Конечная станция

Чейз всегда считал, что рыжий цвет волос – признак внутреннего беспутства характера. Что, в целом, имело смысл и в отношении его самого, но чёрт возьми! Разве это серьёзно? Конечно, Хаус не смог бы придумать ничего умнее, чтобы с изящностью слона в посудной лавке намекнуть «я в курсе всего, что ты делаешь, и контролирую это». Чейз никогда особо не понимал, чем вызвал такое к себе отношение. Казалось, каждая молекула его жизни была подконтрольна одному небезызвестному диагносту. Он просто знал, что Хаус получает особое удовольствие, доводя его до белого каления, и что это такой извращённый способ проявлять привязанность. И за десять лет Чейз привык и даже по-своему полюбил эти игры. Он понятия не имел, как объяснить все свои чувства, но каждый раз входя в знакомый диагностический кабинет, он знал, что находится там, где должен, что это действительно его место. Временами казалось, что Хаус уверен в этом не меньше. И странным образом мысль о том, что сам он всё равно, что бы ни случилось, будет возвращаться сюда (их словно намагнитило), не пугает, а дарит умиротворение. Так что он продолжает маленькую игру «кто круче подшутит и отомстит». Вспоминает все полученные в летних лагерях знания и решает оставить бомбу-вонючку у Хауса в кабинете. Это самое меньшее, до чего можно додуматься в два часа ночи, но он определённо придумает ещё, что покруче, помасштабнее и более сумасшедшее – в духе самого Хауса. Для того, чтобы спрятать банку за столом Хауса и прикрыть коробками со старыми делами, Чейзу приходится встать раньше и притащиться на работу к семи тридцати вместо обычных восьми часов. Когда ответный розыгрыш надёжно замаскирован, в голову неожиданно приходит новая идея; вряд ли Хаус будет ожидать сразу две подставы, что вполне сыграет на руку. Один из закрытых пузырьков викодина привычно лежит в столе в справочнике по формулированию клинического диагноза болезней. Мысль о том, что Чейз знает буквально всё о привычках Грега Хауса заставляет улыбнуться. Чтобы осуществить задуманное, приходится бежать в магазинчик в двух кварталах от Принстон-Плейнсборо, и хотя обычно Хаус не приходит раньше половины девятого, Чейз торопится. Кто знает, вдруг сегодня какой-то особенный день, в честь которого диагносту захочется прийти раньше? Так что Чейз прикладывает столько усилий, сколько вообще возможно, и управляется к восьми десяти. В восемь пятнадцать появляется Пак и, кивнув, уходит в кафетерий. Ей всё ещё немного неловко в его присутствии. В восемь тридцать пять медсестра на ресепшене кидает ему смс, что Хаус пришёл. Чейз быстро выливает кипяток в стаканчик, куда пару минут назад уже высыпал пакетик кофе и два пакетика сахара, помешивая пластиковой ложкой, добавляет порционные сливки и выкидывает ложку и упаковку в мусорку. Чейз единственный из всех существующих участников команды Хауса отлично знает, что тот по утрам пьёт кофе только со сливками (Катнер однажды сделал ему кофе с молоком, и Хаус после первого же глотка выкинул стаканчик в мусорку и предоставил Лотнеру самому разбираться с последствиями растёкшегося напитка), и это тоже одна из тех вещей, знание которых заставляет Чейза улыбаться. Кроме прочего, Хаус действительно без ума от кофе, который готовит Роберт. Конечно, Грег не говорит этого вслух, но Чейз понимает это по лёгкой восхищённой улыбке после первого глотка и тому, как он смакует вкус на языке. Хотя обычно это кофе собственной варки, но Чейз уверен, что никто никогда не делал Хаусу кофе лучше него даже из быстрорастворимого. И пусть это выглядит слишком самоуверенно, но Чейз просто чувствует