Обратная сторона медали. Книга вторая

      «И запомни: девчонка тебе не нужна. Флориана Стелспатиум тебе не нужна. Отсрочку до её возвращения в Даль ты себе обеспечил, людей успокоил. За это время сторонники династии приноровятся. Пусть в газетах печалятся о принцессах, а благодарные люди подносят к памятнику Амелии букеты — ты в это время будешь тихо делать своё дело. Докажи им, что миром правит ум, а не дары. Это всё, что от тебя надо».       Говоря эти слова ещё молодому Уильяму Металлику, господин Руэлло Миллит не знал одного: сёстры Флорианы, две старшие принцессы, были живы и сокрыты от посторонних глаз никем иным, как самим Уильямом.       Прошло полтора десятка лет, и теперь одна из принцесс сидела у него в кабинете, пытаясь собрать мозаику прошлого. Застыв неподвижно с чашкой чая в руке, Корнелия задумчиво склонила голову. Уильям рассказывал ей, как Руэлло впервые пришел прямо сюда, подойдя к этому же столу, оглядев те же латунные статуэтки на полках. А потом предложил сделку, на условия которой Уильям вынужденно согласился.        «Мстительный змей» — называл он Руэлло. Потомок древнего рода, на ссуды которого отстраивались больницы, магазины и лавки; обаятельный дипломат, примиривший враждовавшие после восстания семьи; наконец, человек, выкрикнувший «господин Металлик — наша надежда!» на собрании глав домов, проведённом спустя неделю после смерти королевы… Может, господин Миллит помогал Дали ради Дали, но Уильяму он помогал ради мести.       Мести всему королевскому роду.       И Уильяма Руэлло счел наилучшим из инструментов. Господину Металлику присущи дисциплина, волевой характер и нужная доля непримиримости. Переговоры с его угрюмой резкостью ему лучше не доверять, однако любовь к порядку делает его отличным управленцем. Чем не замена династии безумцев?       Уильяму тогда было всего двадцать шесть — он отменно вёл дела собственного имения, но едва ли знал, как навести порядок в королевстве, которое вот-вот уничтожат смута и кровная вражда. Сначала Уильям, стараясь не выдать себя, пообещал, что по возращению из Тандема принцесса Флориана будет отстранена от трона любым способом. Может, даже кровавым.       «По Дали ходят самозванки… ты уж разберись, Уилл. Пока твои недруги не успели убедить людей, что эти девицы из бастардова рода — в самом деле дочери королевы, ты можешь устранить их без лишнего шума», — написал ему однажды Руэлло.       Потом перед народом предстали две старшие принцессы.       А потом Руэлло узнал, что так и было задумано.       И, наконец, всего пару месяцев назад таинственная дама среднего возраста чуть не прирезала его в ресторане на глазах десятков посетителей. Беглянку до сих пор искали. Всё было проделано нагло и вызывающе, но до того ловко, что следователи сходились на мнении, будто преступница — ракшас и подослана Комиандром.       Однако Комиандра подозревали не все.       Руэлло было не привыкать сводить счета со строптивыми правителями. И совсем скоро «мстительный змей» заставит людей поверить, будто Уильям Металлик, Железная Рука Регентства, прельстился многолетней властью и раздумал делить её с наследницами престола.       Внезапная смерть кронпринцессы Виктории, обставленная как сущее самоубийство, Уильяму на руку также не играла.       Однако принцесса Корнелия была помолвлена с его сыном. Ловкий ход. Но и эту проблему можно решить, если подступиться к Корнелии с мыслью, что после рождения наследника-Стелспатиума её своеволие будет придушено обыкновенной подушкой на их с Питером брачном ложе.       Главное — представить каждое событие в нужном свете. Одних убедить в том, что юные Стелспатиумы безумны не меньше, чем их предки, других — в том, что у законных королей хотят отобрать власть.       А когда расколовшийся на две стороны народ захлебнётся кровью, мир людям принесёт кто-то такой же талантливый, как господин Металлик, но более послушный. В этот раз Руэлло обещал себе приглядываться внимательнее.       Решительно, Дали был нужен Тандем с его ракшасами. Без войны с внешним врагом война тотчас начнётся внутри.       — И всё же делать что-то нужно, — донёсся до Нелли голос Уильяма.       — Ага.       Чай остыл и теперь лишь неприятно скрёб горло. Нелли смотрела на чаинки пустым взглядом.       Сегодня они с господином Металликом сидели в его кабинете. Собрания Регентского совета раз за разом отменялись, лишь бы никто не выходил на улицы, подвергая себя опасности. То был благовидный повод, причина же звучала несколько иначе:       «Эти паникующие дурни и лицемеры без того извели мне нервы».       — Времени немного. Нужно понять, стоит ли рисковать и слать людей за противоядием, когда у нас есть собственное… действие которого ещё не подтвердилось. Лаура в письме утверждает, что они слишком истощены и внутренние беспорядки позволят нам обойтись с меньшими потерями.       — Ага… — донеслось ему в ответ.       Прошла секунда, прежде чем в голосе Уильяма Металлика зазвенел хвалёный металл:       — Я прошу участия и сосредоточенности, Корнелия. Будь добра спуститься на землю!       — Ну, ну, я от неё и не отрывалась! — она примирительно воздела руки и сейчас же осклабилась. — Только подпрыгнула немного. Учусь думать, как умные люди. Это отнимает много времени, я всё-таки ещё новичок.       — Тогда могу ли я спросить, о чём же Ваше Высочество думает?       О том, почему жизнь считается высшей ценностью, если время от времени покупается за десяток золотых змеев; о том, как ей, Корнелии Стелспатиум, быть после дурного примера сестры; о том, почему господин Металлик надеется на неё, когда и впрямь мог сотню раз захватить власть.       — О том, как бы в чайник долили кипятка.       — А может, о том, как проскользнуть с Питером на благотворительный концерт?       — Прекрасный чай. Тут есть лепестки розы, да?..       — Вчера я проезжал мимо лаборатории, где изготавливают противоядие, и видел, как Пит договаривается со сторожем, чтобы тот вышел в его смену. Вы с моим сыном друг друга стоите.       Наверное, многоуважаемый господин Металлик был бы снисходительнее, не стань он правителем. Люди судачили о временах, когда Железная Рука Регентства только и знал, что выращивать в своем саду елочки. О, этот добряк тоже пошёл бы на концерт вместо третьей смены подряд. У него достало бы сил их понять.       — А потом Питер оставил ему раствор с собственной кровью — этого вы, наверное, уже не увидели, — Нелли подалась вперёд и схватилась за чашку. — Сторожу не нужно будет править страной, и война для него однажды закончится — а мы с Питером останемся в ней навечно. Разве не нам придётся её вести, когда вы устанете окончательно?       Уже сейчас Уильям Металлик имел такой усталый вид, что Нелли поняла — ей не возражают.       После недолгих раздумий он пожал плечами, словно говоря себе: «пусть идут». Он отправил единственного сына в мясорубку; его невестка, которую он в лучшем мире звал бы дочерью, — наследная принцесса и нуждается не в отеческих объятьях, но в умении выживать в змеиной норе. Когда-то у неё была сестра, безумие которой научило Нелли крепко: за слабость монархов народ расплачивается кровью. И этой кровью Нелли обмазалась с ног до головы. Крови было слишком много — Видия во всех своих битвах столько не видела.       Уильяму нечего было возразить.       После недолгого молчания он откинулся на спинку кресла.       — Питер, к слову, тоже любит этот чай. Да, здесь есть лепестки розы.       Но Нелли больше не прикоснулась к чашке.       — Мы с Питом придём всего на пару часов, — наконец сказала она. — Он уговорил сторожа подменить его всего на два часа.       Ей вновь не возражали. Тем тяжелее было вставать из-за стула и идти к дверям.       Однако день лишь начинался. Сегодня Корнелии предстояло вершить правосудие в месте, где обстановка была накалена особенно. Как ни странно, не больница и даже не осада подземелий Тандема. Всего лишь имение Левит. Представление с дельтапланом показало людям, что они могут обходиться без дара воздуха. Дерзкая выходка Корнелии посягнула на могущество одного из четырех великих семейств – разумеется, гнев лорда Левита был лишь делом времени.       «Считай это своим официальным визитом, — сказал ей Уильям. — Иногда полезно видеть всё своими глазами».       