Парень, который наводит на меня страх

POV Люк Хеммингс. Я шагал по тротуару, всякую грязь на котором было видно даже в темноте. По пути пинал пустые жестяные банки из-под колы, которые попадались под ногами, но потом они вдруг исчезали из виду, и я, забив на них, шёл дальше. На душе царила какая-то умиротворённость, хотя это было удивительно, поскольку я прекрасно знал, что предстоит мне сделать в следующий час. Злость, кипевшая во мне ещё сегодня днём, когда я бил дорогие вазы, стоявшие на комоде и которые так сильно полюбились моей матери, угасла, и теперь настало только наслаждение, которое я предвкушал заранее. Шедшие мне навстречу люди даже не обращали на меня внимания. Действительно, что с меня можно взять? Какой-то подросток-идиот, одноклассники которого знали о его существовании только из-за жестоких выходок. А ведь этот подросток когда-то убивал, возможно, их родных, живших в этом городе. Можно подумать, что я этим горжусь, однако вместо чувства власти над кем-то я ощущал себя, подобно куску дерьма, которое существовало только ради того, чтобы другие люди страдали. Хоть сейчас я и был на грани восторга перед тем, что я собирался сделать, но это будет заслуженно; пострадает далеко не невинный человек, и — более того — он просто поплатиться за то, что сделал. Будь у меня такая возможность, я бы уже давно был зарыт под землю с улыбкой на лице от последней мысли, что теперь хоть что-то в этой жизни пошло по правильному пути. Прохожих на улице в это время почти не было, но это меня ни на каплю не насторожило. Совсем наоборот — условия для моего триумфа были почти что идеальными, за исключением того, что послужило его причиной. Посильнее сжав кулаки, я стал переводить дыхание, чтобы вновь не обозлиться до безумия. Кожа на руках слегка побаливала из-за порезов от стекла, которое вонзалось мне в руки вчера, сегодня и будет вонзаться ещё долго, пока я не смогу это забыть. А я не смогу это забыть. Моя мать бы мне не простила, что я так сильно побил всю посуду в этом доме, что теперь придётся пить чай из одноразовых стаканчиков. И больше всего я сейчас думал о ней, о том, как звучал её голос, как пахли её волосы и какими чертовски мягкими были её руки. Я едва не закричал, сильно закусив нижнюю губу, и попытался привести себя в порядок. Но ничего не давало мне на то повод: я вспоминал её лицо, улыбку и глаза. Я помнил, как смотрела она на меня после всего того, что с нами случилось. И она ни разу не дала мне повода подумать, что она меня не любит. Но я постоянно то и дело давал ей поводы думать о таком. Почти дойдя до своего дома, я в очередной раз заметил, как удачно на него не падал свет фонарей. Днём он был неприметен, а ночью и вовсе невидим для чужих глаз. Это стало ещё одной галочкой в моём списке, почему всё должно было пройти как надо. Достав ключи из кармана, я неспеша отпер дверь, зашёл внутрь и ухмыльнулся, когда до моих ушей донёсся какой-то приглушённый вопль. Вот и пришло время. Я повесил кофту на крючок, вытер ноги о коврик у входной двери (мать бы, увидев это, победно улыбнулась) и медленно, словно растягивал наслаждение, шёл до двери, ведущей в подвал. Остановившись у самого порога, я сложил руки за спиной, как бы обдумывая ближайший ход событий. Раз он не вырвался сейчас, то вряд ли вырвется потом. Значит, всё было до предела просто. Оставались только самые незначительные шаги. Ключом всё с той же связки я открыл дверь, и в нос мне тут же ударил отвратительный запах. Впрочем, это можно и потерпеть. И снова крик, пронзающий уши как лезвие, но я привык. Успел привыкнуть за то время, пока он здесь. Спустившись вниз, я медленно подходил к мужчине, сидевшему на стуле со связанными