Вперёд, до самого конца

      Когда чёртова входная дверь со скрипом открывается, Дин не вздрагивает только потому, что Сэмми уже заботливо предупредил о своём присутствии, включив в гостиной свет, несмотря на который, пересекая комнату, он всё равно умудряется врезаться в диван. Тень Сэма падает на цветастый ковёр, убранный Джесс на крошечную веранду, а вытянутые и чёрные как смоль очертания его ног, устремляются в ночную тьму.       — Привет, приятель, не хотел тебя будить, — говорит Дин, прислоняясь головой к обшарпанной облицовке стены и осматривая сонно моргающего Сэма, глядящего на него сверху вниз.       — Что? — Сэм начинает протестовать прежде, чем Дин успевает произнести ещё хоть слово: — Нет, ты не разбудил меня.       И то, как он трёт свои глаза, совершенно расходится с его словами. Дин фыркает в ответ и протягивает ему в знак примирения полупустую бутылку пива. Сэм снова моргает, закатывает глаза, шаркает обратно вглубь квартиры и машет ему рукой, сообщая: «Я сейчас вернусь, придурок». Дин допивает остатки пива, пока Сэма нет, а потом подносит холодную бутылку ко лбу — ничтожная панацея в душную калифорнийскую ночь. Дин крутит пустую бутылку в ладонях, оставляя на них влажные дорожки, и когда Сэм возвращается с двумя новыми бутылками, кладёт её у своего бедра.       Сэм с лёгкостью, выработанной долгой практикой, втискивается в тесное пространство и прислоняется спиной к перилам, одной ногой придерживая дверь в гостиную.       — Мы с Джесс подумали, что тебе, может быть, стоит остаться здесь на некоторое время, — говорит он, корча своё искренне обеспокоенное лицо, которое, вероятно, однажды превратит его в великого юриста.       Дин прикрывает глаза и отпивает пива, наслаждаясь холодной жидкостью, скользящей вниз по горлу.       — Или, может быть, у мамы с папой, если тебе здесь покажется тесно. Слушай, старик, мы просто не думаем, что…       Дину не нужно открывать глаза, чтобы понять, что сейчас Сэм чувствует неловкость и неуверенность. Нога Сэма нервно задевает его ногу, и от этого случайного движения они оба вздрагивают. Дин опускает бутылку Сэму на колено, призывая того прекратить ёрзать, и всё равно почти физически ощущает его внимание к себе.       — Я в порядке, — ворчит он и одаривает Сэма своим лучшим суровым взглядом, в ответ на который тот лишь немного хмурит брови.       — Дин, мы слышали, как ты… — начинает он.       — Просто плохой сон, Сэмми. Они снились мне раньше, снятся и сейчас. — Дин подносит бутылку ко рту, чтобы скрыть горькую линию на лице, в которую сложились его губы.       Это его первая ночь здесь, снова в цивилизации, и Сэм устроил ему очень хороший приём: начиная с необычного собственноручно приготовленного ужина, и заканчивая приглашением огромного количества старых друзей, которых едва удалось уместить в их маленькой квартирке. Дин не хочет, чтобы этот вечер испортился и что-то пошло не так, тем более из-за каких-то дурацких кошмаров. Он отпивает ещё, не обращая внимания на вкус пива, которое кажется более горьким, чем обычно.       Сэм вздыхает.       — Я знаю одного парня, он много работал с ветеранами, ну, знаешь, с…       — Сэм, — умоляюще просит Дин и закатывает глаза, метнув взгляд на брата. Тот фыркает в ответ, но отступает.       Они сидят в тишине, Сэм смотрит на Дина, Дин смотрит на огни ночного города, на светофоры, на автомобили и вывески баров, на полуночников в четыре часа утра куда-то спешащих по своим делам. На какого-то несчастного оборванца, одетого в плащ в такую невыносимую жару и перебегающего улицу в сторону автозаправки. Пиво в бутылке медленно исчезает, и последние остатки кошмара растворяются в глубинах подсознания Дина, укрываясь в тёмном местечке в ожидании следующего раза. Но ему и этого достаточно. Более чем достаточно.       — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Сэм, когда небо уже начинает окрашиваться в фиолетово-розовый цвет.       Дин поражается сам себе, всерьёз задумавшись над предложением. Он прокручивает эту идею в своей голове: он думает о песке и крови, о своём автомате, колотящемся в его руках, думает о ночном кошмаре, о фрагментах жизни, которые никогда на самом деле не происходили, о незнакомой хижине и невыносимой боли. Он не в первый раз думает о том, чтобы вывалить всё это наружу — отцу, или Сэму, или маме. Но желание выговориться проходит так же быстро, как и появилось.       Дин ухмыляется, толкается в колено Сэма своим и уходит от разговора:       — Так что, когда Джесс собирается сделать из тебя порядочную женщину? Из тебя получится красивая невеста, Сэмми.

