Асексуал асексуалу рознь

Все, кому сейчас тяжело, плохо, тоскливо или просто по-осеннему грустно, прошу сюда — здесь очень тепло))) Это не сон. Не мечта. Не отблеск очередного головокружительного фейерверка. Пылающие скулы, расфокусированный взгляд, сладострастно закушенный рот — всё это Шерлок. Отдающийся Шерлок. Голый, дрожащий, слабый… Именно таким он и грезился перевозбужденному Джону, утопающему в ласковом меховом сугробе. И сейчас Джон готов его взять. Но, надо сказать, готов почему-то не очень. Нет, он, конечно, готов, но… почему-то не очень. Он хочет его так сильно, что не может даже стонать — лишь мычит придушенно да пылает всей кожей. И от жалости вот-вот разразится рыданиями: бедный Шерлок тянется к нему, издает тихие, скулящие всхлипы — он заждался своего дорогого Джона, он не в силах терпеть. А дорогой Джон с идиотической яростью и нечеловеческой силой продолжает сжимать собственный член, вцепившись в него всей пятерней, словно тот удрать от него собирается. И никак, никак не может решиться продолжить начатое. Шерлок уже зацелован, заласкан (вылизаны живот и пупок, в порыве страсти едва не отгрызаны оба соска, поставлено три засоса на бедрах, и два — на шее, про истерзанные, вспухшие губы вообще лучше не говорить и не думать — сердце заходится), он щедро смазан снаружи и даже внутри (как часто потом воспоминания о скользящих в Шерлоке пальцах будут пронзать Джона сладчайшими молниями, как долго ещё будет он задыхаться и трепетать, вновь и вновь переживая этот момент полнейшего душевного потрясения), растянут нежно и бережно, и даже уже не боится. А Джон всё медлит, всё кружит вокруг да около. Приставит головку к розовому колечку, хрипло выдохнет, издаст очередное утробное «м-м-м» и снова отпрянет — дурак дураком. Дышит рвано, дрожит и отчаянно трусит. Первым не выдержал Шерлок. — Джон. От неожиданности Джона качнуло, и он наконец-то оставил в покое свой измученный пенис. Господи, до чего же надо довести любимого человека, чтобы сочный, густой баритон, при звуке которого жарко вибрирует каждый орган, превратился вдруг в писклявый, умоляющий шепоток! — Джон, — повторил Шерлок, прочистив горло, — по-моему, нам пора… — Боже, — Джон упал на него распаленным, покрытым горячей испариной телом, беспомощно вжавшись в грудь и спрятав лицо в теплой ямке ключицы. — Шерлок… Я… Чтоб я сдох… Я невозможно боюсь. — Не бойся, я рядом… я помогу. Правда, даже не представляю —  чем. — Я люблю тебя, ты это знаешь? — Знаю. — Я так люблю тебя, Шерлок… Боже… Что ж я за дурак-то такой… Можно я подушечку под тебя подложу? — О, Джон. В Шерлоке горячо и влажно. В Шерлоке охренительно тесно. Так горячо, влажно и тесно, что Джон кричит. И рычит. И стонет. Не переставая. Он входит в него глубоко и жадно, не зная насыщения, чувствуя только одну потребность — быть в нём, двигаться, прижиматься лобком к лобку, сливаться, срастаться, и снова двигаться. Он кончает мучительно долго, и в горле его клокочет ослепительно яркий восторг. На старом ковре жестко и колко: злосчастную шкуру в порыве горькой обиды Шерлок подарил миссис Хадсон — «для тепла и уюта». Благодарность растроганной женщины («о, Шерлок, Шерлок, Шерлок!») скрасила безнадежную серость, что воцарилась в его отвергнутом и, казалось, навсегда покинутом сердце. А теперь, оглушенный сразу двумя оргазмами, он лежал под Джоном, наслаждаясь тяжестью разомлевшего тела и мягкостью подушечки под поясницей. И черт с ней, со шкурой, — миссис Хадсон она нужнее. — Джон, так будет всегда? — Больно? — Нет — потрясающе. — Потрясающе? Правда? Ты не врешь? — Конечно, правда. Я… гм… никогда не вру. Джон тихо засмеялся и погладил его плечо. — Значит — всегда. Они ещё полежали, целуясь и обнимаясь, а