это. Он закрывает бумажный стаканчик крышкой и относит в кабинет. Там он оставляет его на столе, заботливо подложив салфетку, чтобы не испортить вдруг покрытие стола, активирует банку с бомбочкой и быстрым шагом выходит в коридор. Запах начнёт распространяться минут через десять, Чейз бегом спускается по лестнице, чувствуя себя шестнадцатилетним подростком. Кажется, он уже лет сто столько не бегал. Потом Чейз сидит на лавочке возле больницы, и его настроение колеблется где-то между "я самый лучший шутник в мире" и "всем пива в этом баре". И, чёрт возьми, он действительно начинает любить то, каким становится от детских игр Хауса. Минут через пятнадцать на дороге появляются Тауб с Форманом, а это действительно странно: разве главврач не должен приходить к восьми или того раньше? Пару секунд присмотревшись к ним, Чейз понимает, что у Формана сломалась машина, а Тауб, скорее всего, просто подвозил его. Невероятно, но даже в этом есть благотворное влияние Хауса: подмечать малейшие детали и делать из них выводы - вроде пятна от машинного масла на лацканах пиджака Тауба и чёрный след пыли от каких-то внутренностей капота на светлом пальто Формана. Наверняка рылись в машине, пытаясь починить собственными силами, но знаний об авторемонте у этих двоих примерно как у него о кулинарии - почти полный ноль. - Опаздываем, начальник, - задорно улыбается Чейз, обняв их и повиснув между ними. - Проблемы с машиной, - вздыхает Форман и подозрительно косится на него. - Ты что, покурил травку? - Конечно, - соглашается Чейз, прислоняясь к стойке, пока оба друга расписываются о прибытии в журнале. - И выпил две бутылки медовухи с утра, смешав в с качественным ирландским виски. Для настроения. Форман усмехается в свойственной ему привычной манере и кивает. - Я тебе звонил, а ты трубку не брал. Пришлось разбудить Тауба. - На беззвучном, - пожимает плечами Чейз. На пару секунд внутри поднимается привычное насмешливое "я впереди всех", но возраст соперничества давно прошёл, и оно быстро угасает. Снова кивнув, Форман исчезает за дверью своего кабинета, а Чейз с Таубом идут к лифту. Они болтают о предстоящей игре "Метс" всю дорогу, но вскоре все мысли Чейза оказываются заняты лишь предстоящей реакцией Хауса на розыгрыш. Внутри скручивается приятное волнение, как перед выпускным, когда он собирался с духом, чтобы пригласить девчонку, которая ему нравилась, на танец. В кабинете пусто, и, бросив взгляд за стенку, Чейз понимает, что Хаус отсутствует, как и стаканчик с кофе, и какие-либо намёки на неприятный запах. Чейз недоуменно хмурится. - Хаус что, сегодня не придёт? - интересуется Пак, появляясь в кабинете вместе с Адамс. - Он уже пришёл, - качает головой Чейз и добавляет, игнорируя взгляд Адамс, - наверное, застрял у Уилсона. Потом они навещают пациента, получают важное знание о взрыве при химическом опыте в школе у пациента и бесценное представление на практике кашля с кровью. Последующий дифдиагноз привычно напоминает игру в "Угадайку", но с другой стороны, это работает гораздо лучше любых других методов диагностики в остальных больницах. Спустя пару минут Чейз ловит себя на том, что беспрестанно косится на дверь, дожидаясь одну небезызвестную личность. И дожидается. На свою голову. - Выйдите, когда я получу ответ. - Нам бы не помешал вопрос, - хрипло напоминает Чейз; рукав халата совсем не спасает от запаха. Хаус внимательно смотрит на него своими блестящими голубыми глазами, в которых Роберту чудится насмешливость. Он едва сдерживает улыбку и думает о том, что непременно хочет видеть лицо Грега, когда тот откроет пузырёк с викодином