С лордом Левитом несложно было разобраться, послав к нему людей. Но Уильям счел, что Корнелии нужно самой учуять запах крови. Пусть кровь не вгоняет её в отчаянье, как обычно, а пробуждает инстинкт хищника. Если окружен стаей волков, нельзя оставаться оленем.       В сущности, сегодня она не впервые проявит своеволие. И Железная Рука наказывал идти до конца, если уж она сделала первый шаг. Народ увидел изобретение и захочет большего. Она должна выполнить обещание, данное людям негласно. «Доволен ли я твоей дерзостью? Нет. Помогу ли я тебе воплощать её в дальнейшем? Я обязан. У недругов есть зубы. Но твои должны быть острее. Проиграешь им в наглости, и тебя уничтожат, а умирать тебе запрещено. Так побеждай. Выгрызай. Народ должен тебя любить, а наши благородные господа — бояться слишком сильно даже для того, чтобы ненавидеть».       Господин Металлик забыл добавить: «и не теряй при этом рассудка, ведь твой род, кажется, особенно к этому склонен».       О, в ней не должно быть безумного, бесконтрольного огня. Только холодный прочный металл. Она учится у Металлика-старшего, выйдет замуж за Металлика-младшего — в самом деле, металла в ней должно быть изрядно.       Коридоры закончились. Лакей едва приоткрыл ей дверь, а ветер уже ворвался внутрь. Обернувшись на охранников, стоявших у выхода, Корнелия велела следовать за ней к экипажу.       Небо было чистым. Нелли приготовилась спускаться по парадной лестнице, как вдруг увидела белую бабочку. Совершенно очаровательное создание, слишком раннее для ещё не дозревшей весны. Заморозки прошли не так давно, на деревьях только набухали почки. Как эта бабочка умудрилась появиться именно сейчас? И все же она не походила на видение; нет, она, вполне настоящая, порхала, не спеша садиться ни на лепнину, ни на карнизы; взмывала то вверх, почти до самой крыши, то опускалась вниз, и всё отдалялась от дома, будто желая долететь до фонтана.       Нелли зачем-то протянула к ней руку. Потом скосила глаза сначала на одного охранника, затем на второго, и вдруг метнулась вниз по лестнице следом за ней.       Бабочка довела её до самого фонтана возле кованых ворот. Вдруг Нелли разобрал неожиданно радостный смех от осознания, что сейчас ради этой бабочки она залезет куда угодно. В конце концов, окна кабинета Уильяма выходят на другую сторону, и он не станет сверлить её осуждающим взглядом.       Летом это был не просто фонтан, но настоящий пруд с десятком бронзовых статуй, длинный настолько, что его звали «водной аллеей». Однако лето ещё не наступило и фонтан был сух, так что Нелли спрыгнула в углубление. Бабочка беззаботно планировала то вверх, то вниз, будто не зная, куда податься; могла внезапно полететь к Нелли навстречу, чтобы через секунду взмыть вверх. В погоне за ней Нелли одолела почти весь фонтан. Позади остались бронзовые композиции из птиц, деревьев и играющих детей.       Бабочка приземлилась на макушку одной из статуй, чуть подрагивая крыльями. Нелли подошла вплотную.       — Интересно, у тебя уже появились сёстры? — Бабочка вновь дрогнула крыльями. — Не бойся, ловить не буду, — Нелли вздохнула. — Обычно мне приходится сидеть рядом с лордами и чиновниками и изображать из себя умного человека. Иногда они даже верят. Но ты теперь знаешь правду, поэтому давай ты сделаешь вид, что тебе вправду хочется со мной подурачиться?       Бабочка равнодушно тронулась с места и скрылась за статуей.       — Я тебе душу открываю, а ты!..       Несколько бронзовых дев с кувшинами возвышались над остальными скульптурами, знаменуя собой конец «водной аллеи». Бабочка устроившись на макушке одной из дев. Что ж, она недооценила свою непрошеную собеседницу. Нелли окинула взглядом постамент с витиеватым кованным узором. В зазоре между статуями можно уютно усесться, как раз поближе к бабочке. Нелли набрала в грудь воздуха для следующего рывка, тронулась с места…       … и растянулась по мощеному булыжниками дну.       — Достойно.       Уильям Металлик стоял у бортика, сверля её осуждающим взглядом.       Нелли не хотелось думать о том, как он здесь оказался. Впрочем, ему вряд ли понравилось несвойственное ей смирение, с которым она покинула его кабинет. Он хотел поставить точку в их разговоре.       — За что я зацепилась?       — За него, — и указал на статую.       Позади возвышался статный грозный воин, тоже носивший фамилию Металлик — не то легенда, не то давно минувшая явь. Капюшон её плаща зацепился за державшую меч бронзовую руку, Нелли потеряла равновесие и упала.       Поднявшись, она обернулась на воина, её остановившего. Взгляд её был полон враждебности и отчаянья, будто старый кусок бронзы стал причиной всех её бед.       От Уильяма это не укрылось. Видя её поникшие плечи, он сказал:       — Я до сих пор стригу елки. Иногда.       — А могли быть садоводом, как всегда хотели.       — Не стань я однажды Железной Рукой, то стал бы трупом. Он, — Уильям посмотрел на воина, — тоже не с мечом в руке родился. А не заставь его жизнь – охотился бы разве что на зверей, тащил бы туши домой да наслаждался отдыхом у семейного очага. Мы все выбрали бы что-то получше, если бы выбор и впрямь существовал.       Нелли не возражала. Она долго училась искусству держать язык за зубами. Училась цедить слова — а главное, цедить мысли. Что-то изменилось после наступления Тандема, после плача в кладовке о судьбах детей и собственного позволения вернуть к жизни опального Ричарда Беллами. С главой Регентского совета она больше не спорила — напротив, находила новые поводы согласиться. Она стала заканчивать за Уильяма фразы, высказывать догадки, которые он держал при себе, предлагала решения, вызывавшие у него одобрительные кивки. Утром она распивала с лордами чай, вечером кипятила шприцы в центральной больнице. Всё, чего ей потом хотелось, это бегать за бабочками.       — Отряд будет: риск считаю оправданным. Что же насчёт твоего настроя? Тебе предстоит важное дело.       Нелли отвела глаза. Она не могла смотреть ни на Металлика, ни на металлическую статую. И Уильям продолжил разговор тоном, выражавшим то ли абсолютную веру в собеседника, то ли абсолютную слепоту к его страданиям:       — Я просил от людей, работавших с тобой в больнице, исключительно честных докладов о тебе. Большая часть всё равно привирала, но людей я допросил огромное множество. Видию любили, ей восхищались, но ей не доверяли. Тебе они верят.       — Они ждут от меня спасения.       — И ты спасёшь, — почти приказал он. — В отличие от Видии. В отличие даже от собственной матери, от всех, кто терпел неудачу и расплачивался за это жизнью. У тебя нет выхода.       Всякий раз, слыша, что у неё нет выхода, Нелли переставала слышать всё остальное. Забывала всё, что звучало до этих слов, и не могла внять тому, что звучало после.       А ещё при этих словах она вспоминала об отце. Во снах её тянуло к руинам дворца, к погребённой под ними лаборатории — хотела бы она встретиться лицом к лицу с единственным человеком, который сможет понять её обречённость. Но сны имеют свойство заканчиваться. Наяву она обязывалась поступать правильно и думать об отце как о предателе. Наяву она обязывалась помнить, почему ненавидит его больше, чем весь Тандем до последнего ракшаса.       — Впрочем, иногда люди всё же находят выход, — вдруг продолжил Уильям. — Человек, к которому ты сейчас идёшь, покинул родовое имение в ночь восстания, когда явились «огненные палачи», Велиор и Донтора Флеймы. Он хорошо оценил расклад сил, вовремя понял, что шансов нет — и оставил главу дома с его женой и дочерью на двух безумных убийц, а сам сбежал. Благодаря этому он спасся, сохранил свой дар и стал лордом. Уверен, он доходчиво объяснит тебе, что выход существует всегда.       Нелли встряхнулась. Поднялись глаза, потемневшие пуще прежнего.       Во сне она пожала бы осторожному и расчётливому хитрецу руку – на подлость, в конце концов, тоже нужно решиться. Так она думала бы во сне. Однако наяву дело обстояло несколько иначе.       Вспыхнула ухмылка, через секунду обратившаяся в злой каркающий смех. То был задор человека, вдруг рассудившего, что гоняться за людьми так же весело, как за бабочками. Людей, ко всему прочему, можно ещё и ловить.       