Вперёд, до самого конца

      Кас выглядит таким несчастным, словно его собаку только что переехали, а затем кто-то прямо у него под носом потопил всех на свете котят. Его глаза самого безумного оттенка синего, что Дину когда-либо доводилось видеть, а плащ явно переживает не самые свои лучшие дни. В целом он выглядит почти так же, как и вчера ночью, когда снился Дину. Дин поудобнее перехватывает бутылку виски за горлышко, и когда внезапно внутри него вспыхивает острое чувство опасности, делает ещё глоток.       — Ты настоящий? Или у меня галлюцинации? — спрашивает он голосом, звучащим совсем не так, как он бы того хотел.       Дина игнорируют.       — Это невозможно, — раздаются первые слова ангела, обращённые к Дину, и звучащие так, словно Каса только что ударили в живот.       И когда он делает шаг навстречу, Дин чувствует, как от хлынувшего адреналина исчезают последние следы похмелья. Стол вонзается в спину Дина, мышцы напрягаются, и это приводит его в чувство. Мозг не может определиться, что ему теперь делать, когда он встретил этого человека: бояться его или испытать облегчение. Дин расправляет плечи и делает то, что получается у него лучше всего: не позволяет внезапной слабости перерасти в страх и взять над собой верх. А потом Кас делает ещё один шаг и прищуривается, заглядывая Дину в лицо.       — Чувак, что я говорил тебе о личном пространстве? — напоминает Дин.       Слова вырываются сами собой. Они кажутся правильными, уместными и знакомыми, и хорошо ложатся на язык. Кас резко набирает в грудь воздух через нос, а его зрачки расширяются.       Он хватает Дина за слишком горячую кожу плеча быстрее, чем тот успевает проследить, вызывая на ней мурашки.       — Ты помнишь, — интонации его голоса звучат на грани удивления и ужаса. — Невоз… Ты не можешь.       Кас снова поражённо качает головой, ещё крепче стискивая плечо Дина. Страх заставляет Дина отпрянуть в сторону, или хотя бы попытаться. До него внезапно доходит, что его удерживают против воли. Инстинкт сбежать отступает, и вместо этого Дин напрягается, вспоминая о бутылке Джека, до сих пор находящейся в его руке. Он замахивается ею из всех сил.       Ангел исчезает прежде, чем бутылка успевает его настичь. Просто испаряется. Дин остаётся стоять посреди пустой кухни, его дыхание внезапно сбивается, а желудок скручивается так сильно, что он уверен, его сейчас стошнит. Он с ума сошёл. Точно. И ему мерещатся странные люди на собственной кухне, ага. Нет ни единого шанса, что это окажется добрым знаком. Может быть… может быть, ему следует винить во всём количество выпитого за ночь? Но это оправдание кажется довольно хреновым, и даже Дин это понимает. Он ещё не съехал с катушек настолько, чтобы не осознавать, что возможность запереться и выбросить ключ с каждым разом выглядит всё привлекательнее и привлекательнее.       Дин сползает вниз по боковине стола, опускает голову между коленей и пытается сделать вид, что за последние пятнадцать минут ничего не произошло. Когда это не срабатывает, он тащит свою жалкую задницу в ванную, размышляя, что ему, возможно, стоит записаться на приём в психиатрическую клинику и замирает, когда замечает себя в зеркале. Кожа на его плече красная и воспалённая, набухшая словно рубец или ожог.       Это отпечаток ладони.       Дин матерится.