потом Шерлок беспокойно завозился и завздыхал. — Тебе неудобно? Холодно? — встревожился Джон, приподнимаясь на локте. — Пойдем в постель. — Джон… Эм… — Шерлок находился в явном смущении. — Да что такое, Шерлок?! Говори. — Ты не очень обидишься, если я попрошу… поесть? — И быстро продолжил: — Но если что — я потерплю. Это совсем не срочно. К двум засосам на шее добавился третий. А потом Шерлок был накормлен, искупан, получив перед этим свой «шестьдесят первый» минет, насухо вытерт, голым (на всякий случай) положен в постель, тепло укутан двумя одеялами и крепко прижат к груди. Ночь выдалась снежная и холодная, а термостат, будь он трижды неладен, вылетел из одурманенной головы Джона со свистом. * Засосы оценили все без исключения. Утром зашла миссис Хадсон — поблагодарить ещё раз за «миленький коврик» и узнать, всё ли в порядке. Вчера наверху было довольно шумно... Застав жильцов полуголыми и босыми, увидев яркие пятна на стройной шее, жарко пылающие уши (сущее наказание!), сама совершенно по-девичьи вспыхнула, залепетав о необходимости держать ноги в тепле и плотно завтракать по утрам. Убежала быстрее ветра («черт меня принес, старую дуру!»), смущенно потоптавшись в дверях и для чего-то погрозив пальчиком. У себя в кухне она тихо хихикала и даже позволила себе каплю домашней наливочки — не велик грех, что с утра. Сказать, что она была очень удивлена… Глупости! Она всегда это знала — не первый день на свете живет. К полудню заявился Майкрофт — кто бы сомневался в его собачьем нюхе. Ворчал, что улицы замело, а сам настороженно поглядывал на умиротворенную, но какую-то загадочную парочку: один, кивком указав на кресло, даже не высунул нос из газеты, другой скоренько шмыгнул на кухню — отдавать дань гостеприимству и готовить свой настоящий чай. — У вас тепло. — Угу… — Как ты себя чувствуешь, Шерлок? — Угу… — Не мог бы ты на время отложить прессу и обратить на старшего брата внимание. Шерлок отложил прессу и улыбнулся: — Привет. Хорошо, что чай ещё не был подан… Но Британия не зря гордится своими сынами: выдержка мистера Холмса была достойна истинного восхищения. — На тебя этой ночью напал вампир? — Нет, Майки, это был не вампир. Это был Джон. Мы целовались. — Вижу, что целовались. Гм… Н-да… Я, как всегда, оказался прав: твой дорогой Джон весьма неуравновешен и груб. На столик грузно опустился поднос. — О, чай? Благодарю, Джон, благодарю. — Майкрофт сделал глоток и причмокнул: — Мм, превосходно — аромат, насыщенность, крепость. — Он ревниво поджал губы. — Я вот так не умею. — Сделав ещё пару глотков, вежливо улыбнулся. — Ну что ж, за Шерлока можно больше не волноваться… А печенье?! Печенье, Джон?! Конечно, печенье нашлось — какой же чай без печенья? Майкрофт деликатно прихлебывал Earl grey, вкусно хрустел сладким песочным тестом, с любопытством поглядывал на засосы, и, Джон мог поклясться на чём угодно, завидовал до зубовного скрежета. Лестрейд увидел цветы любви поздно вечером — заскочил без предупреждения кое о чем посоветоваться. Красные пятна на всегда безупречной шее сразу же приковали взгляд настоящего профессионала. Инспектор, как и положено полисмену, внимательно их рассмотрел и сочувственно покачал головой. — Экзема? А с губами что? Аллергия? Господи… Разнесло-то как! Чего ты наелся, Шерлок? — Ничего не наелся, — спокойно ответил Шерлок. — И это не экзема, инспектор, это засосы. — Засосы?! Откуда они у тебя?! — инспектор изумленно оглянулся на Джона. — Джон? Джон неопределенно пожал плечами. — Не удивительно, Лестрейд, что вы то и дело обращаетесь ко мне за подмогой — ваша способность к аналитике феноменальна. — А попроще нельзя? — Хорошо. — Шерлок вздохнул и в очередной раз доложил: — Это Джон. Лестрейд потрясенно