***

      Утром, когда Дин должен вылететь из дома и вернуться на базу — на свою работу, мама будит его блинчиками, пожаренными на беконе, и апельсиновым соком, который, как она утверждала, отец выжал вручную. За последние девять месяцев дома ничего особенно не изменилось. На заднем дворе появился новый гараж, на который мама только закатывала глаза, а отец усмехался уголком рта, принимаясь рассказывать о том, как построил его всего за пару выходных со своим старым приятелем, и о своих планах отремонтировать старый хот-род по осени. Они выглядят хорошо, хорошо выглядели всю неделю, пока Дин гостил в своей старой спальне, которая теперь использовалась как учебный кабинет и комната для гостей. Но этим утром у отца проступают круги под глазами, и все они заботливо не замечают красные круги под глазами его мамы.       Дин знает, как им трудно. Оба сына живут в Калифорнии: один в колледже, другой на военной базе, а о появлении внуков не идёт даже речи. Кошмары на этой неделе были особенно сильными, и они не упростили жизнь его родителям. Отец пытается сказать ему что-то о том, чтобы Дин не делал всё самостоятельно и не брал всю вину на себя, а мама просто касается его волос или обнимает. Этого хватает Дину для того, чтобы принять решение и ради спокойствия своей семьи никому ничего не рассказывать.       — Дин, положить тебе ещё яичницы? — спрашивает мама, прежде чем он успевает ещё дальше углубиться в собственные мрачные мысли.       Дин может поклясться, что, поднимая взгляд, краем глаза замечает кого-то ещё в углу комнаты. Он напрягается и стискивает в пальцах нож для масла, лежащий рядом с тарелкой, и сердце принимается колотиться в груди отбойным молотком.       — Дин? — напоминает о себе мама, и момент уходит: тень, игра света, ПТСР, чем бы там оно ни было, исчезает.       Дин сглатывает и заставляет себя улыбнуться, решая не гнаться за своими призраками хотя бы здесь — в самом безопасном месте на свете.