и получит сюрприз в виде фейерверка. Аэрозольный гепарин - опасная идея, но она и впрямь лучшая. Поэтому Чейз молчит, пока Пак упорно пытается выдавать бессмысленные возражения. Если бы она проработала с Хаусом столько же, сколько Роберт, то уверилась бы: риск - главное, что всегда помогает им лечить людей. В Чейзе снова поднимается гордость: он единственный из всех выдержал все испытания и остался с ним. Остальное - мелочи жизни. - Спасибо за кофе, - говорит Грег, когда вся команда спешит спастись бегством из кабинета; из-за противогаза его голос звучит приглушённо и действительно насмешливо-мягко. Чейз усмехается и пожимает плечами, только сейчас заметив, что Хаус сжимает в пальцах мягкую ткань его халата. - Не понимаю, о чём вы, - невинно улыбается Роберт; в груди привычное стеснение. - Ну конечно, - соглашается Хаус и, моргнув, разжимает пальцы. Кажется, что он и сам не в курсе, как это произошло. Противный запах снова возвращается, словно Чейз всё это время не дышал, а вдохнул только сейчас, и он торопится уйти. Гепарин и впрямь помогает, что ни капли ни странно. За столько лет вера в правильность хаусовских решений лишь крепнет. И Чейз расслабляется, узнав, что пациента собираются выписывать, потому что он намерен придумать, как отомстить Хаусу в большем размере. У него снова подозрительно прекрасное настроение, и он предпочитает просто проигнорировать его истоки, ради собственного же спокойствия. Новость о сыпи становится неожиданной и не особенно радостной. Идея про стероиды столь же опасна и непредсказуема как и идея с гепарином. Но она в той же мере и самая лучшая из всех предложенных. И всё же Чейз намерен внести собственный вклад. Ему нужно проверить теорию Адамс, прежде чем приниматься за потенциально опасную проверку. Чейз уходит первым и идёт за нужным оборудованием: он уверен в том, что собирается сделать, как и всегда. Он давно разучился сомневаться. А вот Адамс - нет, и это видно по её глазам. Но он просто игнорирует это, и в голове крутится какая-то старая песня услышанная по радио. Он всё ещё в отличном настроении. А потом всё идёт под откос. Чейз совершенно забывает предосторожностях, его мозг самую малость переполнен эндорфинами без особой на то причины, и он... он сам подставляется. По спине пробегает лёгкий холодок, и, кажется, всего его инстинкты громким голосом - удивительно похожим на голос Хауса, кстати - вопят "опасность!" ещё в тот момент, когда раздается тихий шорох ткани откидываемого одеяла. Они же предполагали, что пациент, вероятно, психически нездоров, что он слишком резок и легко возбудим. И всё равно, как последние идиоты, притащили к нему в палату и шприцы, и скальпель, да ещё и оставили всё это в легкодоступном месте - на-те вам, на блюдечке с голубой каёмочкой опасные средства, которыми вы может покалечить себя и всех вокруг. Чейз ненавидел Хауса за то, что всё это время он безраздельно владел мыслями Роберта, и себя ненавидел, потому что позволил ему это. В итоге всё обернулось так, как обернулось. И Чейз не чувствует острие ножа до тех пор, пока Адамс не прижимает руку к губам и встревожено бормочет его имя. Когда пелена шока, наконец, перестаёт застилать разум, разом нахлынивают все ощущения: кончик скальпеля касается сердца, все мышцы в теле налились свинцовой тяжестью и каждая клеточка тела заполнена болью. А потом наступает успокаивающее забвенье, благословенная чернота, слишком липкая и вязкая, чтобы выбраться из неё, и слишком умиротворяюще-мягкая, чтобы хотеть этого. И он просто засыпает, не в силах противиться нежной пелене сна, успокаивающей мышцы и нервы.