Уильям долго смотрел на Корнелию и наконец кивнул. Он поставил в этом разговоре желанную точку.        ***       Дверцу Корнелия распахнула до того, как лакей имения Левит успел подойти к экипажу.       Погода была ясной, но северо-западный округ издавна звался краем ветров. Холодный край. Холодный и величавый, словно возвышавшиеся неподалёку горы, особняк семейства Левит. Стоявший у входа дворецкий попытался изобразить улыбку; получилось не любезно — скорее, испуганно.       Они с принцессой и её охраной ступили на широкую лестницу из белого мрамора. Внутри особняк казался приветливее. В доме Металликов сверкала латунь и бронза — здесь же царствовала лепнина. При всей естественной тяжести кажущаяся воздушной, она спускалась от сводов к колоннам причудливыми гипсовыми соцветиями и гроздьями винограда.       — Как давно вы здесь служите, господин Кирл? — обратилась к пожилому дворецкому Нелли.       — С двадцати лет, Ваше Высочество, — он заметно смутился. — Начинал с младшего лакея.       О, Даниэля Левита он застал. Застал и совсем юную дочь Даниэля, Фиру. А потом он застал Эристена. Говорили, что дворецкий, этот старик, крайне сдержан в каждом своём проявлении, отменно обучен немоте, слепоте и глухоте, используя то одно, то другое, то третье в нужные моменты. Верный слуга, и служил он не господам, но самому этому дому. Он не привязывался к людям, но чтил величие древнего могущественного рода, их устрашающего дара.       А может, всё-таки нет?       — Не могу представить, как вы преданы этой семье и как, должно быть, вам больно видеть между ними этот ужасный разлад.       Дворецкий опустил голову – быстро, гораздо быстрее, чем Корнелия могла бы ожидать. Он знал, что его решили испытать.       — Когда мой жених без вести пропал на операции, — продолжила она, — я не хотела выходить из собственной комнаты. Думала, что никогда его больше не увижу. Фира каждый день вела меня прогуляться к холмам, уверяя, что Питер очень ругался бы на моё уныние. Прошу подать тарелку, чтобы положить жаркое, а она размахнётся — и швырнёт тарелку об стену. Била всё, что попадётся под руку, чтобы мне приходилось почаще оттачивать дар исцеления — разобьёт мою любимую чашку и смотрит в глаза, улыбаясь. Знала, что мне лучше злиться на неё, чем горевать. Я даже погналась за ней однажды, а она и довольна. — Нелли вдруг споткнулась на одной из ступеней, но, беспокойно покосившись на дворецкого, сейчас же выпрямилась. — Ещё немного, и мы добежали бы до реки. Фира знала, что сейчас свалится без сил, но всё равно — дразнится и хохочет; уверяет, что героически сражается с моим унынием… безбашенное дитё. — Нелли остановила себя, поняв, что её откровения стали по-настоящему искренними. — Вы помните Фиру до того, как они с матерью покинули имение?       Озадаченность дворецкого сменилась смятением. Наконец он заговорил:       — Госпожа Фира приходила сюда недавно и была очень учтива, но я понял, что она напрочь меня забыла. Зато я хорошо её помню. Она ничуть не изменилась. При приветствии она пожала мне руку.       — Не самые изысканные манеры, да?       — Да, — согласился он. Затем ненадолго замолчал, будто что-то обдумывая, и спросил: — Знаете, кто ещё из господ когда-либо жал мне руку?       — Кто?..       — Её отец. Господин Даниэль.       Корнелия поймала его долгий взгляд. Больше слов им не потребовалось.       Дворецкий, конечно, знал всё о происходящем. Как и положено слугам. Нелли уже успела отвести глаза, преодолеть последние ступени и войти в коридор, как вдруг поняла — он смотрит на неё всё тем же испытующим взглядом.       Перед тем, как отпереть ей дверь кабинета, он шепнул:       — Мы ждём вас, Ваше Высочество.       Нелли одарила его улыбкой.       — Спасибо. И… хотела бы взять пример с Фиры и Даниэля, — и протянула руку, которую дворецкий, зайдясь изумлённым междометием, тотчас принял.       С момента распространения яда по Дали её руки были облачены в кожаные перчатки. Нелли мимоходом поглядела на ладонь — масляного следа не было.       Впрочем, снимать перчатки пока рано.       Через секунду она вместе с охраной вошла в кабинет лорда Эристена.       Потомок побочной ветви рода, волею судьбы ставший лордом Левитом, был сухопарым мужчиной с длинными тонкими пальцами и заострёнными чертами лица. Пусть судьба привела его на это место по случайности, благодаря осанке и ленному взгляду из-под полуприкрытых век Эристен походил на лорда куда больше своего предшественника.       Тот стоял прямо напротив его стола. Даниэль Левит угрюмо смотрел в пол, облачённый в холщовые штаны и просторную домотканую рубаху с вышитым на ней орнаментом; Фира стояла рядом с отцом, неловкая и угловатая, живо откликавшаяся на любое движение.       — О! Ты пришла! Наконец-то. Объясни ему всё, — затараторила она. — Он зовёт тебя собачкой Металлика, но ты сможешь, ты непременно смо…       Нелли остановила её жестом руки и медленно прошла к столу.       — Лорд Эристен, — улыбнулась она и кивнула в знак приветствия. — Господин Металлик изрядно отругал свою собачку после того, как та помчалась в противоположную от брошенной палочки сторону. Уверяю вас — он не поддерживал представление с дельтапланом.       — Добро пожаловать, Ваше Высочество, — сквозь зубы поприветствовал её лорд Левит. — И однако, не будь его воля, представления бы не состоялось.       Он даже не стал отрицать «собачку», а ведь её дед за подобное мог и казнить. Корнелия, впрочем, любила собак и считала, что это собаки должны бы оскорбиться сравнением с ней.       — Больницы переполнены, люди падают духом. Когда война всех измучила, поднятие духа – не последняя из нужд. Небольшое веселье встряхнуло их.       — И увеличило количество отравленных?       — Пригорок был оцеплен, охрана бдила. Впрочем, в своём гневном письме господину Металлику вы не выражали беспокойства по поводу того, что на наше представление могли проникнуть разносчики яда. Вас заботило кое-что другое.       Лорд Левит нервно поправил пенсне.       — Верно, я думал наперёд. Мои родственники, — Эристен показал на Даниэля и его дочь, — рубят сук, на котором сидят. Потомственные аристократы, первородные дары, они проделали брешь в поле, которое веками сохраняли в тайне наши предки. Вы развлечёте людей, Ваше Высочество, правда ваша. Но спустя время профессоры с фамилиями вроде Клэль или Веттель откроют, что долгие годы они могли одолевать земное притяжение не хуже нашего. Начнется дележка власти. Неразбериха, смута, да что там, революция! Если лорды откажутся выделять средства на их замечательные разработки, люди нас упрекнут, дойдёт до забастовок и мятежей. А если мы, наоборот, будем щедры и позволим им совершенствовать механизмы, рано или поздно они поймут, что механизмы можно обратить против нас в любой удобный момент.       — Моя бабушка по отцовской линии имела фамилию Клэль. Я должна поддерживать и этих родственников. — Корнелия вновь улыбалась. — К слову, бабушке не нужны были сильный дар или механизмы, чтобы обрести влияние.       Эристен не ответил, но на его лице Нелли прочла: «верно, ей было достаточно постели лорда Беллами».       В этом была доля смысла: и насчёт последствий прогресса, и, может быть, — насчёт бабушки… В самом деле, лорд Эристен неглуп, думает наперёд и умеет заботиться о своём благополучии — Корнелия такое уважала. Однако выражать свой восторг открыто ей мешало одно прискорбное обстоятельство. Люди, подобные Эристену, желают исчезновения прогресса, но смерти последнего Стелспатиума они желают ещё больше.       Чем больше она злилась, тем слаще улыбалась. Нынешняя улыбка была слаще мёда.       — Но давайте же поговорим о тех, кто нас сейчас слушает. Как мне известно, — Нелли опёрлась руками о стол Эристена, перейдя на доверительный шёпот, — у господина Даниэля трудное положение. Он разводится с женой и возвращается в родовое гнездо. Вы обещали, что имение Левит распахнёт для него двери и до конца своих дней Даниэль не увидит от вас ничего, кроме бесконечной любви и почтения. А потом Даниэль имел неосторожность помочь дочери. Вместе они проделали в поле небольшую брешь, которая позволила чудному изобретению взмыть в воздух. Сама же Фира тайком проникла в библиотеку и выкрала свиток с заклинаниями на древнем наречии. О да — вы думаете наперёд. Так что теперь господину Даниэлю лучше поискать себе другой дом. Он не получит здесь даже комнаты, ну а про Фиру и говорить нечего. Она отщепенец.       