ткнул пальцем в самый красочный кровоподтек: — Это Джон?! Нихрена себе. Так, стоп, стоп… Инспектором Лестрейдом Британия тоже могла бы гордиться, да и Шерлок с выводами поспешил — всё-таки он был неплохим полицейским и неплохим аналитиком. — Вы что — трахаетесь?! — Ага. Ещё как. Еле ноги передвигаем. — Чтоб меня перекосило! Вот тебе раз. Но ты же… — Что? Лестрейд захлопал глазами. — Ну, этот… — Кто? — Этот… Черт, как его… — А-а, — понимающе протянул Шерлок. — Этот. Знаете, дорогой инспектор, асексуал асексуалу рознь. Когда рядом Джон Ватсон… — Он посмотрел на Джона долгим, тягучим взглядом, и уши того вновь приняли боевой окрас, во рту пересохло, в голове зашумело, в паху налилось и отяжелело. Взгляд Джона стал не менее тягучим. — Когда рядом Джон… Когда он… рядом… Он… рядом… — Голос упал до глухого, волнующе низкого урчания. Уши Джона разгорались всё ярче. Взгляд источал уже откровенную похоть. Замечательный аналитик Лестрейд бодро вскочил, одернув старенький, растянутый свитер. — Ну, я пошел. Завтра поговорим. И… Спокойной… этой… как её… ночи. Инспектор долго стоял у дверей, курил, смахивая с ресниц надоедливые снежинки, дергал плечами. И да — он определенно разнервничался. *** Через неделю Шерлок взял Джона — неумело (на это его гениальности не хватило), стыдливо, но очень страстно. Душа разрывалась от немыслимого блаженства. И плевать, что разрывалась не только душа… Внутри полыхал пожар из боли и наслаждения, и это было самое прекрасное, что когда-либо выпадало на счастливую долю Джона. Принадлежать Шерлоку было прекрасно. * Несколько месяцев длилось их безмятежное счастье. Они вместе спали, вместе ели, ругались до пены у рта, звонили, писали, ждали, беспокоились, злились — в общем, любили друг друга с утра и до вечера, с вечера и до утра. Драгоценная нить их отношений пополнялась днями-жемчужинами и ослепительно ярко сверкала. Становясь всё длиннее, приобретая вес. Однажды Шерлок пришел домой сам не свой: то ли расстроен, то ли озабочен — Джон никак не мог разобрать. Отказался от ужина, хотя с самого утра где-то гонялся — вернувшийся с дежурства Джон застал по всем признакам уже не первый час пустующую квартиру: сиротливо остывший камин, чистота и порядок. Он мигом оживил музейный «уют»: пламя загудело-запело, чайник забормотал, бекон на сковороде зашкворчал. Принял душ, перекусил, напился чаю, позвонил Шерлоку в третий раз, в третий раз не дождался ответа и улегся подремать на диване, положив в изголовье подушечку. Шерлок заявился ближе к восьми — Джон успел уже не на шутку рассвирепеть, — буркнул «привет» и плюхнулся в кресло, вытянув ноги к огню. — Какого дьявола, Шерлок?! Где ты шатался, и почему не отвечал на звонки?! — Думал. — А нельзя было поставить меня в известность: мол, я думаю, Джон, отвали? — Нельзя. Не хотел прерывать процесс. — Ужинать будешь? — Нет. — Почему? — Не буду, и всё. Не приставай. Желваки на скулах Джона ходуном заходили — сдержаться стоило ему неимоверных усилий. Как можно вытерпеть и не залепить оплеуху этому паразиту?! — Ну и черт с тобой, — сказал он по возможности невозмутимо. И не выдержал: — Какой же ты всё-таки эгоист. Шерлок кинул быстрый, как молния взгляд, и снова прилип к камину. — Тебе со мной плохо? — спросил он через минуту. — Плохо! Вот сейчас мне с тобой плохо! — Значит, всё бесполезно. — Шерлок громко вздохнул и снова взглянул — на этот раз тоскливо и долго. Джон тоже вздохнул: — О господи… Он опустился в соседнее кресло, поёрзал, устраиваясь с максимальным удобством, и сказал: — Давай выкладывай, что у тебя там. Шерлок встал и прошелся по комнате. — Только не егози, у меня и так после дежурства в глазах рябит. — Хорошо, не буду. — Он снова уселся рядом — взъерошенный