***

Память сама подкидывает тот день, когда они втроём – Форман, Хаус и он сам – идут в бар по просьбе Уилсона. И вот Чейз уже сидит за круглым столом и стукается кружками со своими коллегами. Вопреки всему встреча оказывается не настолько плоха, насколько ожидалось. И из них складывается неплохая компания. Вечер, который должен был быть безнадёжно ужасным, на деле оказывается весёлым: они выпивают, обсуждают пациентов в клинике, со смехом вспоминают Триттера – спустя столько времени это кажется действительно смешным воспоминанием – и старые дела, поочерёдно припоминают косяки каждого и покатываются со смеху, когда Хаус рассказывает, какие испытания проводил для новичков и как заставил их мыть машину, как Катнер поджёг пациентку и едва не убил себя током. И потом они даже поддаются на долгие уговоры («выйдите спеть? – без проблем»), и это уже немного странно, но «Полуночный поезд в Джорджию» в их исполнении звучит по-настоящему круто. Чейз на секунду запинается, впервые услышав поющего Хауса, и у него по телу расползаются мурашки, не имеющие сексуальной подоплеки, но связанные с тем, что у Хауса – Грега, исправляет он – просто невероятный голос. После песни они снова оказываются за столиком, чокаются, выпивают и смеются. И этот день по определению заканчивается просто шикарно, и кажется, что это как-будто параллельная вселенная, но всё вдруг встаёт на свои места. Форман без своих напускных понтов и вечного желания кому-то что-то доказать; Хаус без своей привычной манеры выражаться, без язвительности, открытый и совершенно обычный; и Чейз, которому уже не нужно ждать подставы, не нужно придумывать остроумные ответы на реплики Хауса, потому что нужные слова находятся сразу, и они самые правильные. И может быть дело в ударной дозе алкоголя, но Чейз верит, что Хаусу нравится их компания и этот вечер столь же сильно, как и ему самому. Они вызывают такси около двух ночи. Отвозят Формана, Грег – как самый трезвый – удостоверяется, что он точно оказывается в квартире, и спустя двадцать минут, за которые Чейз успевает прикорнуть на заднем сидении, прижавшись лицом к окну, машина останавливается возле серо-коричневого здания. - Давай, спящая красавица, подъём, - говорит Хаус, помогая вылезти на улицу, закрывает дверь, кинув таксисту пождать пару минут, и тащит его внутрь дома. Грег обнимает его рукой за талию, удерживая в вертикальном положении, и касается его бедра своим, здоровым, при ходьбе; Чейз закидывает руку ему на плечо, и он согласен остаться в таком положении равновесия насовсем. Но скоро двери лифта открываются, и они идут по коридору до нужной двери. Там Хаус осторожно прислоняет Чейза к стене и выжидающе приподнимает брови. - Почему вы так смотрите? – спрашивает тот, хотя в целом ему плевать, потому что он любит моменты, когда они подолгу смотрят друг другу в глаза. - Жду, пока ты достанешь ключи, - полувопросительно отзывается Грег и опирается на трость. – Прикажешь мне взломать дверь? Или мне, может, обыскать тебя? - Было бы неплохо, - бормочет Чейз, роясь по карманам куртки. - Что? - Ничего, - качает головой он, щёки покрывает едва заметный румянец. - Как скажешь, - соглашается Хаус, и его улыбка неожиданно более мягкая, более человечная, чем обычно. Он забирает ключи, отпирает дверь и помогает Чейзу пройти внутрь. Тот смотрит на него в упор, сидя на небольшой тумбочке, и в его голове сейчас зреет, возможно, самое важное решение в жизни. - Чейз, иди спать, у тебя уже взгляд стеклянный, - напоминает Грег, и в его голосе скользит непривычный оттенок нежности. - Не могу, пока не сделаю кое-чего важного, - уверенно сообщает Чейз, и остатки его сомнений мгновенно тают. Он поднимается на ноги, нетвёрдой походкой подходит к Хаусу и кладёт руку ему на шею. Тот молча смотрит на него, то ли ожидая дальнейших действий, то ли не в состоянии двигаться. - Так и будете молчать? – шепчет Чейз, касаясь кончика его носа своим. - А мне лучше спеть и станцевать, как в индийских фильмах? – устало хмурится Хаус, и в голосе его отсутствует обычная язвительность. - Не стоит, - говорит Роберт и целует его, чувствуя, что делает всё правильно. Поцелуй длится от силы секунд пять, потом Грег мягко отстраняет его. - Чего ты хочешь? – спрашивает он, и от его хриплого голоса и расширенных зрачков Чейза натурально трясёт. - Тебя, - бесхитростно отвечает он и снова лезет целоваться. Это единственное, что его сейчас интересует; распробовав на вкус губы Хауса, он не собирается останавливаться. - Чейз, - со стоном тянет Грег, когда тот оставляет яркий засос на его ключице и тянется стянуть футболку. – Нет. Мы не станем этого делать. Роберт. Собственное имя действует как ледяной душ, и он дёргается, оставляя красную царапину немного выше выпирающей тазобедренной косточки. - Но почему? – обиженно поджимает губы Чейз, сложив руки на груди. - Мы пьяны, а если когда-нибудь и окажемся в одной постели, то только полностью трезвые и уверенные в том, что именно делаем, - говорит Хаус, поправляя футболку, и выходит из квартиры, кидая напоследок тихое, - доброй ночи.