Эристен помрачнел.       — Это наши внутренние дела. Обычные ссоры… — он вздохнул. — Всё не так прискорбно, как описывает Ваше Высочество. Я прошу лишь дать немного времени, чтобы мой гнев улёгся. В конце концов, все знали о несчастье Фиры быть отравленной. Её бунтарство вполне объяснимо…       — Сочувствие шагнуло в ваш кабинет вместе со мной?       Эристен промолчал. На миг его лицо исказило раздражение; Корнелия уже читала на его лице вопрос, зачем Её Высочеству являться лично и тратить время на чьи-то семейные дрязги.       — А что же с Даниэлем? — продолжала она все тем же сладким голоском. — Гнев — сильное чувство, оно должно успеть улечься. Как бы то ни было, господин Даниэль любит музицировать на улице — и там же спать.       — Я приму его!       — Когда ваш гнев намеревается улечься? Двух дней хватит?       — Даниэль может располагаться прямо сейчас, если Вашему Высочеству угодно.       — Вот и решили, — Нелли подняла брови. — Фира – мой старый друг, и ссорясь с ней, вы ссоритесь со мной. А ссориться мне не хочется. Неурядицу следует загладить так, чтобы больше никому не хотелось её припоминать. Может быть, стоит отдать слугам распоряжение о приготовлении комнаты?       — Непременно, — процедил лорд Левит, дергая за сонетку, чтобы вызвать дворецкого.       — Вы поставили господина Даниэля в отчаянное положение. Нужно быть учтивым, — продолжала она с прежней безупречной улыбкой. — Хорошо бы расспросить, какую именно комнату он бы предпочёл.       Эристен смотрел на принцессу почти измученно.       — Будьте покойны, Ваше Высочество, я прикажу дворецкому выбрать лучшую из комнат.       — Вашу.       Нелли глядела на него, вынимая из сумки свиток. Затем повернулась к Даниэлю, став зачитывать:       — С согласия главы Регентского совета я, принцесса Корнелия Стелспатиум, возвращаю Даниэлю Левиту титул лорда, а его дочери Фире — статус наследницы имения Левит, — и опустила свиток. За каждым её движением следили три пары изумлённых глаз. — Прежде, чем вы начнёте обвинять меня и господина Металлика в несправедливом решении, позволю себе напомнить: прецедентов у вашего случая нет… как и документа об отречении Даниэля Левита от титула. Возвращения Даниэля никто не ожидал, а раз он был законным лордом, то станет им вновь.       Эристен Левит долго молчал. Вдруг у него дёрнулись плечи; пенсне сорвалось с переносицы, при падении задев чернильницу. Та опрокинулась, и чёрная лужица растеклась по столу.       — Тогда зачем все эти речи про примирение… про комнаты… Вы хотите убить меня? — наконец вылетело у него изо рта. — Хотите ведь? Я неугоден. Я вам мешаю.       — Ну, ну. Не все Стелспатиумы — безумцы. Но от Регентского совета вас следует отдалить хотя бы за ваши занимательные переписки, — теперь Нелли вытащила из сумки письмо. — Мы перехватили вашу почтовую птицу. Человеку, что привык отсиживаться в безопасном месте, трудно привыкнуть к хаосу. Есть риск возмутиться слишком громко и принять решение слишком поспешно. Тандем ещё не побеждён, а лорды в моём королевстве уже думают, что им не нравится в их будущей королеве — помимо фамилии, разумеется; чтобы повод свергнуть её выглядел разумнее. Вы думаете завязать с господами Миллитом и Виттериумом тесное сотрудничество; господин Виттериум и вовсе хочет освободить некоторых ценных заключённых — собак с цепи спустить, чтобы лаем перебудили всю округу. А уж один обаятельный зеленоглазый змей проскользнёт, где надо. Руэлло Миллит выкажет расположение к каждому, кто недоволен Металликом. Он берёт под своё крыло поэтов, музыкантов… и людей, которые делают за него грязную работу. Но вам стоило учесть одно: Руэлло и пальцем не шевельнёт, пока Металлик не придушит Тандем. Потому что сам Руэлло его придушить не сможет. Пока он благоразумно делает вид, что никакого покушения в ресторане не было, женился на юродивой певице и пригласил господина Металлика на небольшое торжество. Пишите нашему обаятельному меценату сколько угодно, господин — компрометировать себя он не станет. А что же до вас, господин Эристен, — Нелли вздохнула, — вы будете жить в северо-западном районе собственного округа.       — Это… шахты?       — Я не прошу вас выдалбливать уголь. У вас есть опыт ведения дел, и полезнее вы казались мне в работе с бумагами. У вас будет прелестный одноэтажный дом из дерева, небольшой сад и личная охрана — бравые воины проследят за тем, чтобы вы… вели себя осторожно.       Эристен понял, что запачкал чернилами рубашку и галстук.       А потом понял и то, что Руэлло Миллит взаправду не пошевелит и пальцем. Что Гелард Виттериум не будет подставлять себя, спасая излишне разговорчивого союзника. Все они негодуют молча, выжидая нужного момента. В отличие от…       Неизвестно, что стало последним ударом: осознание собственной ошибки, одноэтажный деревянный домик возле шахт, вездесущие чернила или сладкий голосок Корнелии, но Эристен вдруг вскочил, ударив кулаками об стол.       Его окружило трое человек из королевской охраны. Первым делом Эристен попятился, глядя враждебно и дико, затем выставил перед собой руки, готовый оттолкнуть всякого, кто подступит на шаг ближе.       Кабинет наполнил шум шагов и сдавленных звуков, похожих на всхлипы. Даниэль и Фира то смотрели на принцессу, то переглядывались в изумлении. Они не поняли и половины из прозвучавшего: кого назвали змеями, а кого — собаками, чем прогневал людей Металлик… и кто здесь прав. Фира вдруг подалась к отцу; тот её приобнял. Озираясь, Фира шепнула тихо, будто из последних сил:       — Ты справишься.       Даниэль с трудом скрывал смятение. Погладив дочь по макушке, он обронил:       — Ты тоже справишься, кудряшка.       Эристену сделали надрезы на ладонях, а несколько секунд спустя на его запястьях сомкнулись наручники. Четвёртый охранник записал в докладе что-то про «попытку сопротивления».       — Господин Эристен, — Нелли обернулась на него с той жутковатой улыбкой, с которой полчаса назад вошла в его кабинет, — вы убеждены, что изобретения превзойдут силу даров?       — Вы только что разрушили мне жизнь, неужели издёвок на сегодня недостаточно? — выплюнул он с отчаянием. — Да, я так считаю! И эти изобретения убьют не меня, они убьют вас! Вас в первую очередь!       — Боитесь, что без своего преимущества вы будете уязвимы?       — О, Высшие, — он закатил глаза, — ну разумеется! Давайте смотреть правде в глаза: кто мы без своего дара?       — Но, раз так, почему первородный дар не придал вам отваги в ночь восстания?       Эристен, до этого дышавший тяжело и шумно, вдруг покачал головой и тихо засмеялся.       — Шансы против четы Флейм были не слишком большие, Ваше Высочество, а я был намерен выжить. И я выжил. А выживут ли герои, вроде тех двух, которых вы только что отстояли?..       Нелли проводила его ухмылкой.       «Вам наверняка кажется, господин, будто я ненавижу ваше малодушие. Но на самом деле я ненавижу вашу правоту».       Эристена увели; шум в коридоре стих. Даниэль и Фира стояли в дверях кабинета и смотрели на принцессу, не отрываясь, ловя взглядами каждое её движение. Для них Корнелию не пожирала ледяная ярость. И титул Даниэлю она вернула из жажды справедливости, а не из-за того, что "лорд-музыкант" будет охотнее слушаться.       «Мир не становится бессердечнее от того, что все живут личной выгодой, — говорил ей Уильям. — Бессердечным он становится, когда способ получения выгоды плох. Привыкай мыслить так — здорово охлаждает голову. Даже любовь матери к дитя — не более, чем стремление сохранить свой вид; люди придумали остальное от тоски».       И вот он, человек, законно владеющий имением Левит: стоял, опустив глаза и поправляя мятую льняную рубаху, вспомнивший о своём внешнем виде только под пристальным взглядом принцессы.       Стоило объяснить Даниэлю, в чём будет заключаться его личная выгода.       — Господин Левит, мне известно, что всё произошло в особенно тяжёлое для вас время. Если будете нуждаться в управляющем для поддержания дел, я знаю способных людей. Вы устали, — Нелли повела его обратно в кабинет. — Вы можете сидеть, сколько хотите, приказать, что хотите. Всё снова в ваших руках.       — Благодарю за честь, Ваше Высочество, — сказал Даниэль, со странной грустью оглядывая кабинет. — Видят Высшие, я всего-навсего хотел домой. Когда вы озвучили своё решение, я вспомнил своих старших братьев. Это их готовили, им прививали чувство долга и ответственности, ну а я... Они не должны были умирать так рано. Много лет тому назад я стал лордом по случайности и, — надо же, — случайно становлюсь им опять.       — Что ж, тогда я — не менее случайно стану королевой, — улыбнулась Нелли, и теперь в улыбке не было сладости. — Моя сестра тоже не должна была умирать. А нам бы, оставшимся, только за руки взяться покрепче. — «Если они не смазаны ядом».       И Даниэль вдруг протянул ей свою.       Корнелия не ждала, что её поймут буквально. Посмотрев ему в глаза, застанная врасплох, она робко приняла руку. Тёплую, широкую ладонь, предложенную с почти пугающей невинностью.       — В следующий раз — надевайте, пожалуйста, перчатки, — сказала Нелли неожиданно тихо.       — Если бы Ваше Высочество представляло для меня опасность, на шахты повезли бы сейчас меня.       — Однако перчатки вам всё равно понадобятся.       — Я закажу у портного несколько пар, — ответил Даниэль простодушно.       Он обошёл кабинет с озадаченным, но воодушевлённым видом, пробормотал что-то о старом пианино в гостиной на первом этаже. Затем подошёл к окну и от открывшегося вида на пригорья разомлел окончательно.       — Нужен славный обед, — Даниэль обернулся к принцессе с улыбкой. — У нас будут музыкальные вечера, как в лучшие времена; велю достать арфу. Фира не умеет играть, она боец, а не музыкант. Но война ведь скоро кончится… у нас почти абсолютное преимущество, так ведь, Ваше Высочество?       — Истинно так, — улыбнулась Нелли. «Абсолютное преимущество против абсолютного отчаянья Лерны с сердцем моей сестры. Но вам лучше заняться арфой».       — Нужны шёлковые шторы, — сказал Даниэль, оглядывая кабинет.       «И толковый управляющий, что не даст вам разориться», — думала Нелли, кивая ему.       Обед и впрямь был славным – последним, что заказал Эристен, так и не успев его вкусить. Затем Даниэль пригласил принцессу в гостиную, став рассказывать ей про каждую картину в их семейной галерее — завидная коллекция, пополняемая не одним поколением. Эти картины стоили денег, на которые можно было бы состроить второй особняк Левит.       — Прекрасная, тонкая манера письма, — говорил Даниэль с искренним трепетом, глядя на предгрозовой пейзаж — ярко-зелёный луг посреди тёмно-серых облаков. — Ничего в этих красках особенного нет, они не «светятся», как думали некоторые. Это чувство цвета самого художника. Он знал цену каждому оттенку. В этом и заключается суть искусства — знать цену каждой мелочи.       Если бы Нелли задержала взгляд хоть на секунду, её бы затошнило. Даниэль Левит смотрел на предгрозовое небо, как смотрел бы бог на сотворённое им явление, любимое и лелеемое; Нелли смотрела на плотную гряду туч как человек, который должен немедленно спрятаться под крышей.       И она отправилась её искать. «Очень тревожное впечатление», — выпалила Нелли, не сумев соврать, и отошла, будто бы заинтересовавшись другой картиной. Она чувствовала искусство глубоко, как человек, от обилия синяков вынужденный ощущать всё слишком остро. Однако она не любила его. В глубине души Нелли побаивалась картин и музыки, текстов и песен: она каждый раз ощущала соблазн излишне ими очароваться.       Принять кошмар за нечто прекрасное. Принять руины дворца за место, где стоит устроить пикник.       Тряхнув головой, она взглянула на носки своих ботинок и притопнула ими. Лучше занять мысли низостями вроде вопросов выживания. Это успокаивало.       «Когда омнибусы сменятся поездами, спрос на уголь возрастёт до небес. Месторождения вашего округа ещё не разработаны должным образом. Рано или поздно у Виттериумов истощатся их запасы, которые не так-то просто восполнить даже с владением земным элементом. И тогда взгляды обратятся на северо-восток… то есть к вам. Ваш округ сильно обогатится, а вы обретёте влияние, которым раньше Левиты похвастаться не могли. Иначе говоря, господин Даниэль — я надеюсь на вашу преданность. А уж музыкальные вечера я обещаю вам такие, что сам Руэлло Миллит обзавидуется».       За картинами Корнелия позабыла об ещё одном человеке, которому нужно уделить внимание.       К счастью для неё, искусством Фира не интересовалась.       Она ждала их у двери. Одетая в безразмерный комбинезон, Фира топталась, оглядывалась по сторонам и застенчивым жестом пыталась спрятать руки. О, этим рукам только предстоит привыкать к браздам власти. Встретившись с Нелли глазами, Фира улыбнулась тепло — и боязливо. Эта озорница с торчащими во все стороны кудрями наверняка помнила деньки, когда могла заставить будущую королеву пробежать за ней через половину Дали. После случившегося с Эристеном она быстро усвоила, что эти деньки теперь в прошлом.       Если так, то Фира, разумеется, права. Однако надежду нельзя было отнимать внезапно.       — Мы не виделись с самого представления, — Нелли подалась к ней. — Хочешь прогуляться?       Унять трепет одной лишь улыбкой не составило труда. Фира улыбнулась в ответ, сдавшись на её волю так же быстро, как Даниэль протянул свою руку.       — Хотя бы ты — надень перчатки, — устало бросила Нелли.       — Но ведь ты не ядовитая.       — Ты слишком сильно веришь человеку, которого воспитывала Видия. Впрочем… раз уж она меня воспитала — я скажу, что твое доверие мне только на руку. Пойдём-ка в одно милое местечко, угощу тебя пуншем. Хочешь?       Горячо закивав, Фира попрощалась с отцом и скользнула в коридор. Нелли тепло улыбнулась Даниэлю и последовала за ней. И вдруг обернулась на картину с предгрозовым пейзажем.       — Это… прекрасно.       Она хотела бы ворваться обратно в зал, подойти к картине вплотную и заплакать. Природа понимала её. Художник, тонко чувствовавший цвет, понимал её.       Но ушедшая в коридор Фира до сих пор не надела перчатки.       Нелли отвернулась и тяжело перешагнула через порог. Они уже подошли к выходу, как Фира, всё это время молчавшая, вдруг заговорила:       — Будет кто-нибудь ещё? Я… я думаю о нашем отряде. Каждый день – с тех пор, как мы выпили противоядие. Они все вернулись к обычной жизни. А я сижу дома. Делаю вид, что не слышу всего этого. Папа, как получил от Эристена отказ, собрал вещи и пошёл ночевать к другу. Я ходила туда, но он не позволял оставаться надолго — не хотел, чтобы мне доставалось от матери вечером. — Фира захлебнулась горечью, но вдруг подняла глаза на Нелли и выпалила, будто взмолившись: — А какой там пунш?       Нелли аккуратно приобняла её.       — Клюквенный. На воде — после противоядия хмелеть пока не стоит.       Фира выдохнула, снова заулыбалась и ответила на объятье, прильнув к дружескому плечу.       — Разумеется!.. Всё, как ты скажешь. Сейчас мы пойдём с тобой, будем его пить, и всё плохое забудется. Пунш ведь вкусный?..       — Мой любимый.       — Тогда тем более. Ты знаешь в этой жизни толк; я тебе доверяю, — и Фира сама взяла её за руку, ведя к экипажу.       Пунш был красный, почти алый; на поверхности плавали ягоды с розмарином. Фира сидела за широким столом, обнимая ладонями кружку. Заведение, представлявшее собой смесь трактира и ресторана, она нашла чудесным. Дерево как будто ещё пахло – им обшили стены, из него, ярко-рыжего и распиленного на толстые бруски, сделали массивные столы и множество полок. С потолочных балок свисали вязанные ветки рябины, а в вазах на каждом столе стояли сплетенные из стекляруса маки.       — Покровительствую этому местечку, — сказала Нелли, поглядывая на посетителей.       Застывший взгляд, свойственный Корнелии и раньше, теперь не менялся вовсе. С ним она ходила из одного конца таверны в другой. Где-то она могла поправить плетеный цветок, чересчур сильно клонящийся к столу, или задвинуть стул, который до сих пор не задвинули официанты.       