***

      Всё свободное время в последующие недели Дин тратит, уговаривая, угрожая и умоляя своего ангела вернуться. Он чувствует, что постоянно находится на грани, краем глаза разглядывая толпы людей в поисках знакомого лица. Он больше не выходит на пробежки без рубашки: даже несмотря на то, что отпечаток ладони на его плече побледнел, он всё равно остаётся достаточно заметным. И он понятия не имеет, как будет его объяснять, когда в следующий раз решит с кем-нибудь покувыркаться. Так или иначе, Кас не показывается, а Дин хорошо известен своей нетерпеливостью. Он всего лишь хочет получить кое-какие ответы.       Так Дин и приходит к тому, что рассекая на автомобиле страну, он останавливается посреди пустыря, где, как он уверен, должна была быть чёртова автосвалка. Потрясающе. Охренительно. Дин выбирается из машины (потому что сейчас больше всего на свете ему хочется что-нибудь сломать, и он не хочет, чтобы этим оказалась его детка). Он выходит на обочину дороги и смотрит на унылую кустарниковую пустошь перед собой. У него были смутные надежды найти… это ворчливое гостеприимное лицо, пиво, разбавленное святой водой, объяснение. Чёрт, как безумно это звучит — он надеялся найти ритуал призыва ангела. Вместо этого большую часть дня он просто блуждает по пустырю, краем глаза улавливая мелькающие в сознании знакомые подержанные автомобили, и затем он оборачивается разглядеть то ли куст, то ли очень сердитого лесного сурка.       Солнце садится. Он стоит посреди ничего, и, погнавшись за чем-то недостижимым, привёл себя в никуда. Неожиданно. Дин смеётся зло и горько, потирая лоб и почесывая шею. Он открывает глаза и видит перед собой Кастиэля.       Дин замирает, а затем осторожно опускает руки. Всё его тело зудит от необходимости выяснить, какого чёрта происходит, доказать, что он не сумасшедший, и затем бежать от Каса так быстро, как только можно, прежде чем… прежде чем… Прежде чем что-то произойдёт. Он не знает, сможет ли выяснить всё, что спрятано в дебрях его подсознания, потому что, похоже, мозг не желает делиться с ним добровольно. Где-то на дороге позади Дина раздаётся рёв автомобиля, и это выдёргивает его из оцепенения; он вспоминает, что у него слишком много вопросов, и он не знает, с какого ему начать. Поэтому первым он задаёт этот:       — Где Бобби?       Кас склоняет голову к плечу так чертовски знакомо, что у Дина ноет в груди.       — Он живёт в городе со своей женой.       Мозг Дина услужливо находит в этом заявлении, по крайней мере, три противоречивых факта. Резкий приступ головной боли, словно копьём, пронзает его виски. Он встряхивается.       — Эллен? Это… Нет, это не Эллен, она…       Боже, его голова раскалывается. Но нет, конечно, это не Эллен. Это… кто-то другой, кто-то потусторонний и необычный, и, может быть, даже имеющий отношение ко всей той чертовщине, что сейчас происходит, в которой Эллен тоже принимала участие. Он не уверен, что вообще должен всё это помнить.       Кас отвечает прежде, чем Дин успевает совладать с собственными мыслями.       — Не Эллен. Она живёт в другом месте со своим мужем. Джо работает фельдшером.       Джо мертва. Как и Эллен. Две женщины, которых он не знает, но потеря которых причиняет столько же боли, как нож, всаженный в сердце. Они обе мертвы. Дин знает об их смерти, и это знание оказывается внезапным и пугающим: вспышки не-воспоминаний начинают мелькать в его голове во время бодрствования, и это так сильно дезориентирует, что у него подкашиваются колени. Он падает и ничего не может с этим поделать, он теряется в водовороте горя и гнева из-за событий, которые произошли давно и далеко отсюда, и в то же самое время не происходили вообще.       Приступ проходит. Кастиэль держит Дина, ухватив его поперёк груди одной рукой, не позволяя тому свалиться. Лбом Дин касается его плаща, и прикосновение кажется ему таким остужающим и реальным, что на мгновение это становится единственным, на чём он вообще может сосредоточиться, моргая, как идиот.       — Дин, — прямо в ухо раздаётся ему низкий и грубый голос.       Страх, гнев, отвращение из всех конечностей Дина устремляются к его груди, питая и переполняя его до краёв. Дин отскакивает в сторону, и на этот раз Кас отпускает его, наблюдая за тем, как Дин пятится на несколько шагов назад и останавливается, больше не двигаясь и не моргая.       — Какого чёрта здесь происходит? — задыхаясь, спрашивает Дин.       — Это сложно.       — Так упрости, — выплёвывает Дин в ответ.       Он хочет, чтобы сейчас здесь оказался ещё кто-нибудь — кто угодно, и сказал ему, что Кас действительно стоит здесь, или наоборот, что Дин разговаривает сам с собой. И что безумнее: что он пытается смириться с происходящим, или, что всё это происходит на самом деле, что эти сны — его воспоминания, и ещё теперь появился этот ангел, слоняющийся поблизости и преследующий его. Господи, что за херня происходит с его жизнью?       — Я не могу, — отвечает Кас, а затем медленно и осторожно, будто пробуя каждое слово на вкус, добавляет: — Мне жаль.       — Жаль? Жаль? — горько смеётся Дин. — После… — запинается он.       Он вспоминает что-то — что-то ещё, но он не может понять, что именно. Он просто знает, что Кас сделал что-то страшное. А может быть, хренову кучу страшных вещей. Дин качает головой, боль пожирает его мозг, и здравый смысл говорит ему сбавить пыл прежде, чем она приведёт к аневризме. К чертям здравый смысл. Дин задыхается.       — Ты, после того, как ты… Сэм… — он давит на память, но понимает, что не может добраться до нужных воспоминаний. Перед глазами всё затягивается белой пеленой. В ушах гудит и пульсирует. Он чувствует привкус крови во рту.       На его локте сжимается чужая рука, холодная ладонь касается щеки, а затем пальцы ложатся на его челюсть. Боль и воспоминания отступают. Когда пятна перед глазами Дина растворяются, он видит, что Кас хмурится. Дин задыхается, ненавидя свою слабость.       — Что ты сделал, Кас?       — Твоё кровяное давление достигло опасного уровня. — И прежде чем Дин успевает огрызнуться (потому что он не об этом спрашивал), Кас продолжает: — Ты помнишь не всё?       Дин качает головой и снова отступает назад, возвращая себе личное пространство. На верхней губе чувствуется что-то влажное и тёплое, и Дин проводит по ней рукой, не удивляясь, когда пальцы окрашиваются в красный.       — Нет. Поэтому мне действительно нужны некоторые ответы. Что за хрень здесь творится? Это снова… джинн? Меня опять где-то подвесили, выкачивая кровь? Потому что, блядь, я пытался вытащить себя отсюда, но ничего не произошло.       Кас выглядит удивлённым, он выпрямляется, а на его лбу появляется морщина.       — Тебе не нравится твоя жизнь?       — Мне «не нравится», что у меня галлюцинации, — хмурясь, отвечает Дин. — Что всё вокруг меня — дешёвое враньё. Что… мама… Чёрт, Кас, я постоянно думаю, жива ли моя мама на самом деле, или… — он не может закончить.       Его глаза жжёт, и он чувствует себя девчонкой, но он просто не может продолжить. Если он произнесёт ещё хоть одно слово, его голос сломается, будто ему снова двенадцать. Он смотрит в землю и избегает думать о том, что его мама где-то или когда-то могла умереть.       Кас снова хватает его, кладёт руки ему на плечи, большими пальцами бегло касаясь шеи Дина. Господи, когда он стал таким сентиментальным? Дин не помнит. Но на этот раз ему приятно, словно тело моментально забыло обо всём, что натворил Кас. На мгновение, на долю секунды Дин уверен, что его сейчас поцелуют.       — Твоя мать жива, — вместо этого говорит Кас и отворачивается. — Эллен и Джо живы. Твои воспоминания — это прошлое, которое забыл весь остальной мир.       Они стоят так близко, что Дин чувствует дыхание Кастиэля на своей коже. По спине пробегает, не вызывающая неприязни, дрожь, а в костях покалывает от каких-то неясных воспоминаний. Он хотел бы узнать, что это за чувство и что оно может значить, но на пути к этому стоит слишком много других тайн.       — В этом нет никакого смысла, — говорит он. — Всё это вообще не имеет никакого смысла.       Кас улыбается уголком рта.       — Нет. Я полагаю, это не так.       Затем он моргает, отступает назад и смотрит в небо.       — Мне нужно идти, — внезапно говорит он встревоженным голосом. — У меня есть другое обязательство.       — Нет, подожди, не уходи, — вдруг приходит в себя Дин, но Кас уже исчез, оставив Дина стоять в одиночестве посреди поля в лучах зашедшего за горизонт солнца. Великолепно.