***

- Заткнитесь! - яростно кричит знакомый голос, очевидно принадлежавший Адамс. - Нельзя ли потише? - вздохнув, просит Чейз. Он чувствует, как неосознанно подаются к его кровати все присутствующие, но это не самое важное сейчас. И он совсем не слушает рассказ Адамс (Боже правый, Джессика, я в состоянии понять, где нахожусь!), лишь смотрит на стоящего перед его кроватью Хауса с непривычно растерянным взглядом. Они изучают друг друга. Неизвестно, что там видит Хаус на его лице, Чейз же замечает, что морщины на лице Грега углубились, выделяются теперь более резко, и что на всём этом фоне молчаливой усталости как и прежде ярко горят его глаза. Он видит облегчение в каждом его жесте и тут понимает, что не может пошевелить ногами. Вероятно, не отошёл от наркоза, но какое-то липкое предчувствие всё равно ползёт по позвоночнику. - Эпидуральное? - уточняет Чейз. - Э, нет, - осторожно отзывается Тауб, убирая руку с его плеча, и переглядывается с Адамс. - А то я ног не чувствую, - добавляет Роберт, стараясь выглядеть максимально спокойным, и чувствует себя окончательно разбитым; он ещё не отошёл от тяжёлой операции, и тут на него сваливается такое. Все молчат, и последнее, что Чейзу сейчас нужно, это их молчаливая жалость. Он снова смотрит Хаусу в глаза: в них всё то же растерянное выражение, и вместе с тем Чейз видит, как Хаус одну за другой просчитывает теории и возможности. - А тепло? - наконец спрашивает Грег. - Ты чувствуешь простыню на коже? - Я же сказал, я ничего не чувствую, - устало напоминает Чейз; вместо этих интонаций ему слышатся совсем другие, более протяжные и мягкие. - Будьте объективны, Хаус. Он понятия не имеет, зачем добавляет это, просто видит, что Хаус пытается найти не самый правильный вариант, а самый лучший, менее жестокий. Грег открывает рот, словно собирается сказать что-то, и молча отворачивается. - Что насчёт посттравматической сирингомиелии? - спрашивает Чейз, стараясь откопать в своих мозгах хоть что-то более-менее полезное. Конечно, он в курсе, что тогда это на всю жизнь, но больше вариантов у него нет. Хаус поворачивается к нему, и в его глазах на миг мелькает злое отчаяние. Он отметает эту идея как самую худшую, у него совершенно не получается быть объективным, думает Чейз. - Нет. Необязательно нервы, - наконец сообщает Хаус, потирая подбородок. Теория, которую предлагает он, отличная и обнадёживающая: у Чейза будет возможность ходить, пусть и не сразу но он вернётся к прежней жизни. Вот только нужна ли она ему теперь, эта прежняя жизнь? - Не расслабляйся, его ещё нужно вынуть, - напоминает Тауб, но на его лице проступает такое же явное облегчение, какое царит и у Чейза внутри. Он не верит ни в какие необратимые последствия: теории Хауса всегда идеальны. - У пациента не автономная дисрегуляция, у него кровь в моче. Почечная недостаточность. Чейз почти усмехается: ну да, помянешь черта. Ему почти смешно, неужели Хаус не может придумать другого способа навестить его и выразить свою обеспокоенность, которая теперь сквозит во всём: от походки до сканирующего взгляда глаз. - Хаус, не сейчас, - предупреждающе говорит Адамс. Чейзу хочется сказать, что она ни черта не знает Хауса, что ему уже давно плевать на пациента, потому что на операционном столе лежит сам Чейз, и сейчас решается его дальнейшая жизнь. Чейз хочет сказать Адамс, что он здесь, чтобы лично за всем следить, чтобы быть рядом и быть полезным, потому что он в курсе, как это ему помогает. Роберт и сам подсел на медицину как на наркоту: это у них общее. Чейз узнаёт о словах Хауса в кабинете Коффилда только спустя три дня после слушания, и он