У столика возле окна поднялся шум: они с Нелли успели заметить юного официанта, с раздражением бросившем что-то в адрес престарелой пары. Спустя пару мгновений принцесса Корнелия оказалась прямо между ним и посетителями. Она услышала, как работника упрекнули в забывчивости и халатности, а после его холодного ответа — ещё и в грубости.       Несколько секунд Её Высочество с улыбкой смотрела на официанта. Тот, дойдя до мертвенной бледности, готовился вот-вот упасть в обморок и собирал последние силы для внятного оправдания. Чем старательнее он пытался выговаривать слова, тем выразительнее делался её взгляд. Улыбка, впрочем, не исчезала. Любой, кто видел эту намертво прилипшую к лицу улыбку вкупе со стеклянным взглядом, счёл бы её приговором. Наконец Нелли взяла его за руку и заговорила:       — Ты ведь ещё не поправился... Нужно было хорошенько отлежаться, милый; простуда очень туманит рассудок, — и, подхватив бутылку, стала разливать вино сама. – Ничего, ничего; я должна была ему помочь.       Ноги у официанта подгибались. Найдя силы кивнуть, он принёс посетителям извинения, развернулся и побрёл прочь.       Корнелия знала, что в её ложь не поверили. Но знала она и то, что с этого момента юный официант будет вежлив даже в лихорадочном бреду.       Нелли расхаживала с кружкой пунша и приветственно кивала посетителям. Она могла переброситься парой негромких фраз с официантками, помахать рукой кому-то из завсегдатаев; затем возвращалась к Фире, трепала по макушке твёрдой, почти властной рукой и наклонялась, заглядывая прямо в глаза.       — Давай-ка ещё по одной. И побольше сахара.       Фира вздрогнула. Будто вместо этих слов Нелли должна была сказать: «Отныне все здесь делают то, что я велю». Но Фира не любила предаваться унынию, поэтому решила довериться тому, что прозвучало вслух.       В воздухе витал сладковатый аромат. Люди приходили и уходили, официантки кружили возле столов с подносами; для кого-то время кружилось спешкой, для кого-то — устало плыло. Нелли и Фира молчали, думая каждая о своём, но поглядывая друг на друга — чувствуя, что слова всё испортят.       — Есть ещё одно занятное местечко, — вдруг начала Нелли. – Я давно хотела тебя туда позвать.       В самом деле, Эристена можно было арестовать без ее присутствия. Однако подготовить обоих Левитов к их будущей роли Корнелия хотела лично. Самым мягким и аккуратным образом, вызвав у них подлинное доверие.       Нелли провела её через шумную душную кухню и открыла небольшую дверь в кладовку. Там, в самом конце, располагался деревянный люк. Стоило Нелли распахнуть его, как каморку прорезал слабый свет.       — Тайные ходы? — ахнула Фира и получила кивок в ответ.       Небольшая винтовая лестница привела их в подвал, освещённый маленькой масляной лампой.       — Комната пыток для неодушевлённых предметов... но неподготовленным людям я говорю — "дверь в будущее", — сказала Нелли и открыла тяжёлую металлическую дверь.       Они вошли в просторное, наполненное множеством людей помещение. Будущее поблёскивало металлическими деталями, собиралось в сложные, почти загадочные механизмы, сияло начищенными стеклянными колбами, в которых что-то вспыхивало и кипело. Оно звучало возбуждённым шёпотом и отражалось на лицах людей напряженной работой ума.       «Гильдия изобретателей», — сказала Нелли и обвела взглядом целый мирок. Длинное помещение делилось на отсеки ширмами из непроницаемого стекла. Люди в халатах сновали возле лабораторных столов, чертили мелом на досках, делали записи на бумаге. Здесь собрались все, чьи идеи были отвергнуты Академией. Корнелия искала непризнанных изобретателей по всей Дали. Они, согласные трудиться под её началом, приходили сюда вечерами после работы. Нередко проводили здесь и ночи, засыпая прямо на столах.       При виде вошедших кто-то оторвался от чертежей, кто-то от механизмов.       Один человек даже вышел вперёд. Подойдя к Фире с таким радушным видом, будто они давние знакомцы, он воскликнул:       — Это вы!       — Совершенно точно я! А что, вы меня знаете?       — Конечно знают. Я давно обещала тебя сюда заманить, — почти промурлыкала Нелли, дружески пихнув ее вбок. Они дошли до середины помещения, когда она остановилась и заговорила вновь: – Сегодня у нас особенный гость. Знакомьтесь — создательница прецедента, Фира Левит. Это она, рискуя доверием лорда Левита, достала из библиотеки своего имения свиток, который на время ослабил поле и дал дельтаплану взлететь. После этого случая многие из вас обрели смелости заявлять о себе. И вот мы здесь. Каждый нашёл отдушину, шанс воплотить свою задумку в жизнь. Благодаря смелости одного человека осмелели десятки. Фира, ты согласна быть нашим символом? — Нелли улыбалась – как и все, стоящие за ней. — В безнадёжные моменты при одном лишь звуке твоего имени они будут вспоминать, что их дело имеет смысл. Ты в них поверила – самая первая. Ты дерзнула помочь, и они это не забудут.       Люди выныривали из отсеков один за другим, глазея. Вдруг из дальнего угла послышались рукоплескания. Звук стал множиться, пока огромное помещение и каждого человека в нём не захлестнул гром аплодисментов. Фира закрыла руками лицо, затем резко отняла руки; схватилась за голову, а через секунду закусила палец.       — Я не разбираюсь в цифрах! – выпалила она почти испуганно. – Простите…       — В цифрах разберёмся мы, — ответил мужчина лет сорока, снисходительно улыбнувшись. – Но даже цифры не всесильны, когда твои идеи кого-то пугают.       Фира оглядывала гигантскую лабораторию почти диким взглядом. Поползновение в библиотеку казалось ей чем-то безнадёжно далёким, свершившимся в прошлой жизни. И сейчас, видя десятки счастливых улыбок, Фира осознала, что эта жизнь не закончилась. В помещении, что могло бы сойти за концертный зал, образовался особый мир. Что закипало в колбах? Для чего был нужен механизм на ближнем столе? Доски с чертежами, бумаги с вычислениями…       «Символ». Фира распробовала это слово, мысленно разбила по слогам и изучила каждую букву. Стать символом стеклянных колб с веществами, названия которых она не сможет выговорить без ошибок; символом книг, к которым не притрагивалась ни разу за всё время обучения в Академии; символом изобретений людей, которых она видит впервые. От своего невежества делалось смешно. И всё же само собой вырвалось:       — Буду.       Сквозь волнение и оцепенение расцвела улыбка. Фира подняла голову и обратилась к людям, несравненно более умным, чем когда-либо будет она:       — Я не обещаю, что пойму, но… я хочу на это посмотреть.       И она смотрела – не понимая чертежи, но понимая увлечённость и воодушевление на лицах; её руки тянулись не к склянкам, но к другим рукам. Фира обошла отсеки, отвечавшие за разные отрасли науки, и выслушала каждого человека. Один отсек был уставлен горшками с растениями, словно оранжерея; в другом разрабатывались механизмы, а в воздухе витал запах смазки. Едва ли Фира стала понимать больше, чем понимала час назад, но смеялась, вторя их смеху – и их радости.       Оставался последний отдел. Там ее и ждала Корнелия. Увидев ее воодушевление, Фира поняла, что тут проводятся поистине многообещающие разработки. И неудивительно: здесь исследовалась сама магия. Всюду блестели колбы с образцами крови, взятыми у ведомства даров. Обычно запасы крови были нужны для военных целей, реже – для врачебных. Ради опытов Корнелия предоставила образцы всех имеющихся на свете даров — тридцать с лишним. Несколько шкафов со стеклянным дверцами были подписаны по рангам, от сильнейших до слабейших.       Учёные из отдела подходили к ней по очереди, представляясь и дружелюбно протягивая руку. Без внимания оставался лишь один молодой человек, не спешивший выходить гостье навстречу. Он робко выглядывал из-за шкафа для хранения различных реактивов, пока все рукоплескали, а теперь и вовсе спрятался, склонив голову над колбами.       — Ты действительно думаешь, что огненно-рыжие макушки не привлекают внимания? – донёсся голос прямо над его головой.       Молодой человек разогнулся, чуть не вскинулся, будто испугавшись – но оторопь захватила его ненадолго. Осунувшееся лицо помрачнело.       