***

      Дин знает, что ему, вероятно, следует отправиться домой, но у него есть ещё неделя, и он может провести её с пользой. Он проезжает на Импале действительно пугающее количество миль, заезжая в разные места, в которых, как он уверен, он бывал ранее. На месте «Дома у дороги» до сих пор находится бар, но выглядит он по-другому. Никто никогда не слышал там о Харвеллах. К перекрёстку, где, как он помнил, он продал свою душу, никто словно не приближался лет сто. На поляне, на которой он когда-то выбрался из Ада, не повалено ни одного дерева. Он едет навестить Лизу и Бена, но находит в их доме только пару пенсионеров и три десятка кошек.       Дома спокойно. Вся его жизнь спокойная. Ему кажется, что половина её словно принадлежала кому-то другому, и каждый новый день — очередной плохо-сидящий и жутко неудобный костюм. Он не хотел жить той жизнью, что видел в своих снах — другой жизнью, которая была перед этой, или параллельно этой, или вообще хрен знает, как там всё было. Это были… есть… в любом случае, они казались ему хреновыми временами. Нынешняя жизнь лучше. Сейчас у него есть мама — здоровая и живая, его отец в здравом уме, Джесс, беременная ребёнком Сэма, и Сэм — замечательно-непорочный. Эту жизнь Дин не променял бы ни на что другое. Но ему по-прежнему кажется, что это крупнейшая игра в шарады.       Он проводит много исследований, несмотря на огромный шар страха, раздувающийся от мысли, сколько всего он может раскопать. Он разыскивает спасённых им с Сэмом людей, и людей, которых, как он помнит, им не удалось спасти. Он уверен, что все они будут мертвы. И ошибается. Дин проводит двадцать четыре часа в сгорбленном положении перед компьютером, пока перед глазами не начинает всё расплываться, а тело ломить. Ни один из них не погиб. Все живы, и Дин осознаёт, что смеётся, раздираемый чувством восхищения и замешательством.       А ещё он закупает огромное количество оружия. Ножей. Каменной соли. Святой воды. Ему надолго хватит этого запаса.       Он делает новую старую татуировку.       В перерывах между попытками найти во всём происходящем больше смысла он молится Богу, просит его прислать Каса обратно, в надежде получить ответы ещё на несколько своих вопросов, но затем он прекращает, сомневаясь, что это чем-то поможет. Его память восстановилась достаточно, чтобы он вспомнил, что ангелы — мудаки. Проходит почти три недели с тех пор, как он побывал на пустыре, служившим ранее пристанищем Бобби. А потом он встречает ангела снова. Он как раз закончил очередную пробежку и, остановившись перед входом в свой дом, наклонился отдышаться, когда на его спину ложится тень.       Воспоминания о сломанных костях, переулке, вкусе собственной крови во рту сдерживают Дина от того, чтобы замахнуться кулаком или сделать подсечку. Он знает, это Кас. Парень обладает ни на что не похожей аурой, резонирующей по нервам Дина каждый раз, когда тот появляется рядом. Дин медленно выпрямляется, пытаясь привести в норму своё сердцебиение. Подсвечиваемый позади восходящим солнцем, Кас сверлит Дина взглядом. Плащ на нём сейчас выглядит ещё более неуместно, чем обычно.       — Это жутко, ты в курсе? — сквозь одышку спрашивает Дин. И прежде чем Кас успевает ответить, продолжает: — Подожди минуту, сходим позавтракать.       — Дин, — неловко зовёт его Кас напряжённым голосом, но Дин решает, что прямо сейчас он не станет выслушивать очередную чушь.       Ему хочется, чтобы хотя бы единственный грёбаный раз в жизни Кас его подождал. Он разворачивается, заходит в дом и позволяет Касу войти следом или сразу перенестись внутрь. Дин принимает душ слишком быстро, потому что упрямое желание заставить Каса ждать перерастает в страх, что тот снова уйдёт и оставит все его вопросы без ответов. Дин выскакивает из душа, несмотря на оставшийся в волосах шампунь.       Кас стоит посреди его спальни, когда Дин выходит в обёрнутом вокруг бёдер полотенце. И да, это жутко, но он чувствует ещё что-то. Дин понимает, что совсем не ожидал таких последствий. Волна тепла, пробежавшая по его коже, оседает где-то внутри и кажется ему очень знакомой, когда он видит выражение нескрываемого желания на лице Кастиэля; его тяжёлый, как прикосновение, взгляд, скользит ниже, напоминая Дину что-то, что он видел, чувствовал и испытывал прежде. Кас сходит со своего места, направляясь прямо к Дину. Его пальцы, скрытые плащом, подрагивают. Дин умеет читать язык тела, и прочитанное заставляет его затрепетать.       Правильнее было бы выставить Кастиэля из спальни в гостиную или кухню, как сделал бы нормальный человек. Но Дин всегда был готов переступить любые границы, если ему того хотелось. Он бросает полотенце на корзину с бельём и плечом отодвигает Каса в сторону от своего комода, ловя при этом на своей коже резкий вдох Кастиэля и прикосновение грубой ткани его плаща.       — Ты. Что ты делаешь? — голос Кастиэля звучит ещё ниже и сдавленнее, чем обычно.       — А на что это похоже? — приподнимая брови и поворачиваясь к нему, спрашивает Дин.       Он хмурится, когда замечает руку Кастиэля, парящую в миллиметре от своего бедра, и резко дёргает на себя бельё. Он хватает рубашку, натягивает её через голову и бросает:       — На улице двадцать семь градусов жары, сними свой плащ.       Когда он заканчивает одеваться, плаща на Касе уже нет. Он хватает штаны и кивает подбородком в сторону двери.       — Давай, двигай, конец шоу.       На мгновение он думает, что Кастиэль станет протестовать, но ангел разворачивается на каблуках и чинно выходит из дома. Дин находит его примерно сидящим на пассажирском сиденье Импалы. Двери всё ещё закрыты. Грёбаные ангелы.

