихи в огонь, а я борюсь за каждый измаранный ими лист бумаги. Вот и все, Ваше Высочество. Я теперь другой человек… тюфяк! — рассмеялся Руэлло. — Восемнадцатилетний я осмеял бы себя нынешнего. Зато мне хорошо. Куда лучше, чем ему. Откуда бы надменному восемнадцатилетнему дурню знать, что бесконечная гонка выжимает из него все соки, а взамен не приносит даже толики удовольствия?!       Прошло несколько мгновений тишины.       — Вы сказали, что вы счастлив… — наконец заговорила Корнелия, — и устали строить козни. Настолько ли велико ваше счастье, что вы готовы отказаться от своей застарелой обиды на весь мой род?       Корнелия не знала, зачем спрашивает его об этом. Чтобы стереть улыбку? Прекратить этот спектакль? Напомнить, что Руэлло не может ощущать счастье, потому что и оно для него — лишь очередная идея?       Впрочем, вопрос не застал Руэлло врасплох. Он долго, пристально смотрел на нее, затем тихо заговорил:       — Вот то, что меня всегда в вас поражало… Вы могли бы спрятаться в другом мире после окончания войны, Ваше Высочество. Тот прекрасный мир, где вы выросли и где вам, может, стоило родиться… Освободили бы себя от многих забот — вполне достойная награда за вашу самоотверженность. Однако вместо этого вы намерены короноваться. Что же держит вас в Дали? Почему каждый новый день вы подвергаете свою жизнь риску, показываясь на людях? Если совесть не позволяет бросить людей в беде, вы могли бы отсидеться до конца войны под охраной да сдавать свою драгоценную кровь бойцам. Но потом… потом вы могли бы раствориться, будто вас никогда и не существовало. Уйти на покой со всеми вашими деньгами и жить счастливо. Вот и вся задача! Однако роли донора вам мало. Как и роли человека, убежавшего подальше от змеиной норы. Вы настоящий борец, стойкий, но слишком отчаянный. Вы и главенство великих семейств сумеете пошатнуть, если захотите — главное, чтобы мир не пошатнулся следом. Наши жизни будут объяты пламенем величайшего противостояния, и вы, наш светоч, сожжете в первую очередь себя. Мне… жаль вас.       Корнелия могла поклясться, что едва не выпустила кружку с пуншем из рук.       — Как же хочется поверить в вашу искренность, — ее рот кривился; она старательно отводила глаза. — Жаль, что у меня, скорее всего, не получится. Разве вам не нужен прогресс? Если я — светоч, то зачем вам оставаться в темноте из-за одного желания сберечь меня?       Руэлло вздохнул. Странная усталость сразила его тело, наполняя руки тяжестью. Он повернулся к Корнелии боком и вытянул затекшую ногу, как мог бы вытянуть ее в своей гостиной после долгой изнурительной дороги.       — После визита другу в винный магазин вынужден признать, что это не первый бокал вина за сегодня. Я и впрямь говорю много лишнего... К несчастью, вы мне симпатичны.       — Чем же?       Раздался звонкий красивый смех; Руэлло легко откинулся назад.       — Мы с вами не слишком-то близко друг друга знаем, однако все, что я о вас слышал, приводило меня в восторг. Вы не знаете меры и не видите оградительных черт; но у вас столько веры в себя, что вы выберетесь откуда угодно. Я редко встречаю людей с такой сильной жаждой жить. В том, что вы пробиваете стены лбом, виноваты скорее стены, имевшие глупость перед вами оказаться. Даже сейчас, изможденная и уставшая, вы пылаете и готовы выпустить когти при надобности. О, вы испробуете чашу жизни до дна. Есть шанс сбежать от опасности? Вы останетесь драться до конца. Нельзя спорить? Вы организуете бунт. Не во имя лучшего будущего, — о нет, наивные мечты вас не интересуют, — но из духа противоречия. Ради желания оставить за собой последнее слово. Если бы мне было суждено родиться женщиной, я был бы вами, Корнелия.       Она откинулась на спинку стула, словно кто-то толкнул ее в грудь.       — Не надо…       — Вы не виноваты. И я не виноват. Никто… Так выпьем же за прощение самих себя.       Он поднес свой бокал к ее кружке. Подумав секунду, она тихонько стукнула. Секунды шли одна за другой, а Корнелия не могла оторвать от Руэлло взгляда. Наконец у нее вырвалось тяжелое признание:       — Может, я ненавидела вас за беспечность, пока сама тащу на плечах весь мир?       — Мир может и осесть ненадолго. Не уверен, что ваши плечи отлиты из стали.       