Голос принадлежал учёному, годящемуся скромнику едва ли не в отцы. Он был ниже, стоял на ногах крепче и держался степеннее. Показав на своего напарника, он расплылся в масляной улыбке и заговорил:       — Тим, наш новенький. Языком едва шевелит, думали, что стесняется — но после месяца работы можно было бы и привыкнуть. Как бы не так! Другой какой-то пошиб... даже для учёного странноват.       Тим будто не услышал ни слова и забормотал:       — Вы хотите… — и бегло осмотрел стол, — книга? Или чертежи? Что нужно посмотреть? Они в ящике. Там мало… Папка старая уже. Помялась. Я вам потом новую принесу. Когда будет. Ох… извините.       — Да тише ты, успокойся, — вмешался старший. – Зря я тебя позвал. Можешь зайти обратно за шкаф, хоть в обморок не упадёшь.       Старший из двух напарников, носивший имя Кейрел, завёл Фиру в узкое пространство между шкафами и длинным столом. В предыдущих отсеках отовсюду торчали то ли верёвки, то ли проволоки, соединяя собой металлические листы; здесь же почти на каждой полке стояли колбы с алым содержимым.        – Мы изучаем всё, на что способна кровь. Комиандр, сам того не зная, нам в этом помог. Помните ракшасов, что выдали людям секретные сведения о восстании? Когда диверсионный отряд поймали, то допросили женщину, которая вела «представление». Удалось выяснить, что она приняла раствор крови Колдов. Как думаете, для чего? Чтобы облик человека держался как можно дольше! Казалось бы, как дар холода мог проявиться не заморозкой чего-либо, но… сохранением облика? Возможностью дольше носить человеческую личину? Как это вообще может быть связано?       — Не знаю, — честно сказала Фира, не понимая, что ответа не требовалось.       — А мы догадываемся, — улыбнулся Кейрел с видом не гадавшего, но давно всё узнавшего. – Кажется, магия людской крови несёт в себе нечто большее, чем просто дар. Объясню вам на примере, который мы впервые увидели сами: на крови Колдов. Конечно, во все времена господа Колды больше любили пронзать ледяными иглами глотки врагов, но этим их дар не ограничивается. Одно из свойств холода – сохранять. Как во льду хранится рыба и мясо, так этот же самый дар холода заставил принятую ракшасами личину попросту застыть. Дар холода замедлил расход магии ровно так же, как холод приостанавливает разложение тел. Это не материя, не мясо со льдом, но дар проявляет свои свойства даже так! И это… гениальная находка. Это перевернуло все наши представления о дарах. И теперь мы хотим исследовать весь потенциал крови. Как ещё дары смогут себя проявить? В чём? Люди веками пили кровь, чтобы использовать чужой дар. Но что, если содержащаяся в крови магия сумеет проявляться не только по велению владельца, но будет действовать и вовне? Что, если передать её свойства предметам? Человеку свойственно уставать; у вещей такого недостатка нет. Если мы сможем наделять магией неодушевлённые предметы и заставлять их работать, как механизмы… это будет революция.       Кейрел говорил медленно, вдумчиво – и красиво; он хотел, чтобы тишина после его слов была оглушительна.       И она действительно оглушала. Корнелия стояла позади гостьи, глядя на её затылок с хитрой предвкушающей улыбкой. Всё было именно так, как и ожидалось — Фира беззвучно ахнула, оглянулась на неё и снова уставилась на учёного.       Однако секунду спустя послышалось бормотание.       — Маки, прошу, не подведи меня! Ты не в духе. Ну, как и в любой другой день, знаю. Но у нас гостья, так что, пожалуйста, не чуди хотя бы сегодня.       — У вас там собачка? – Фира заливисто рассмеялась и подалась к рыжеволосому учёному. – Или кто-то другой? Покажите!       Кейрел чувствовал себя едва ли не оскорблённым.       — Нет, госпожа Левит, — он резко обернулся к ним, и его улыбка натужной вежливости больше напоминала оскал, — Тим разговаривает с собственным изобретением. Оно, стало быть, говорит ему что-то в ответ. Очень жаль, что слышит только он один.       Тим посмотрел на напарника, вздрогнул и поник. Ещё немного, и его лицо заалело бы под стать длинным огненно-рыжим космам, однако Кейрел ещё не закончил:       — Расскажи про свою «Маки», мой дорогой друг. Что она делает? Чем полезна? Если, конечно, полезна.       Заалевшее лицо в одно мгновение стало мертвецки бледным. Следуя примеру их «символа» и принцессы, коллеги тоже развернулись к тощему рыжеволосому исследователю. Тим стоял возле небольшого, размером со стопку книг, стеклянного цилиндра. На металлическом каркасе, обрамлявшем стёкла, были высечены письмена на древнем наречии.       — Частицы… — робко начал Тим, — берутся из крови. Частое употребление растворов с кровью вызывает болезни. В худших случаях приводит к опухолям. Об этом не принято говорить, но врачи знают. Мы хотели отделить частицы, чтобы больше не пришлось брать у людей кровь и заставлять пить растворы с ней. А Маки… это я её просто так назвал. Чудачество. Н-небольшое. Она ведь тоже чудачка. Она должна приумножать частицы магии, но иногда… ей хочется брыкаться, как кобылке. Её начинает трясти во все стороны. И…       — Ты можешь перейти ближе к сути? – подал голос Кейрел.       — К сути… – он ухмыльнулся, отводя глаза. – Да… хорошо… пусть… к сути. Спереди есть дверца, через которую можно поместить внутрь некоторое количество частиц, и…       Переводя взгляд с учёного на изобретение, Фира осторожно сказала:       — В этом кубе будут множиться частицы магии, которые вы извлекаете из крови?       Лицо Тима просветлело.       — Да. Да. Ох… вы поняли. Да, она множит магические частицы, изъятые из крови. Все верно. Спасибо вам.       — Пожалуйста! – она похлопала его по плечу и вдруг добавила: — Вам надо написать заумную научную работу, а потом дать её прочесть. На бумаге, когда вас оставят в покое, ваши мысли быстрее придут в порядок.       Он смотрел на неё, не моргая.       — Это из-зобретение ещё плохо работает, — наконец сказал он. – А, так, чтобы вслух, у меня… я… у меня язык медленный. Не успевает за мыслью. Ну… почти никогда. А мыслей много, ужасно много, одна другую п-перебивает. Иногда кажется, будто с ума вот-вот сойдёшь.       — А иногда – не кажется, — снова донёсся голос Кейрела. – Что ж, отрадно, если наша гостья поняла что-то в потоке твоих мыслей. Да, госпожа Левит, это и впрямь стеклянный цилиндр, где частицы магии пытаются... увеличиться в количестве. Из одной стало две, из двух — четыре, и так далее. Бедняга Тим составил собственное заклинание на древнем наречии, даже высек его на металлическом каркасе, а вы уж знаете эти заклинания — они не всегда любят подчиняться. Результаты есть, но... несущественные. Больше шума, чем пользы.       Казалось, что пощёчину Тим перенёс бы легче, чем эти слова. Хуже всего было то, что спорить он не мог. Крошечные светящиеся частицы множились очень неохотно, зачастую никак не отзываясь на заклинание. На одно применение дара требовалось около тысячи таких частиц. За месяц работы Тима их... не слишком-то прибавилось.       — Предлагаю нашей гостье понаблюдать за извлечением частиц из крови, — радостно добавил Кейрел. – То, с чего всё и начинается. Мы берём кровь и извлекаем из неё самое ценное – дар, разбитый на тысячи крошечных мерцающих «песчинок». Процесс изъятия частиц мы основываем на исследованиях самого Тобиаса Санарена. По моему скромному мнению, в недра науки следует ступать осторожно и доверять великим умам, уже проторившим нам тропы, а не мнить себя особенным и нестись в неизвестном направлении. — Он опустил взгляд, чуть скосив его на Тима, но тут же вскинул голову и продолжил: — Итак, дамы и господа — процесс извлечения частиц! Первым делом мы пытались извлечь частицы из крови Колд, потому что этот дар показал себя раньше других. Однако… говорят, что Колды – люди своенравные, и дар им полностью под стать. Мы с Тимом чуть не отморозили себе руки, пытаясь вернуть контроль над взбесившимися частицами. Они охлаждали всё, что было поблизости: колба сначала заиндевела, а через несколько секунд разлетелась вдребезги. Потом заиндевел стол, другие колбы и даже листки с записями. Пришлось израсходовать дар Флеймов не по прямому назначению и подтопить вездесущий лед. Неудивительно, что великий господин Санарен тоже когда-то не смог подчинить кровь других полезных даров и отложил исследование. Магия – опасная вещь. Даже… зловещая. Поэтому мы решили ставить опыты на более безобидных дарах.       