просто понятия не имеет, как сказать Хаусу о том, что он действительно не винит его в этом. Всю последующую неделю в больнице Хаус регулярно навещает его, когда больше там никого нет, в основном по ночам. Иногда Чейз не спит, и они просто молчат и подолгу смотрят друг другу в глаза, но чаще Чейз просто просыпается на пару минут, чтобы кивнуть и придвинуться немного ближе к краю, ближе к Хаусу. Однажды он просыпается посреди ночи и видит, что Хаус заснул на неудобном стуле настолько близко к кровати, насколько это возможно, и его рука лежит на постели совсем рядом с рукой Чейза, словно они какое-то время соприкасались. От этой мысли в груди снова появляется привычное стеснение, но Чейз всё равно двигает руку, кладёт пальцы на ладонь Грега и закрывает глаза. Очевидно, Хаус - такой внимательный к деталям, замечающий абсолютно всё знаменитый диагност Грегори Хаус - совершенно пропустил, что Чейз беспамятно влюбился в него. Чейз прощает ему это, потому что даже для него самого это оказывается неожиданным открытием. Когда ты на грани смерти, многие вещи открываются по-новому, с правильной стороны. На утро Хауса уже нет, но на столике лежит шоколадный батончик, именно такой, который просто обожает Чейз, и когда он берёт его в руки, то замечает прикреплённую к задней стороне записку. "Соскучился по твоему кофе"

***

Чейз не уверен, что именно будет делать теперь. Он не знает, чего хочет, но, вероятно, вернуться в диагностический кабинет он не сможет. По крайней мере, на первое время план заключается лишь в том, чтобы вернуться домой, посещать занятия и не размышлять, что будет дальше. Он окидывает свою палату последним взглядом, вешает сумку через плечо и подхватывает костыли. Хорошенькая медсестра, у которой на бэйдже написано "Мэдисон", уточняет, не нужна ли ему помощь, и улыбается, показывая милые ямочки. Чейз берёт её номер "на случай, если что понадобится" и идёт к лифту. Он не уверен, захочет ли перезвонить ей. Ходить получается ещё с трудом, но он справляется и отказывается от помощи, что тоже издержки работы с Хаусом: привыкаешь к одиночеству и начинаешь наслаждаться им. В лифте каждый знакомый сотрудник приветливо кивает и сочувственно улыбается, и это тоже из-за Хауса, что Чейз чувствует их фальшь за метр. Он идёт к лавочке за углом, чтобы немного передохнуть, и ему ещё нужно забрать рецепт, но планам не суждено сбыться. В тот момент, когда Чейз поднимается и делает шаг, прямо напротив лица в стену врезается знакомая трость. От неожиданного препятствия Чейз шатается, и Хаус мгновенно придерживает его за плечи свободной рукой. - Да что вы творите? - возмущённо восклицает Чейз, вцепившись в свои костыли как в спасательный круг. - Ты не пойдёшь домой, - заявляет Хаус, сжав его плечо. Брови Чейза взлетают вверх. - К себе домой не пойдёшь, - выделяет Грег и легонько подталкивает его в сторону аптеки. - А куда? - спрашивает Чейз, не дождавшись объяснений. - Ко мне, - пожимает плечами тот, словно это очевидно. Брови Чейза грозят оказаться под самыми корнями волос. - И зачем? - уточняет он. - Затем, что я так сказал, - раздражённо откликается Хаус, постукивая тростью по полу. Вероятно, пришло время просто подчиниться обстоятельствам. В квартире у Грега темно, хотя на часах всего лишь четыре часа, и Чейз понимает, что дело в закрытых шторах, слишком толстых и плотных, чтобы пропускать свет. - Вернусь минут через тридцать, - сообщает Хаус, едва они оказываются в квартире. - Не шали тут. Чейз глухо смеётся, когда за ним закрывается дверь, и идёт раздвинуть все шторы: в квартире становится светлее и уютнее. Потом он распахивает