Слова о ненависти его не смутили. Руэлло отнесся к ним, как человек, способный заставить любого себя полюбить.       Через секунду он обернулся на картины и заговорил:       — Я обошел все от угла до угла. Прелестные акварели. Кто автор?       — Моя подруга, — Корнелия обернулась за на натюрморт. Мия написала его очень давно. Металлический кувшин и разломанные напополам гранаты — розовые, ало-розовые, как цвет ее щек когда-то давно, задолго до того, как ее захватила трупья бледность. Задолго до того, как Мия возненавидела кисть.       — Тогда я не могу рассчитывать на знакомство, — сказал Руэлло с улыбкой. — Этот талант принадлежит вам. А резные фигурки под ними — предположу, что это мужская рука, — ваш друг?       — Жених подруги.       — Вот как! Осторожность ее мазков и эти забавные, почти несуразные зверушки из дерева — и все это вместе!..       Корнелия перевела взгляд на игрушки Курта.       — Увы, больше не вместе.       — И почему я не удивлен!.. На самом деле, и то, и другое очаровательно. Лишь небольшой совет им обоим: ему бы не торопиться и как следует увлечься деталями, потрудиться над мелочами, аккуратно, бережно; а ей, напротив, осмелеть и брать более резкие мазки. Из всех материалов акварель — самая нежная… тем тверже должна быть рука художника.       — Это пойдет их творениям на пользу?..       — И не только творениям.       За окном мерно колыхалась ветка, отбрасывая тень на гардину. Заходящее солнце словно ненароком касалось небольших ниш, резных фигурок и ваз со сплетенными из красного стекляруса маками. Под оранжевыми лучами гранаты зажигались кроваво-красным, а плетеные маки начинали сверкать — столь густое слепящее сияние могло продолжаться лишь несколько минут, прежде чем солнце скроется полностью.       Корнелия не помнила, когда в последний раз она ощущала такое спокойствие, как в эти несколько минут.       Она неловко, почти дурашливо пыталась подобрать ложкой несколько крошечных шариков клюквы, оставшейся на дне кружки. Ягоды то и дело соскальзывали, и она начинала с начала. Наконец последняя клюква отправилась к ней в рот, а на дне осталась лишь трубочка корицы.       — Давно не было такой сонливости… Пунш у меня без хмельного, так что опьянеть я не могла. Вы меня отравили? — улыбнулась Корнелия.       — А как иначе?! — рассмеялся Руэлло.       Зачем-то она засмеялась следом.       — Одна радость: на том свете у меня наконец получится отдохнуть.       — Обещайте, что не будете туда спешить.       Она не хотела думать о том, почему именно здесь, рядом с этим человеком ей захотелось уснуть. Почему она забыла все, что раздирало ее душу… И почему вдруг засмеялась, откинула голову и стала рассматривать висящие на стенах акварели.       Розовые, сочные гранаты… В конце концов, главное, что Мия спасена. Антидот разработали до того, как стало бы слишком поздно. Главное ей сейчас — отлежаться хорошенько. Спустя время к мускулам вернется сила; а потом, быть может, Мия вновь возьмется за кисть… и щеки ее вновь будут такими же розовыми.       Корнелия сложила руки и опустила на них голову. Через минуту она тихо засопела.       Охрана за ее спиной переглядывалась.       — Я следил, в напиток ничего не добавляли, — мужчина из отряда Ее Высочества сказал это едва слышно, но Руэлло услышал и устало ухмыльнулся.       Голова у Корнелии едва заметно дергалась, будто во сне она с кем-то говорила. Руэлло глядел то на ее подрагивающие пальцы, то на окно с мерно колыхавшейся за ним веткой. Обшитые рыжим деревом стены заливали последние лучи заходящего солнца. Минута текла за минутой; полосы света истончались и бледнели, пока не исчезли совсем.       Сумерки уже успели объять Даль, когда в фойе послышались встревоженные голоса.       Руэлло прошел к выходу и увидел вновь прибывших полицейских. Казалось, очередная новость так взбудоражила их, что они забыли понизить тон.       — Ее Высочество выходила из ресторана?       — Кажется, она уснула, — отвечал охранник.       — Не вовремя. У нас плохие новости. Очень плохие.       — Это из-за того, что сегодня было в больнице?       — А что было в больнице? — вступился Руэлло, выйдя в фойе. — Поистине безумный день. Неужели что-то не так с антидотом?       