Кейрел взял пробирку с надписью «Клэль». Глина и впрямь была самым безобидным из даров.       — Более века назад господин Санарен начал разработку заклинания на призыв чистой магии. Мы лишь довели его до окончательного, рабочего вида. – Он вылил содержимое пробирки в колбу, затем прикрепил к ней небольшую стеклянную трубку, закручивавшуюся в спираль со множеством витков.       — Лучше отойти на несколько шагов, — Нелли потянула Фиру за плечо. – Он в перчатках и сейчас наденет маску, а мы…       Фира поддавалась тяжело. Едва ли она вообще услышала предупреждение. Тогда Корнелия обошла её, закрыв собой, и стала пятиться назад, лишь бы Фира очнулась.       Зазвучало древнее наречие, плавное, шипящее – зловещее, как сама магия, которая ему подчинялась. Заклинатель из храма водил бы руками, рисуя ими приветственный танец; учёный поскупился на лишние жесты – все его силы отнимало пристальное наблюдение. Один обращался бы к магии, как к божеству, суть которого не изведает в полной мере никогда; другой рассматривал магию, словно механизм с десятком слаженно работающих деталей.       Один подчинялся бы, другой – намеревался подчинить.       Кровь словно вскипела; мириады сияющих частиц взмыли над бурлящей поверхностью. Затем Кейрел прочёл заклинание — свет частиц на мгновение стал ярче обычного, и они полетели в трубу, медленно пронеслись по всем виткам спирали и осели в соседней колбе. Их были десятки, сотни, тысячи. Они ютились в стекле, как облако светлячков, и подрагивали, словно желая растолкать друг друга. И всё-таки стекло оставалось невредимым.       — Послушная кровь, а? – улыбнулась Нелли. – Не своенравные Колды.       — Так гладко, что даже не верится, — отозвался Кейрел. – Но подождём ещё немного для верности.       Его рыжеволосый напарник стоял неподалёку, боясь помешать. Кейрел занимался незавершёнными разработками признанного гения, в то время как Тим имел дерзость воплотить собственную идею. Легко было предсказать, кто преуспеет. Тим уверял себя, что злился бы меньше, если бы не маслянистая улыбка коллеги. Фира Левит, их гостья и лучезарный символ, никого по-настоящему не интересовала — Кейрел знал, что разработки нужны Её Высочеству. За ней он и следовал по пятам.       — Зря они так. Всё-то им сильные дары… Кровь Клэлей может служить не только экспериментальным образцом, — проговорил Тим себе под нос. – Им подвластны все виды глины. У каждого – различные целебные свойства. Если использовать частицы их крови, можно усилить эти свойства, применять в мазях, в порошках…       — Как складно вы говорите, — послышалось из-за спины.       — А?.. Что… Ах. Так всегда, когда меня никто не слышит, — с печалью в голосе отозвался он.       — А я говорила, что вам нужен покой, — Фира с улыбкой обошла его, встав возле его изобретения. – Нелл ведь работает в больнице; либо сцеживает работникам свою кровь, либо лечит сама. Предложите ей применить магию глины. Посмотрим, кого она будет слушать после этого.       Несмотря на молодость и точеные черты (изуродованные недосыпом и плохим аппетитом), он погряз в унынии слишком так глубоко, что едва ли помнил об учтивости.       — Признаться, мы впервые испытываем кровь Клэлей. Всё ради того, чтобы не привести вас в ужас неожиданными результатами, — сказал Тим. — Её Высочество так и сказала. До этого была кровь Колдов, потом решили взять Скелерейтов – частицы были ещё более неуправляемыми, чем у Колдов. Хвала Высшим, что не такими же опасными. Но колба всё равно разбилась… Частицы метались туда-сюда и прыгали, будто у них внутри спрятана пружина. Тогда я решил поймать их в свой цилиндр. После того, как они туда наконец угодили, я закрыл дверцу. Так они хранятся там до сих пор. После этих неудач мы решили обратиться к безобидным дарам вроде Клэлей или Веттелей. Приручить сначала их. Каждый дар имеет свой характер — не удивлюсь, если Клэли тоже устроят нам представление, — Тим слабо улыбнулся. – А что до свойств глины… частица магии – это ядро. Нам нужно понять, из чего оно состоит и чем откликается на заклинания. Древнее наречие играет здесь важную роль. Письмена на древнем языке, из которых составляются заклинания – все мы знаем, что при переводе на обыкновенный язык они совершенно беспомощны. Мне кажется, что древнее наречие — это не язык, а что-то вроде молекулярной решетки. Но это лишь моё предположение, не подкреплённое никакими результатами, чистая теор...       Тим поднял глаза на слушательницу и увидел широкую улыбку.       — Ничего не поняла, но звучит прекрасно!       Он хотел пробормотать что-нибудь вежливое, откланяться и скрыться с ее глаз, но Фира стояла слишком близко и, к его несчастью, слишком внимательно за ним наблюдала. Поэтому оставалось только повторить за Кейрелом, изображавшим дутую уверенность именно в те моменты, когда меньше всего понимал, что происходит:       — Могу рассказать подробнее, если вы хотите.       — О, необязательно, — Фира продолжала улыбаться. — Я просто вижу, что вам стало лучше, и мне хватает.       — Стало… лучше?       Она оглядела его с ног до головы.       — Вы больше не красный. И не бледный. У вас нежно-розовый цвет лица, как и полагается.       — Цвет лица – следствие сужения и расширения сосудов, только и всего, — Тим развёл руками, не зная, что ему следует ответить.       Он много знал о человеческом теле. Но знал он и то, что иногда люди поддерживают разговоры из просто-напросто вежливости. Так же и он мог, в свою очередь, поблагодарить гостью за трогательное участие. Или отмахнуться, уверяя, что цвет его лица не стоит и толики её внимания. Он учил вежливые реплики, как когда-то учил формулы, и цель была одна – для верного решения задачи всего-то подобрать нужную.       Однако что-то ему помешало. В этикете порой не было логики. Или была, но он ее не видел… Так или иначе, почему из всех формул он применил худшую?       — Вы снова покраснели, — улыбнулась Фира.       Глядя на неё, Тим схватился за лицо, будто хотел охладить его ледяными руками.       — Да. Это расширяются мелкие кровеносные сосуды. Подобные реакции тела всегда имеют внутренний ст-тимул, — высказал он первое, что пришло на ум. Всё-таки вежливые реплики давались ему хуже естествознания – смирившись с этим осознанием за прошедшие несколько секунд, он продолжил: — Считается, что стимулы, вызывающие в нашем теле так называемые чувства, зарождаются не в сердце, как уверяют нас поэты, а в голове. В мозге. Как и откуда они появляются там, науке еще неведомо. Они возникают без нашей воли, и редко когда человеку удаётся взять над ними верх. Ученые могут лишь наблюдать за процессом и бессильны вмешаться. Как известно, ветер не поймаешь…       — Вы тоже так говорите! — Фира ткнула его пальцем в грудь. – «Ветер не поймаешь» — я дразнила так маму, когда она кричала, что сделает приличным человеком и во что бы то ни стало привьет мне манеры. Как видите, у неё не вышло.       Тим против воли усмехнулся. Полагалось что-то ответить, и он снова не понимал, что именно. Формул было множество; слова соединялись подобно химическим элементам и умели вызывать реакции ничуть не хуже первых, от инертности до взрыва. Он понял, что больше не может перебирать словесные формулы, и отвернул голову. Краска не сходила с лица.       Любопытная гостья стояла напротив, улыбаясь и пытаясь поймать его взгляд.       — Когда я увидела вас, то сразу поняла, что мы поладим, — сказала Фира. – Вы очень умный, но перед вами не страшно вести себя глупо.       Тим, уже забывший все формулы, пытался понять, что делать дальше. Учёным полагалось наблюдать за поведением химических элементов со стороны. Странно было самому чувствовать себя элементом, вступающим в реакцию.       — На самом деле я… тоже глупый. Чем умнее себе кажусь, тем глупее на самом деле выгляжу. Кейрел прав, хоть и бесит меня до смерти.       — Меня он тоже бесит, — шепнула Фира ему на ухо. – Даже если говорит все правильно.       Они взглянули друг на друга и рассмеялись.       Как сведущий в естественных науках, он много знал о человеческом теле. Однако вспыхивающие щеки не дали Тиму распознать в самом себе реакцию горения. А может, он просто забыл, как ощущается кислород.