***

      Квартира Дина выглядит точно так же, как и всякий раз, когда он возвращается в неё с очередной операции: непривычно убранная и пропахшая слабым запахом оставленной где-то открытой автомобильной полироли. Ему странно возвращаться в это тихое и пустое место после того, как он неделю гостил у Сэмми и потом ещё столько же слонялся по Лоуренсу. На его телефоне нет новых сообщений. В холодильнике нет еды (по крайней мере, если милостивый Господь есть на небесах), и когда он заходит в ванную, он обнаруживает, что каким-то образом из шкафчика пропала вся туалетная бумага. Его телевизор покрыт пылью, его холодная кровать аккуратно заправлена, и он испытывает облегчение, когда плечом толкает гаражную дверь и осторожно стягивает брезентовую ткань с Импалы. Она такая же прекрасная, какой он её помнит. Он открывает дверь, скользит на водительское сиденье и закрывает глаза. Запах кожи и ананаса убаюкивают его.       Во сне он разыскивает Сэма: прислонившись к боку Импалы, стоя под серым дождём, моросящим на него сверху вниз, он с силой прижимает к уху телефон. Всё кажется знакомым, плечо тянет от ноющей боли — монотонно пульсирующей, старой, никак не утихающей, раны. Сон тает и меняется, как это обычно бывает со снами: его бросает в ледяной холод, мутную воду, плечо горит огнём, и он пытается выбраться на поверхность, но под силой веса промокших джинсов и тяжёлых ботинок его затягивает обратно. Какая-то женщина зовёт его по имени, и её заглушаемый водой голос, кажется ему и знакомым и совсем чужим одновременно. Он сплёвывает воду, на вкус солёную, как кровь. Спиной он вжимается в стену; он уже сухой, но бьётся в агонии, когда Сэм пропихивает большой палец в отверстие от пули в плече Дина, и его глаза чёрные, как глубь ствола пистолета.       Дин просыпается с криком, пот бисером проступает на его лбу, сердце колотится так сильно, что, крепко ухватившись за рулевое колесо, ему приходится по плечи высунуться из машины и вдохнуть холодного сухого гаражного воздуха. Болит раненое плечо, из-за которого его немногим ранее и отправили домой из какой-то безымянной деревни на границе Афганистана. Он схватил пулю, выстрелив в человека, оказавшегося не там, где он рассчитывал, и выдав свою позицию. Ему вручили медаль позже, и за эту медаль его дразнили сильнее, чем, как ему нравилось думать, за его погоню за призраками. Когда всё это произошло, Сэм был на другом конце света. Дин вздрагивает от внезапного холода и вытирает рот от кислой горящей желчи, поднявшейся по горлу.       И только потому, что рядом сейчас никого нет, он закрывает руками своё лицо и говорит:       — Господи, Господи, — так громко, что в неподвижном гаражном воздухе разносится эхо.       Кошмары снятся ему на протяжении всей его жизни. Он уже должен был привыкнуть к ним — к этим воспоминаниям другого Дина, которого придумал собственный мозг словно для того, чтобы мучить его. Пальцы бессознательно скользят по тонкой цепочке с жетоном на шее. Он натыкается на серебряный крестик, подаренный на семнадцатилетие его матерью, после которого он сбежал к морским пехотинцам. Металл нагрелся от соприкосновения с его кожей, и, закрыв глаза, Дин водит по нему пальцами туда-сюда. Он никогда не был из числа людей, читающих молитвы, и даже сейчас он всего лишь пытается прийти в себя.       — Боже, пожалуйста, — начинает он и сбивается, не зная, что сказать дальше.       Даже сидя с закрытыми глазами, он знает, что в его машине сейчас кто-то есть. Он чувствует это. Годы на передовой научили его. Но рядом никого не оказывается, когда он распахивает глаза, и кроме собственного дыхания не слышно больше ни единого звука. Даже все двери, кроме водительской, заперты. Призраки. Дин небрежно смеётся, снова поднося руки ко рту. Призраки и кошмары преследовали его всю жизнь, и ноющее, опустошающее предчувствие говорит ему, что он никогда не узнает, почему. Он встряхивает головой и заставляет себя выбраться из машины, пытаясь сосредоточиться на затёкшей шее и боли в колене — приземлённых ощутимых проблемах. К тому времени, когда он выходит из душа, мир вокруг приходит в порядок и снова обретает свою ось.       Дин отправляется в магазин за продуктами и, несмотря на слишком раннее утро, звонит Сэму. Сэм переживёт.