***

      Между ними воцаряется неловкое молчание. Дин пытается его нарушить: он прочищает горло и начинает с самой отдалённой темы, какую способен сейчас придумать.       — Знаешь… Я всегда представлял, что моя жизнь пройдёт под саундтрек AC/DC. Но, похоже, скорее им оказались бы Heart.       Он бросает беглый взгляд на Кастиэля, развернувшегося к нему и похожего сейчас на статую, с залёгшей между бровями складкой.       — Две сестры с действительно пышными шевелюрами, они…       — Я понимаю эту ссылку.       Дин растерянно моргает, а лицо Кастиэля смягчается в улыбке.       — У меня было… достаточно много времени.       — Верно, отлично.       Дин снимает руки с руля и протирает ладони о бёдра. Молчание возвращается, но на этот раз Дин не пытается от него избавиться. Они заезжают в Макдоналдс, потому что рядом нет ни одного другого места, где можно было бы перекусить.       И вопреки облегчению, отобразившемуся на его лице и не поддающегося описанию, внутри него что-то ломается, когда скучающая за прилавком девушка разворачивается к Касу и томно задаёт ему вопрос: «Чего вы хотели?» Дину приходится упереться рукой в липкий прилавок, чтобы не дать себе упасть. Она видит Кастиэля. Он здесь, он на самом деле здесь, он — не просто плод воображения Дина. Он — настоящий. Всё это — настоящее. О, Боже. Он не может дышать.       Кастиэль слишком сильно сжимает локоть Дина, его низкий голос гудит вдалеке, произнося какие-то извинения, после чего он отводит Дина в сторону, усаживает его на твёрдый стул и вытаскивает из его заднего кармана бумажник. Дина колотит, и он не осознаёт этого до тех пор, пока собираясь вернуться к прилавку, Кас резко не останавливается и не нависает над ним.       — Дин? — спрашивает он с действительно различимым в голосе беспокойством.       Дин слабо отмахивается в ответ, а потом разворачивается к окну и впивается взглядом в дорогу, освещаемую солнечным светом. Он не сошёл с ума. Это мир сошёл. Блядь. Кастиэль колеблется мгновение, а затем уходит.       Дин не шевелится, пока Кас не возвращается с заказом. Дин не может определиться, чего ему сейчас хочется больше: засмеяться или зарыдать. У него появляется ужасное предчувствие, что если он сейчас сорвётся, то просто не сможет потом остановиться. Кас составляет еду на стол, расправляет соломинку Дина и вставляет её в стакан, а затем говорит всё ещё до боли искренним тоном:       — Прошу прощения за то, что ты усомнился в своём здравомыслии. У меня не было намерений стать причиной твоих страданий.       Из-за нахлынувшего гнева его пульс подскакивает до десяти ударов в секунду, а затем на смену послешокового оцепенения приходит спокойствие.       — Знаешь, то, как ты замедляешь мне пульс, я думал, ты хотел…       Гнев исчезает так же быстро, как и появляется, не оставляя Дину ничего, кроме уверенности в том, что он должен быть в ярости, но теперь понятия не имеет, почему.       Кастиэль замирает, с загнанным выражением на лице зависнув над пакетиком с кетчупом. Дин потирает лицо руками и тяжело выдыхает:       — Скажи мне, что ты пришёл ответить на вопросы. Расскажи мне, что произошло. Что я до сих пор упускаю, Кас? Я могу сказать, что это, — он разводит руками, — что-то серьезное, но у меня не получается вспомнить.       — Я не могу.       — Херня, — слово вырывается слишком громко, и он ловит на себе неодобрительные взгляды семьи, сидящей в нескольких столиках от них. Дин выдавливает извиняющуюся улыбку, а затем снова переключает всё своё внимание на Кастиэля: — Мне нужно знать. Я не могу так жить. Я знаю, случилось что-то ужасное, и я не могу… Мне нужно знать, что это было. Мне нужно знать, почему помним только ты и я. Пожалуйста.       