конечностями, и осмотрел его со всех сторон, пока он в страхе пытался следить за моими действиями. Во рту его была тряпка, которая мешала кричать ещё пронзительнее, чтобы я хоть на чуточку оглох. К сожалению, даже так бы это ему не помогло. Он поднял на меня свой животный испуганный взгляд, начиная молча молить о том, чтобы я его не трогал. Уверен, она молила так же. — Ты думаешь, что твои крики кто-нибудь услышит? — с издёвкой спросил у него я, усмехнувшись, и отошёл чуть подальше, чтобы взглянуть на неприятную картину целиком. — Они тебя не услышал. Никто не услышит тебя так же, как они не слышали мою мать, когда ты, сука, её убивал! — мой голос перешёл на крик, но после этого я вновь сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Никто тебя не услышит. Никто. Я выровнялся, снова принявшись ходить вокруг него и осматривать со всех сторон. Его лицо уже покраснело, под глазами поплыли синяки от разбитого носа, руки мужчины продолжали пытаться развязать верёвку, которую я завязал намертво, чтобы он не смог даже помыслить о том, чтобы сбежать отсюда. О каком побеге идёт речь? От правосудия не сбежишь, мать вашу! Проблема только в том, как оно вершится. Вынув тряпку из его рта, я видел, как трясутся уголки его губ, но меня это нисколько не волновало. — Знаешь что? Не хочу, чтобы ты слишком легко умер. Размозжить твою голову одним ударом топора или кувалды не так беспощадно, как-то, что ты делал с ней. Я знаю свою мать, она до последнего надеялась, что в тебе есть что-то хорошее и ты её отпустишь. Мне жаль, что она была такой доверчивой и доброй, потому что это её и погубило. Хотя, нет, ты её погубил. Из-за тебя она не может сейчас сказать мне, что я творю ужасные вещи. А я знаю, так бы она мне и сказала. Она бы уговорила меня отпустить тебя и простить, но я, блять, просто не могу этого сделать! Как я могу тебя простить, ты, сраный ублюдок! — Я этого не делал… — Не делал? Правда? — мои губы тряслись, голос постоянно менял тональность. Хоть я и старался привести себя в порядок, но это ни черта не помогало. — Тогда почему в тот день, когда её нашли, ты стоял напротив её дома? Я ведь знаю, кто ты, и знаю, откуда ты. Ты тоже наверняка меня знаешь. У Клиффорда большая компания, но не настолько, чтобы я не мог узнать твоего мерзкого лица тогда, у её дома. Я знаю, ты, может быть, хороший человек, и только поэтому ты смотрел за всем этим с таким сожалением. Но это ни хрена не отменяет. Я вновь засунул «кляп» ему в рот. Подойдя к небольшой полке, где лежат разные предметы для починки машины, я поднял гаечный ключ и взял из-под него небольшой нож, который слегка был испачкан чем-то чёрным. Я крепко сжимал рукоятку в своей руке, словно пытался убедиться, что нож точно не вывалится из моей дрожащей руки. Пару минут я стоял за его спиной, пытаясь успокоить нервы. Я не в первый раз это делаю, так почему же мне так страшно? Я с силой сжал челюсти, закрыл глаза и считал до пяти, дав своему телу время успокоиться. Если я этого не сделаю, он останется безнаказанным. Если я это не сделаю, это оскорбить память моей матери. Нет, такого не произойдёт. Резко схватив его руку, я повернул её внутренней стороной локтя к себе и, секунду подумав, провёл лезвием по коже, с каждым сантиметром нажимая всё сильнее. Его криков я уже не слышал, я видел только темно-алую кровь, которая ручейками стекала на пол и на мои кроссовки, и старался унять дрожь в своей руке. Мужчина, отводивший взгляд от разрезанной плоти и зубами впившийся в грязную тряпку, чуть заляпанную кровью, кричал, что есть мочи, давясь собственными слезами. — Никто тебя не услышит. Сделав надрезы поперёк предыдущего по всему предплечью, мне это чем-то