***

      Проходит год, и очередная операция заканчивается настолько быстро, что Дин не может поверить. Совсем скоро исполнится десять лет с тех пор, как он поступил на службу, и, возможно, он наконец-то приблизится к осознанию, что не смог добиться того же, чего добился его отец. Что таков его жизненный путь, и что он понятия не имеет, куда себя деть вне этой работы. Джесс и Сэм наконец-то женятся (чёрт бы их побрал), Сэм оканчивает университет, и сообщает, что планирует устроиться на работу в Вашингтоне (к большому огорчению мамы). И Дин чувствует, что, в отличие от них, его жизнь не изменится, что он застрянет у своих истоков, потому что он не знает, чем ещё можно себя занять.       А потом его кошмары становятся ещё хуже. История всей его проклятой жизни.       В первую ночь, когда он замечает эти изменения, он просыпается от собственного крика. Дин падает с кровати, запутавшись во влажных от пота простынях, и едва успевает доползти до ванной, прежде чем его выворачивает на линолеум. Сердце бешено колотится, его трясёт, зубы стучат друг о дружку в неподвластных контролю спазмах, а потом желудок снова скручивает. Лужа рвоты растекается по полу, Дин пытается распутать ноги и подняться, но его мышцы слишком истощены и ослаблены. Он резко заваливается на бок, ударяясь головой о дверной косяк, его пальцы поджимаются, и он пытается просто продолжить дышать, несмотря на боль и страх, преследующие его с момента пробуждения. Он хочет выругаться, но всё, что вырывается из горла — только тихое «ахх», которое он проглатывает обратно.       Ему кажется, что заставить свои руки снова заработать, занимает целую вечность. Он пробегается пальцами по шее вниз к груди, и проверяет, на месте ли его кожа, не лежит ли она окровавленной и ободранной кучей на полу в углу. Желудок сжимается, и он сглатывает, ударяясь головой о дверь, он поджимает ноги к груди и мнёт в пальцах хлопковые простыни, из которых он до сих пор не выпутался. Только когда в окнах появляется солнце, вырисовывающее полосы света на кровати, полу и на сброшенных джинсах, он понимает, что снова в состоянии двигаться. Боль исчезает, но страх, острым ножом выкручивающий его кишечник, никуда не уходит.       А потом в электросети подскакивает напряжение, и он ощущает прикосновение холодного воздуха к своему лбу, похожее ни на что иное, как на тягучее касание прохладных пальцев. За одну секунду Дин чувствует себя менее одиноким, ужас в груди слабеет, сердце успокаивается. Он поднимается на ноги, холодный воздух остужает пот на коже, вызывая за собой мурашки. И после того, как он убирает за собой ванную комнату (у него в этом настолько большой опыт, что он уже мог бы попасть в Книгу рекордов), он отправляется на пробежку и бегает так долго и так быстро, что, в конце концов, у него начинает кружиться голова. Но даже после этого он не может себе позволить и мысли о еде. Он выдраивает Импалу, а затем и остальной дом, занимая себя работой на весь остаток дня.       К наступлению темноты он полностью исчерпан и молится в надежде заснуть достаточно крепко для того, чтобы не видеть снов. Ему не везёт. Ему не везёт в течение месяцев. Ему ничего не помогает. Он пьёт больше, чем когда был тощим восемнадцатилетним подростком, но по правде, от этого сны становятся ещё хуже. Он принимает снотворное — и спит дольше, попадая в бесконечные сновидения, полные мучений и агонии. Он пытается не спать вообще и выпивает больше кофеина, чем можно считать благоразумным — и у него начинаются галлюцинации. Это худшая неделя из всех, что он может вспомнить.       В конце концов, он забирается в чулан, стискивая в пальцах пистолет. Он уже не уверен, что хочет сделать: защититься с его помощью или поместить его у себя под челюстью и просто остановить боль, позволить ей пройти, Боже. Его знобит, он так напуган, что боится зажмурить глаза, и он боится оставить их открытыми. Его телефон заперт в сейфе для оружия, потому что в таком состоянии он не может позвонить Сэму — он не может напугать Сэма, не может позволить кому-либо узнать о том, что он теряет свой чёртов рассудок. Дин зажмуривается, подносит дуло пистолета к своему подбородку, и позади него снова кто-то появляется, надавливает на его плечо и выдыхает холодом в ухо.       Оно исчезнет, как только он откроет глаза — он знает. Чем бы там оно ни было, какой бы болезненный недуг не мучил его разум все эти годы, оно ускользнёт. Дин жмурится ещё сильнее, прикусывает губу и язык, сдерживая себя от молитв, плача и криков. Значит, он либо сошёл с ума, либо его преследует призрак. Он бы предпочёл, чтобы это был призрак — несомненно. По крайней мере, так он будет знать, что не одинок. Он больше не сможет переносить это в одиночестве. Он думает, что хочет спать — эта идея предельно ясно вспыхивает в его сознании, и он засыпает.       Когда Дин просыпается и выползает наружу, впиваясь ногтями в ковёр, стены и свою собственную кожу, он настолько дезориентирован, что разносит в чулане всё, что попадается под руку. Лоб, плечо, бедро, локоть, колено — всё взрывается болью. Кровь сочится из царапин, которые он расковырял на руках и груди, и когда он краем глаза замечает сам себя в зеркале над комодом, он понимает, что выглядит как сумасшедший. Как один из тех бездомных парней, которым не подают мелочь из-за того, что они могут выследить твой дом, а потом забить молотком до смерти. Дин закрывает глаза и молится своему воображаемому другу, своему призраку, своему кем-бы-там-оно-ни-было, но он по-прежнему один, не считая невесомого воображаемого прикосновения к своей шее. Он скулит.       Когда он успокаивается этой отчаянной, жалкой разновидностью «спокойствия», Дин находит пистолет и убирает его обратно в сейф. Он звонит Сэму и разговаривает с ним, он хочет наконец-то вывернуть всю душу наизнанку своему младшему брату по телефону. А потом Сэм спрашивает:       — Ты готов стать дядей?       И Дин снова проглатывает все слова, которые хотел сказать, мучительно и глубоко хороня их внутри себя. Однако он не спешит хвататься за возможность отправиться на новое задание, как он всегда это делал раньше. У него нет ни единого шанса снова там спрятаться. Ему нужно немного больше времени, чтобы взять всё под контроль. Всего лишь немного больше времени.