Полицейские поняли, что у них появился случайный свидетель. Руэлло поспешил добавить:       — Если это нужно оставить в тайне, можете на меня рассчитывать. Люди без того напуганы, лишние поводы для паники им ни к чему.       Один из полицейских смерил его тяжелым взглядом. Он узнал в свидетеле их разговора мецената Руэлло, ведшего дружбу с главой Регентского совета. Поколебавшись секунду, он ответил:       — Да. Первые смерти. Говорят, один мужчина умер еще ночью. Час назад умерла женщина. Оба приняли антидот. Еще нескольких принявших антидот доставили в больницу, все в тяжелом состоянии. Прогнозы наихудшие.       — Что же это такое, — лицо Руэлло исказилось гримасой боли, — противоядие оказалось… пустышкой?       — Похоже, что так. Господин Металлик приказал поставить в известность только Ее Высочество. Мы рассчитываем на ваше молчание, господин Миллит. Людская паника антидот не изобретет.       — Да, да, разумеется…       Недели тяжелой работы ученых пошли насмарку, и Руэлло Миллиту выпала участь встретить эту страшную весть вместо Ее Высочества.       Он покосился на Корнелию, затем отвернулся от полицейских и, тяжело опираясь на трость, побрел к ней. Вдруг его шаг замер; следом замерла в воздухе трость.       Личная охрана и трое полицейских окружили ее в напряженном молчании и мимолетных переглядываниях. Охрана будто спрашивала у полиции, что им следует делать. Полиция спрашивала то же у охраны.       Казалось, принцессе снилось что-то приятное. Во сне она улыбалась.       — Вот-вот на ее плечи свалится еще один груз, — заговорил Руэлло. — Поверьте, она успеет поволноваться. А пока дайте ей немного поспать. ***       Фира решилась забрать от матери вещи только несколько дней спустя. Возле калитки ее ждал экипаж. Единственная служанка, работавшая в их доме долгие годы, укладывала вещи госпожи Левит — будущей главы великого дома. Фира по старой привычке помогала женщине разбирать одежду. Ее никак не покидало чувство вины перед матерью. Смущалась Фира даже от косых взглядов строгой служанки, точно та была с матерью заодно.       Вещей набралось всего на два небольших саквояжа. Несколько комбинезонов, форма и два платья, которые Фира не надевала несколько лет, обувь да ученические тетради из Академии.       Мать, стоя в проеме, молча наблюдала за сборами. Фира знала это спокойствие: чем ровнее ее лицо и осанка в первые мгновения, тем больнее будет удар. Фира могла сколько угодно ссылаться на волю принцессы Корнелии, но своей немотой Тереза корила за другое. Не было сомнений, что в глубине души Фира радовалась. Юная леди Левит теперь поселится в доме лорда-отца, в их роскошном родовом гнезде; с ними теперь огромное состояние и поддержка будущей королевы. А мать останется одна. Приемный сын умер, чудом вернувшийся муж подал на развод, и дочь уходит вместе с ним…       На улице было ветрено. Кучер помог Фире погрузить саквояжи, и перед тем, как сесть в экипаж, она обернулась. Стоявшая на крыльце мать так и не сказала ни слова. Молчала и служанка, нередко журившая ее вместо матери — разумеется, с позволения той.       — Мама, я…       — Я знаю, — начала Тереза сухо, затем добавила: — Счастливо обжиться на новом месте.       Вдруг Тереза посмотрела на дочь и поманила ее. Фира напряглась всем телом, ожидая уже знакомого удара.       Прошло несколько мгновений. Фира отошла от кучера достаточно далеко для того, чтобы он не смог бы услышать разговора. Тереза склонила голову набок и устремила взгляд вдаль. Наконец она вновь посмотрела на Фиру, словно удивившись ее присутствию, и заговорила ленно, с неохотой:       — Её Высочество оказала услугу себе, а не тебе. Вами с отцом управлять легче, чем Эристеном. Сама Корнелия до этого додумалась или действует по указке Металлика, я не знаю, но учится она быстро. Советовала бы и тебе учиться так же, но, боюсь, Корнелии ты нужна неучем.       Фира хотела бы закрыть уши, чтобы не слышать... даже если это было правдой.       — Я буду приезжать. Раз в неделю, или чаще.       — Мне будет вполне хорошо одной, — бросила Тереза, поправляя шаль на плечах. — А тебя следовало бы предупредить. Теперь ты в руках у расчетливой девицы, которая легко пустит твою жизнь в расход, если понадобится. Да, она всплакнет на твоей могилой, но рядом лежать не захочет. Товарищи из былых времен для нее ничего не значат — зато ты товарищам отдашь последнее. И Корнелия это знает.       — Правителю иногда приходится принимать тяжелые решения, — с трудом проговорила Фира, — но она не чудовище.       — Забудь о том, кем Корнелия была раньше. Скоро она станет королевой. Все, в чьих руках такая власть — либо хищники, либо безвольные куклы, либо мертвецы. И сдается мне, что твоя милая подруга выбрала быть хищницей.       — Зачем ты мне все это говоришь?! — вскинулась Фира.       Тереза опустила взгляд.       — Наследственность Даниэля… Тебя-то хищником не сделало даже Ополчение. В боях была, и все равно как дитя. А раз так, тебе остается быть самой преданной зверушкой, той, которую королева будет оберегать из выгоды. Возноси ей хвалу. Выполняй каждый ее наказ так, чтобы результаты превосходили ожидания, и лишь тогда ты станешь ей ценна. — Вдруг Тереза сощурилась. — Кстати… где ты была последние пару дней? Наслаждалась возвращением?       Фира, будто чем-то напуганная, отступила на шаг. Дернулись плечи, вздрогнули руки, словно она хотела прикрыться.       Тереза стояла в замешательстве. Она не могла даже предположить, отчего взгляд Фиры такой затравленный.       — Впрочем, не буду тебя задерживать. Возница заждался, иди.       Та кивнула и пошла к экипажу. Лицо ее посерело.       Следующие пару дней Тереза пыталась прогнать от себя мысли о последних мгновениях их разговора. Догадки в ее уме роились самые разные, однако она удержала себя в узде одним разумным доводом: чем бы ни занималась Фира, теперь это забота ее отца. Даниэль Левит едва ли будет волноваться за дочь так, как долгие годы волновалась она; а значит, Фира могла ощутить пьянящий вкус свободы. То, что ей шел двадцать первый год, не делало ее разум зрелым. В Фире так и не проснулось женское кокетство, на нее не обращали внимания юноши; как воин она не имела особых талантов и приносила бы мало пользы, если бы не дар. Их с Даниэлем дочь словно застряла где-то в далеких временах. Быть может, в тех, когда Даниэль поневоле их покинул.       Много лет назад, когда «овдовевшая» Тереза Ледель передавала власть Эристену, взамен за свой уход она попросила небольшой земельный надел и некоторую денежную сумму. На последнюю она выкупила швейную мануфактуру, которой управляла по сей день. Монотонная работа с бумагами долгие годы заменяла этой красивой миниатюрной женщине супружество, а теперь готовилась заменить и материнство. Тереза убедила себя, что так ей даже удобнее.       Когда к ней явился почтальон, она ждала ответа от поставщика хлопка. Однако над ушами раздался голос:       — Секретное послание, адресант попросил вскрывать только в одиночестве. — Почтальон изобразил скупой кивок и ушел.       Тереза раскрыла грубый бумажный конверт, внутри которого увидела еще один, совсем тонкий; печать была с королевским гербомв виде белой змеи. Сама Корнелия Стелспатиум. Сломав печать, Тереза вытащила небольшое, сложенное надвое письмо. Крупным почерком было выведено несколько абзацев.       «Приветствую вас, госпожа Тереза Ледель. Далеко не сразу я решила, писать мне это письмо или нет.       Антидот, который врачи выдавали всем отравленным, в том числе Фире, не действует. Уже есть первые смерти и несколько случаев резкого ухудшения состояния. Это секретная информация, и своим письмом я подставляю, в первую очередь, себя. И я, и господин Металлик приняли непростое решение удерживать причину смертей в тайне хотя бы в эти несколько дней, чтобы не вызывать панику. Газеты пока молчат, врачи не разглашают истинных причин.       Как товарищ и друг Фиры, я прошу: делайте все, чтобы ее душевное состояние не расшатывалось. Я сочувствую вашему разводу, однако сейчас стоит отдать последние силы на то, чтобы держать свои боль и горе при себе. Ограждайте Фиру от всего, что может отнять у неё покой. Проявите к ней столько любви и понимания, сколько сможете. Нервное напряжение часто провоцирует болезни — не цельтесь туда.       Господин Металлик послал отряд за ракшасовым антидотом, вышли еще вчера. Тандем ослаблен, по прогнозам антидот будет в Дали через три-четыре дня. Это лучший из прогнозов, но есть вероятности и похуже. Мы делаем все, что в наших силах, ну а вы с господином Даниэлем — будьте паиньками».