напоминало крестики-нолики. Не хватало лишь ещё одного длинного, растягивавшегося вдоль всей руки, чтобы я наконец мог рисовать там собственные символы. Победа была бы моя в любом случае. Я снова вытащил тряпку, но сейчас этот ублюдок уже не орал. Его лицо покраснело ещё сильнее, вены вздыбились на лбу, а губы пытались прошептать мне что-то, словно какую-то мольбу. Внутри меня всё задрожало, словно только что произошло что-то чертовски великолепное, от чего у меня захватывало дух. Я видел, его рука была полностью в объятиях красного рукава, блестевшего под светом мигавшей с перебоями лампочки. И мне стало чертовски хорошо, но этого было недостаточно. Взяв его лицо в свою руку, я с силой сжимал его челюсть, пока его губы и дальше содрогались в безмолвной мольбе. — У меня ведь дети… — У моей мамы тоже были дети. Воткнув нож прямо в его грудь, я видел, как скосились его глаза и как он из последних сил опустил голову, увидев в себе торчащую коричневую рукоятку, за которую я схватился в следующую же секунду и вонзил лезвие ещё глубже, чувствуя, что этого было недостаточно. Его белая рубашка уже давно стала красной изредка в белое пятнышко, которые тут же затягивались алым цветом. Я не помню, сколько раз я вонзил в него нож, сколько раз он пытался вздохнуть, но ему это не удавалось из-за железки в его лёгких. Перед собой я видел не умирающего человека, у которого была семья и дети, а человека, который убил мою мать. — Этого могло бы и не быть, если бы у тебя была воля и ты послал бы к чёрту своего босса. Злость берет надо мной контроль, и я, вытащив нож из его живота, резко воткнул его ему в глотку. Тот уже, кажется, был мёртв, поэтому такая концовка не стала для него решающей. Я попятился назад, смотря на этого подонка, и с облегчением выдохнул. Я снял с себя перепачканную серую футболку, кинув её рядом с лестницей, и, взглянув напоследок на сидевший на стуле труп, вырубил свет и поднялся вверх по лестнице. Внутри меня всё кипело, и было сложно разобраться, было ли это последствием разразившейся над ним справедливости, или из-за страха, что я сделал это снова. Я поклялся себе, что больше никогда никто не пострадает от моих рук; больше никогда я не буду отмывать губкой засохшую кровь, стекавшую по белоснежным стенкам раковины прямо в слив; я обещал, что больше никогда я не позволю себе хоть на миг задуматься о том, чтобы кто-то умер из-за меня. Но вот, это случилось снова, и я ни на секунду не пожалел о том, что сделал. Все мои обещания были похожи на обет трезвости. Но сейчас, когда я его нарушил, поклявшись, что это не повторится, мне хочется ещё. Мне хочется сделать такое с каждым, кто, блять, был причиной тому, что я больше не был человеком; мне хотелось убить каждого, кто научил меня пользоваться оружием, и каждого, из-за кого кровь стала для меня привычным делом. А ещё больше мне хотелось убить его. Нет-нет, мне не хотелось размозжить его череп; подвергнуть его тому, чему я подверг того урода в подвале моего собственного дома, было бы для него пощадой. Это Клиффорд заставил меня привыкнуть к крови, которую я все время вижу на своих руках, и которая мне совсем не принадлежит; это он заставил меня убивать невинных людей взамен на безопасность семьи, но не сдержал, сука, свое чертово обещание! Из-за него я снова это сделал! Из-за него я боюсь, что буду делать это снова. И как же мне стало хорошо, когда я на секунду представил, что в моём подвале был именно Дэвид, именно его сучий костюм был перепачкан его кровью, именно в его глотке застрял нож, который я всадил со всей злостью, что во мне только была! Зайдя в ванную, я включил горячую воду, которая заглушала моё сбитое дыхание. Я поставил руку на