***

      Дин думал, что кошмары не смогут стать ещё хуже, что ж, они становятся. Конечно, становятся. Ему снятся такие дикие вещи, что самое время ставить под вопрос собственную вменяемость, если бы только к этому моменту он уже не был так охренительно уверен, что свихнулся окончательно. Уже в самую первую ночь, несмотря на то, что он ещё даже не выбрался из тисков ночного кошмара, ему действительно хотелось сдохнуть. Рука на его плече, выдернувшая его из сна, казалась просто божьим посланием. Редкая, приятная удача — проснуться посреди ночи. Дин всматривается в темноту своей комнаты, и под единственным лучом, исходящим от прикроватных часов, краем глаза он ловит чьё-то движение.       Он наполовину спит, границы его сознания размыты, ему страшно и больно, но на удивление комфортно, и улыбка появляется естественно, автоматически.       — Кас, приятель, в чём дело? — кряхтит он, приподнимаясь на локте.       Фигура застывает, и в тишине комнаты Дин слышит резкий вдох. Дин ничего не может поделать с тем, что рад видеть его, но, в то же самое время, что-то колючее карабкается вверх по его позвоночнику — чувство предательства, страха, гнева. Дин замечает, что его пальцы бессознательно хватаются за нож, спрятанный под подушкой.       — Кас? — зовёт он на этот раз более твёрдым голосом, и Кас подаётся вперёд.       Дин чувствует давление чужих пальцев на свой лоб, достаточно сильное, чтобы его голова опустилась обратно на подушку.       — Спи, — приказывает ему мрачный и грубый, где-то глубоко внутри души и тела знакомый, голос.       Дин засыпает. Когда он просыпается, он решает, что всё произошедшее — очередная порция его ночных кошмаров. Это единственный разумный вариант. Никто этой ночью не приходил к нему домой. И никогда прежде в своей жизни он не встречал человека по имени Кас.