и охваченный нервной дрожью. — Да что с тобой? Что случилось? — забеспокоился Джон. — Помнишь… — неуверенно приступил к разговору Шерлок, — …я пришел в твою комнату… — Хорошее начало, — усмехнулся Джон. — Допустим, помню — ты приходил в мою комнату тысячу раз. — Да, конечно. Но в тот день я был очень расстроен и жаловался на идиотку Донован… — Она не идиотка. Что-то такое было… Ах да. Ты упал на мою кровать, как капризная примадонна. В душе Джона шевельнулся горячий клубок — он помнил этот день в мельчайших подробностях. — Я… — Шерлок снова вскочил. — Прости, не могу сидеть — очень волнуюсь. Джону тоже захотелось вскочить. — Я сказал тебе одну вещь. Глупость, конечно, но… Может быть, мы… Ты понимаешь, что я имею в виду? Сердце устроило в грудной клетке акробатические этюды — Джон, конечно же, понимал. — Говори. — Черт… — Шерлок спрятался за спинкой кресла и вцепился в неё дрожащими пальцами. — Я предлагал тебе… Черт! Черт! Не могу. — Ты сказал, что я должен на тебе жениться, — великодушно помог Джон, хотя самого колотило как голого на морозе. Через мгновенье Шерлок вырос перед ним длинной шатающейся тенью. — Джон… Я был в тот день очень серьезен. Ты даже не представляешь насколько. Что скажешь? — Шерлок, я не уверен, что это необходимо. — Джон запинался на каждом слове и вновь пламенел ушами. — Разве нам плохо и так? — Хочу, чтобы всё было по закону! — упрямо выпалил Шерлок. — По закону? Лестрейд был бы страшно доволен, услышав такое. — При чем здесь Лестрейд?! Я хочу быть с тобой. Ну, в общем… И в горе и в радости. Прошу тебя, Джон, подумай. Боже правый, он его уговаривал! Уговаривал стать ещё счастливее, хотя вряд ли такое возможно. Сердце перестало бешено кувыркаться, оно бухало с перебоями и настойчиво рвалось на волю, грозя проломить грудину и ребра. — Даже не знаю… — Я буду во всём тебя слушаться. — На тебя это очень похоже. — Отвечать на каждый звонок. — Первые пару дней. — Приносить кофе в постель. — Ты? Кофе? В постель? — Ну да. — Шерлок… Боже… Ты… Ты обязательно разольешь его по дороге. — Не разолью, вот увидишь. Я буду приносить только одну кружку — одну я в состоянии донести. Мы будем пить с тобой из одной кружки. И целоваться. — Целоваться? — Целоваться. По телу разлилась жаркая слабость — о, Шерлок, Шерлок, как я тебя люблю. — Не получится. — Почему? — Ты пьешь настоящую патоку, а я… — Горький, ароматный напиток — что может лучше взбодрить ранним промозглым утром? Я с удовольствием изменю своим вкусам. — Это вовсе не обязательно. — Язык ворочался еле-еле, налитый счастливой тяжестью — мой, мой, навсегда! — Я тоже… от сладкого не откажусь. Болезненная бледность тут же сменилась рассветной сочностью: заалели щеки, скулы, подбородок. Шерлок был сейчас невозможно красив и молод. И всё это дышащее страстью великолепие жаждало принадлежать ему, Джону, и принадлежать безраздельно. Разве наяву такое возможно?! Не спятить бы. — Как это понимать, Джон? Ты… согласен? — Я же сказал — не откажусь. Ужинать будешь? Учти — в последний раз предлагаю. — Буду. Я голодный как дикий зверь. *** Три недели спустя. — Спишь? — Слегка. Разве ты дашь… Что ты там копошишься? Дня тебе не хватило, неугомонный. Спину приятно грело обнаженное, тесно прижатое тело, легкая дрема сладко растекалась по утомленным мышцам, сознание уплывало. Но Джон все-таки повернулся и обнял — Шерлок был рядом, и что-то не давало ему покоя. — Что с тобой? Всё хорошо? — Джон, я твой муж. Джон улыбнулся. — Нет, Шерлок, это я твой муж. Прижал к себе ещё крепче. Очень крепко. И блаженно закрыл глаза. — Джон. — Что? — Два мужа и ни одной жены. — Бейкер-стрит… — Да… — Спи, Шерлок, спи. — Сплю. Конец. P.S. Я всё-таки сделала это — поженила их. В первый раз)))