Глаза Кастиэля становятся огромными. Дин вообще не может прочитать выражение его лица, и не может понять, что оно значит, когда тот сглатывает и отводит взгляд в сторону.       — Я… полагаю, это опасно. Силой вытягивать воспоминания. Твой разум выбрал подобный темп по каким-то причинам.       Дин сверлит его глазами и думает: «Лжец». Кастиэль крутит головой, поджимает губы, и глаза у него дикие. С видом отчаявшегося человека он наклоняется над столом и предлагает:       — Если это так сильно беспокоит тебя, я могу стереть всё то, что ты уже вспомнил…       Дин отшатывается от него, вскакивает на ноги и отходит от стола. Ему страшно, хотя нет — он в просто ужасе — от Кастиэля, от того, что тот может сделать, и от того, на что он вообще способен. Он слышит, как его зовут по имени, но не обращает внимания, как, впрочем, и на сломавшийся голос Кастиэля. И только забравшись внутрь Импалы, он с облегчением тяжело выдыхает, роняя голову на спинку сиденья. Обивка на её потолке — безупречная, гладкая, идеальная, а сердце окутывает ужас, стискивая его в своих ледяных пальцах. Никакой защиты. У него вообще нет никакой защиты. Кастиэль может войти в любое время, когда ему захочется. Дин выруливает с парковки задним ходом. Резко увеличивая скорость, он оставляет позади себя черную полосу дороги. Он коротко ударяет кулаком по клаксону, и машина издаёт полугудок. В зеркале заднего вида он видит неподвижно стоящего перед Макдональдсом Кастиэля, провожающего Дина взглядом.       Когда Дин успокаивается, он обнаруживает себя посреди гаража. Всё кругом покрыто разодранной обивкой, а костяшки его пальцев запачканы чернилами, мелом и кровью. Его трясёт. Донёсшийся до него хриплый и несчастный голос Кастиэля заставляет его вздрогнуть:       — Ты боишься меня.       Кас стоит в дверях гаража, его подбородок подрагивает.       Дин сглатывает. Страх иссякает, и вместо него он чувствует себя виноватым. Но правда в том, что он не знает, как чувствовать себя рядом с Касом. Господи, ему просто нужно знать, что происходит.       — Иногда, — признаётся он, опираясь руками о капот Импалы.       Кастиэль вздрагивает и даже не пытается скрыть этого.       — А иногда я чувствую… ну, давай просто скажем, что это определённо не страх. Не хочешь объяснить мне, что это? Может быть, это как-то касается наших отношений?       Кастиэль впивается в него взглядом, словно у Дина есть ответы на все вопросы вселенной, а затем он оказывается слишком близко к нему.       — Я не наврежу тебе. — Его голос заполняет всё оставшееся между ними пространство.       Дин улыбается нервной улыбкой, обезображивающей его лицо фантомной болью, словно кулаком памяти.       — Больше никогда, да?       Он ждёт, что Кас исчезнет, разозлится — он сам не знает. Вместо этого Кастиэль хватает его за плечо и разворачивает к себе лицом, металл Импалы до сих пор горячий от заходящего солнца. От всего этого в голове Дина словно щёлкает тумблер, переключая его мысли с того, что ему уже известно, на что-то совершенно новое, по-видимому, связанное с тем, что Кас кладёт на него руки. До Дина доходит, что одной рукой он сам цепляется за верх водительской двери, а другая рука лежит на бедре Кастиэля, и ещё ему интересно, что Кас пытается отыскать в его глазах.       — Никогда больше, — скрипящим голосом отвечает Кастиэль почти в губы Дина. И затем он отстранятся, оставляя между ними, может быть, дюйма два. Его взгляд оседает где-то в районе плеча Дина. — Я… пойду. Ты можешь заканчивать. Ты, — его выжигающий, поразительно внимательный взгляд резко соскакивает обратно, — знаешь, как найти меня.       А потом он исчезает.       Чувак знает, как уйти красиво.       И он прав. У Дина есть работа.