То, что люди называют...

Вдыхать воздух было немного проблематично. Легкие казались сложенными, будто два плотных бумажных пакета. Кашель и судорожные глотки воздуха раскрыли их, и дальнейшее познавание механизма из плоти и крови продолжалось более… комфортно. Люди еще в утробе матерей привыкают к своим телам. Человеческое тело действительно невероятно гибкое. Оно может приспособиться и выжить при многих условиях. Каково же мне привыкать к нему? Каждая мелочь, узнаваемая мной, часто доставляла лишь болезненные ощущения. Но быть человеком тепло. Действительно, это очень тепло. Все дело в одной из их жидких тканей — крови. Кровь согревает, она и есть их «Восстанавливающееся топливо». Первый эксперимент с кровью прошел не совсем удачно. Да и не особо хотелось узнавать что-то о крови. Это получилось как-то само собой. Пытаясь овладеть новым механизмом и подняться на ноги, я то и дело ранил свою телесную оболочку, когда встать не получалось. Это было практически невозможно. Тело не хотело подчиняться, и лишь с грохотом падало на грязную землю. Так я и познал кровь, тонкой струйкой стекавшей от разбитого лба к подбородку. Ее влажная дорожка приятно охлаждала кожу, роняя красные капли на асфальт и мои руки. Она пахла железом, а на вкус была соленой. Сам вкус был понятием незнакомым, экзотическим и абсолютно новым. Как и боль. Даже боль у людей особенная. Она не ассоциируется со скрежетом покореженного металла. Ассоциируется лишь с рвущимися соединительными тканями и болезненными ушибами. Я находился в грязной клоаке одной из улиц, рядом с мусорными баками и грудой мелкой сломанной техникой. Отвратительный запах чего-то разлагающегося, сырого. Что-то внутри меня импульсивно дрогнуло, живот пронзила резкая боль, а к горлу подступила теплая жидкость. Одно неприятное ощущение сразу же отдалось другим уколом, но уже в голову. Проклятье, да что же происходит… Меня видели, меня чувствовали. На меня смотрели, но никто не собирался помочь. Лишь с опаской смотрели, как по моему лицу стекает ярко-красная дорожка. Братья чужды к боли неизвестного им человека, и их безразличие породило во мне чувство некого отчаяние, сковавшего мой разум и язык. И теперь я задавал вопросы самому себе. Почему я не кричу? Почему не прошу о помощи? Может быть, тогда я буду услышан? Что-то запрещает делать это. Категорически запрещает, предчувствуя неудачу. Даже слова не спасут. Люди редко когда прислушиваются к мольбам. Это неожиданное познание смертного тела и без полученных травм сбило меня с толку. Подвижные глазные яблоки, тепло, исходящее изнутри, шум главного «Насоса», который люди называют сердцем. Хруст суставов в пальцах, напряжение затвердевших мышц. Каждое движение отдавалось уколом особенной боли, тоже неизвестной мне. Апатия сводила с ума. Пытаясь что-то произнести, я почувствовал странную вибрацию в горле. Позже из него вырвался хрип. Затем удалось выговорить пару слов, и вибрация уже не была такой сильной. Ее даже невозможно ощутить. В момент очередного приступа неприятной боли, я прочувствовал опору и смог перевернуться, поднявшись на локтях. Но это тоже было не совсем удачным «Познанием», я повредил тонкий кожный покров. Невероятно хрупкий механизм! Проводник, через который проходят токи самой разнообразной боли, пульсирующий и содрогающийся. Глаза странно болели, и мне пришлось на время закрыть их. Если закрыть глаза, можно услышать многое. Очень многое. В первую очередь — себя. Совсем другие ощущения, заставляющие что-то сжиматься в груди. Что же теперь в моей груди? Клетка ребер, закрывающая бьющееся сердце с легкими? По-прежнему тяжело дышать. Я не могу ровно и спокойно вдыхать воздух, вздрагиваю, когда он наполняет в легкие и грудь мерно вздымается. Поднося ко рту исцарапанную руку, чувствую на коже приятное тепло. Наверное, это и есть мое сбитое дыхание. Я издавал хрипы и стоны, голова казалась слишком тяжелой и склонялась к земле. Шершавый асфальт царапал разодранные ладони, шум с улицы давил изнутри. Я коснулся пальцами мягкой и упругой плоти, которую люди называют губами. Мои губы были запачканы засохшей кровью, и от них, до кончиков огрубевших мужских пальцев тянулась красно-белая нить слюны. Во рту влажно. Кожа влажная от крови. Сплошное выделение… Люди по-прежнему проходят мимо, наблюдая, как я стараюсь удерживать свое грузное мужское тело, все в ушибах и ссадинах. Именно это они и называют телесной тюрьмой. Но как я оказался заключен в эту живую клетку из костей и плоти? Искра… ее нет. Сколько бы мои пальцы не ощупывали грудную клетку, я не мог почувствовать ее. Ни осязал, ни ощущал внутри. Она будто растворилась, потухла, но не оставила меня. Похоже, мой вывод и правда поспешен. Она есть, но не скрыта стальными створками в механизме. Если я сейчас жив, то она не оставила меня. Продолжая лежать на земле, глядя в окутанное рваными и грязными облаками небо, я осознал свою беспомощность. Люди, вы же видите, что я не в силах подняться. Почему вы не хотите помочь мне? Почему вы так глухи? Я вновь перевернулся набок, упершись ладонями в землю. Еще раз, надо попробовать снова. Это несложно, несложно… Бесполезный кусок плоти. Жалок… Я так жалок! Мое самолюбие дало мне же пощечину. Нет, пускай я сломаю этот механизм разом, пусть захлебнусь новой болью, но встану. Обязательно встану! Ну же, Прайм… Просто представь, что это твое старое тело, привычное и крепкое. И никакая кровь, стучащая в висках твоего черепа не заглушит твой внутренний голос. — Я Оптимус… Прайм… — Вырвались хриплые слова из разодранного горла. Мышцы напряглись, я перевернулся на живот и уселся на колени, с силой оттолкнувшись от земли. Резко приняв вертикальное положение, мир предстал в более точных деталях. Никогда я еще не видел его в таких очертаниях, красках, никогда еще люди не казались столь интересными. Взрыв красок снова заставил меня зажмуриться. Я не обращал внимания на боль в спине. Позвоночник должен привыкнуть, как и остальные части живого механизма. Опираясь одной рукой о кирпичную стену, я заставлял себя осилить собственное тело. Минуты хватит, чтобы привыкнуть к нарастающему теплу и учащенному биению сердца. Поднимаюсь… поднимаюсь на ноги, чувствуя опору. Земля держит меня, уже можно не опираться о стену. Открывшаяся улица встречает меня гулом и криком прохожих. Кричат на меня. Все звуки обрушиваются на мою голову одним сплошным потоком. Они напуганы. Где-то я уже видел эти омраченные страхом лица. Мое тело снова рухнуло на землю, и все ссадины одновременно пронзила невыносимая боль. Голова закружилась, перед глазами поплыли темные пятна. Я не реагирую на новые ощущения. Их слишком много, а для переработки информации нужно время. Как бы сказал Рэтчет? .. «Не забивай свой процессор бессмысленными размышлениями о людях. Все равно не поймешь их, а со сбоями разбираться мне». Улица надрывается. Продолжает кричать, пока искра затухает где-то внутри, где ребра закрывают сердце. Похоже, она потухла. И все снова погрузилось в непроглядную тьму.