окна и, за неимением какого-либо занятия, перемывает посуду в раковине, разбирает на столике в гостиной: вперемешку с банками из-под содовой, пивными бутылками и коробками от китайской еды валяются какие-то бумажки. При ближайшем рассмотрении оказывается, что это распечатки из интернета, все как одна повествующие о терапии и последствиях тромба в корешковых артериях. Чейз чувствует, как в горле застревает ком. Он выкидывает мусор со стола и падает на диван, сжимая в руках ненужные бумажки и чувствуя, как сильно бьётся собственное сердце. Значит, Хаус и впрямь волновался. Конечно, Чейз это и так знал, но получить доказательства приятно. И неожиданно. Кажется, не его одного так подкосило произошедшее, учитывая эти бумажки и то тихое «прости меня». - Кое-кто немного расклеился, - бормочет Чейз себе под нос. – Почему тогда ты просто этого не скажешь, Хаус? Он мгновенно умолкает, слыша поворот ключа в замке, и трясёт головой; столько лет уже не разговаривал сам с собой и на тебе. Ещё немного и помимо терапии и занятий ему будет грозить психиатр. - Ты убрался? – удивлённо спрашивает Хаус, не успев скрыть эмоции в голосе. - Немного, - кивает Чейз, не поворачиваясь. – У вас было ужасно грязно. И темно. Как в склепе живёте. - Можно подумать, ты не знал, что я вампир, - хмыкает Грег, проходя на кухню. – Питаюсь исключительно молодыми светловолосыми принцами. Думаешь, зачем я затащил тебя к себе? Чейз смеётся, впервые в жизни сарказм Хауса забавляет, а не раздражает. - И поэтому вы хранили распечатки того, что мне может помочь? – уточняет он, поднимаясь с дивана и демонстрируя бумажки. На лице Хауса на мгновение проступает смущение, которое тут же сменяет привычная маска спокойствия. - Мне требуется, чтобы моя команда была полностью здорова, бодра духом и готова к работе. Это преступление? Чейз пожимает плечами и кидает бумажки ко всему остальному в мусорном ведре. Он не собирается говорить, что не станет возвращаться в команду. Вечер проходит мирно: они съедают приготовленную Грегом паэлью («О Боже, вы умеете готовить? Охренеть! – Ты ещё отче наш прочти и помолись мне») за просмотром какого-то шведского боевика, и Хаус рассказывает о времени, проведённом в тюрьме. Чейз чувствует, что им обоим немного неловко, так что он не собирается всё ещё больше усугублять дурацкими вопросами о том странном вечере после бара. Спустя три дня жизни у Хауса, когда Чейз, наконец, почти входит в норму и хотя всё ещё нуждается в костылях, ходит гораздо лучше, он возвращается домой. Как и прежде находит подружек плюс проходит терапию в клинике. Спустя три недели, за которые Хаус отправляет ему, наверное, штук триста сообщений и ежедневно звонит, потому что, кажется, понял, что что-то не так, Чейз всё ещё понятия не имеет, что делать дальше. В тот день, когда он просыпается рядом с третьей по счёту брюнеткой за неделю, повязка снова в крови. Девушка, имя которой то ли Дейзи, то ли Дора, обеспокоенно хмурится и тут же улыбается, напоминая, что вчера они мало общались, в ответ на его реплику. Он приподнимает брови и устало вздыхает, когда телефон на прикроватной тумбочке гудит. Это может быть Форман или Тауб, но почему-то он уверен, что это одна небезызвестная личность, которая всё никак не может успокоиться. Чейз привычно игнорирует звонок и идёт поменять повязку. Телефон тренькает, оповещая о новой смске, и Чейз раздражённо качает головой. Когда раздаётся стук в дверь, он готов начать биться головой об стену, умоляя оставить его в покое. - Если ей нравятся калеки, у меня есть минут шесть, - сообщает Хаус, и Чейзу чудится неодобрение в его глазах. - Чего