***

      Призрак Дина пропадает на два месяца, и эти ночи становятся худшими ночами в его жизни (даже несмотря на ужасы Ирака и Афганистана, что, в самом деле, о многом говорит). Дина перестают донимать галлюцинации в виде кого-то, способного помочь разгрести всё его дерьмо, и, по правде, он становится не уверен хороший или плохой это знак для его душевного здоровья. Может быть, это значит, что он стал менее сумасшедшим. А может быть, мозг просто предал его и оставил на произвол судьбы.       А потом кошмары прекращаются. О, его сны по-прежнему полны хренотени, которой Дин даже представить себе не мог, но, по крайней мере, теперь ему не снятся безжалостные пытки из ночи в ночь. Дин испытывает такое сильное облегчение, что заставляет приехать всех своих приятелей с базы, и на протяжении всего дня они вместе уничтожают действительно огромное количество хот-догов, гамбургеров и алкоголя. Один из них даже приводит свою сестру из Портленда, и Дин серьёзно рассматривает возможность предложить ей остаться у него. Но грызущий страх возвращения кошмаров убеждает его этого не делать. Свалиться в судорогах в присутствии красивой девушки — явно не лучшая затея. Они зверски убивают время до самого утра, и Дин едва добирается до дивана, прежде чем понимает, что засыпает вот прямо сейчас. Он падает лицом в подушку, вздыхает и мгновенно проваливается в сон.       Ему снятся ангелы.       Ну, один ангел. В старом ангаре, который Дин никогда не видел раньше, в длинном плаще и с крыльями, которые выглядят так, словно сотканы из ночного неба. Кастиэль — озвучивает Дину сон. Кастиэль, ангел Господень. Кастиэль, который крепко схватил его. Кастиэль. Кас.       Дин просыпается в поту и с похмельем. Он принимает вертикальное положение прежде, чем успевает проснуться до конца, впивается взглядом в жёлтую траву по ту сторону окна, и прокручивает в сознании всё увиденное снова и снова. На пятиместном кухонном столе ещё осталось немного Джека. Дин отправляется к нему на шатающихся ногах, и, не задумываясь ни о чём, заливает виски себе в горло. В глазах пылает. Он складывает руки на столешнице, упираясь лбом в запястья, и смотрит в никуда, пока его мозг обдумывает и просчитывает степень его сумасшествия.       Пожалуй, именно похмелье заставляет его решить, что опуститься вниз на колени окажется хорошей идеей. Это, или факт, что раз и навсегда он просто хочет узнать, сошёл он с ума или нет. «Кас, — думает он, — ангел Господень, который крепко схватил меня…» В последний раз Дин молился ещё совсем маленьким мальчиком. Но будучи сыном Мэри Винчестер, он бы не забыл, как это делается. Он опускает голову, складывает ладони вместе на уровне носа и чувствует на пальцах запах барбекю и алкоголя.       — Привет, эм, Бог, — неловко начинает он. — Бог, у тебя есть ангел по имени Кастиэль? Потому что, старик, я должен сказать тебе: если нет, то с моей головой охренительные проблемы. И не то чтобы это не было странным, если у тебя он есть, потому что, ну… — он закатывает глаза, ведь если Бог его слушает, он, определённо, уже в курсе, что с головой Дина что-то не так, и нет необходимости пояснять. — Слушай, мне кажется, я знаю его, если он существует. Если он настоящий. Иначе я совершенно зря всё это делаю. В общем… Если ты его увидишь, не мог бы ты передать, что я его ищу? — Дин замолкает, а потом на всякий случай добавляет: — Меня зовут Дин. Дин Винчестер. Вот. Что ж, было приятно поговорить с тобой, думаю.       Он машет рукой в сторону неба, неуверенный в том, как правильно просить Бога об одолжении.       Он чувствует себя идиотом, и у него болят колени.       — Остынь, Винчестер, — ворчит сам себе Дин, качая головой.       Он поднимается на ноги и разворачивается, не думая ни о чём кроме порции кофе. Именно поэтому он едва не зарабатывает сердечный приступ, когда у холодильника видит знакомого мужчину, стоящего со свободно опущенными вниз руками и испуганным и удивлённым выражением на лице.       Дин выдыхает.       — Господи, Кас, предупреждай хотя бы, — и не задумываясь, тянется к тяжёлой пустой бутылке Джека.