раковину и, поднимая пальцы, видел красные следы, что они оставляли. Ничего, это только пустяки. Я взял мыло, которое от одного только трения о мои руки стало розовым. Оно постоянно выскальзывало у меня из рук, и на третий раз, когда мыло снова упало, я раздражённо рыкнул, выключив кран и наклонившись над раковиной. Мысли начинают путаться, и я окончательно теряю над собой контроль, желая снова что-то разбить об стену, даже если это будет, чёрт возьми, моей головой. Я спустился вниз по стене, мокрыми и окровавленными руками закрывая своё лицо. Это всё абсолютно, блять, ненормально. Реальность уже спуталась с вымыслом, и я не понимал, сижу я сейчас в ванной своего дома или на кухне чужой квартиры, на полу которой лежит труп, стеклянными глазами глядевший на меня. Перед глазами появились какие-то до чёртиков странные пятна, от который я попытался избавиться, взглянув на лампочку, но всё стало только хуже. Неужели я снова это сделал? Неужели я снова это сделал? Неужели я… Сжав кулаки, я с трудом поднялся с холодного кафеля, тыльной стороной руки вытер что-то липкое на лице и понял, что это было бессмысленно. Вновь подошёл к раковине и на всю включил воду, заглушавшую на этот раз не моё дыхание, а мои мысли. Мне мерещилось, что он снова кричит; снова я видел перед глазами, как подрагивали его губы, как он говорил о своих детях. Но нет, сколько бы я ни терзал себя мыслью, что я снова это сделал, об этом я никогда в жизни не пожалею; я никогда не позволю кому-то или чему-то обесценивать мою мать, потому что она этого не заслужила. Не заслужила быть очередной в списке Клиффорда, не заслужила быть очередной могильной плитой на кладбище. Она не заслужила ничего из этого. Вдруг из-за шума воды я услышал какие-то стуки, доносившиеся откуда-то из гостиной, но, скорее всего, из прихожей. Я минуту-другую стоял, как вкопанный, с особой чуткостью прислушиваясь ко всему, что хоть чуть-чуть заглушало поток воды. И вдруг снова стуки, и какой-то низкий голос, бормотавший невесть что. Я приоткрыл дверь, посмотрев на окно в гостиной, и увидел напротив своего дома машину с красно-синими мигалками, от которых в моих жилах словно застыла кровь. «Сэр, это полиция» — донеслось до моих ушей, и я тут же окунул руки в воду и начал с силой оттирать кровь, которая, как назло, не отмывалась. Как же, чёрт возьми, вовремя! Я достал из стиральной машины ещё мокрую толстовку, которая хоть немного закрывала мои красноватые руки, посмотрел в зеркало, убедившись, что смыл всю кровь с лица, и, поправив волосы, запутавшиеся между собой, выскочил из маленькой душной комнатки, «сменив гнев на милость». Поглядывая в окно, я следил за машиной, около которой стоял один патрульный. Сильно закусив губу, я открыл дверь. Передо мной стоял невысокий мужчина средних лет, явно не ожидавший меня всё-таки увидеть. По его форме было нетрудно догадаться, кем он был, если забыть о его стуках в дверь. Я изобразил искреннее удивление его приходом и постарался вести себя как можно холоднее, чтобы не выдать кипятившее мою кровь волнение. — Извините, что побеспокоили в столь поздний час, но мы обходим весь район. Пропал мужчина, и, судя по показаниям свидетелей, они последний раз видели его где-то здесь или на соседних улица. Вы, случаем, не видели его? — коп протянул мне фотографию того «гостя», чей труп валялся у меня в подвале. Нахмурившись, я внимательно рассматривал каждую черту его лица, и перед глазами видел, как вздымалась его грудь перед последним вздохом. — Нет, я его не видел. — Что же, простите за беспокойство. Хорошего вам вечера. Я натянуто улыбнулся, взглядом провожая полицейского, и за дверью пытался спрятать свой окровавленный кроссовок.