вам нужно? Можно подумать, он и сам не в курсе, чего. Неодобрение сменяется отчаянием и горьким смирением. Кажется, что он готов отступить, но Чейз прекрасно знает, что этого не случится. Хаус не отпускает своих людей просто так. Он не отпустит его. Форман тоже уверен, что Чейзу нужно работать, хотя бы в клинике. И возможно, именно благодаря его убеждениям в этом, Роберт встречает Мойру, и это определённо лучшее, что с ним случилось за последнее время. Она немного напоминает Кэмерон, наверное, это его проклятие влюбляться только в таких девушек. И всё должно было быть прекрасно: они поехали бы в Мексику или в Бразилию, или ещё куда. В любое место, какое бы она выбрала. Возможно, в будущем они объездили бы весь мир, обвенчались бы где-нибудь в Таиланде и остались бы жить на каком-нибудь необитаемом острове, что стало бы их конечной станцией. Красивые мечты, которым оказалось не суждено сбыться. Чейз просто поверить не может в то, что удача снова поворачивается к нему не тем концом. - Норадреналин и переживания на пороге смерти, - читает Хаус, бесшумно появляясь у него за спиной, пока он распечатывает найденную статью, в надежде переубедить Мойру. – Ты видел Бога? - Она видела, - отвечает Чейз, поскольку игнорировать его совершенно невозможно. – И теперь хочет вернуться в монастырь. Хаус дышит ему в самую шею, и это немного отвлекает. Хотя последние пару дней мысли у Чейза были только о Мойре, память даже во время секса с ней возвращала к длинным музыкальным пальцам на запястьях и бархатистому голосу, стонущему его имя. Боже праведный, чёртов Хаус был просто выжжен у него в голове! - Или ваши отношения рухнут, как и все банальные романы, или она всегда будет винить тебя за свою бессмысленную жизнь, - убеждает Грег, пока они то и дело играют в «я хочу стоять рядом – не хочешь – но я буду». - Правда тут вообще не причём, - заявляет Чейз. – Просто вам не нравится, что я переоцениваю свою жизнь, что я хочу её изменить. И могу. Вы не способны на отношения и хотите, чтобы все были такими как вы. Воздух кажется немного наэлектризованным между ними, звенящим от его яростного голоса. - Если бы я хотел, чтобы ты был как я, - громко говорит Хаус, и Чейз застывает в дверях, - я бы заставлял тебя принять это глупое, упрямое решение, которое разрушит твою жизнь и оставит тебя в тоске и одиночестве. Чейз моргает, судорожно вздыхает и продолжает хранить молчание. - Ты переоцениваешь жизнь, когда совершаешь ошибки, - помолчав пару секунд, продолжает Хаус, снова глядя на него своими пронзительными глазами. – Но ты не ошибался. Тебя лишь пырнули скальпелем. Чейз начинает дрожать, чувствуя подступающие к горлу слёзы, и выбегает из кабинета настолько быстро, насколько позволяют костыли. Он идёт к палате Мойры, сжимая в руках заветные листы, и застывает, увидев картину, заставившую его начать моргать ещё быстрее. Мойра сидит на постели, сжимая в руках чётки, и молится с закрытыми глазами. Жизнь не оставляет ему ни единого шанса на счастье. Или может это просто не то счастье, которое ему нужно?

***

Через два дня Чейз надевает свой халат и идёт в знакомый диагностический кабинет. Стоит пару секунд за углом, пялясь через прозрачные стены на всю команду плюс Формана, и, глубоко вздохнув, идёт внутрь. Хаус едва заметно вздрагивает, когда видит его, Форман, очевидно, знал, что так будет, остальные – удивлены, но не подают вида, за что Чейз им бесконечно благодарен. Вокруг обсуждаются разные теории, и Хаус смотрит ему в глаза с облегчением, радостью и ноткой нежности, почти незаметно кивает и улыбается краешком губ. Чейз улыбается в ответ, понимая, что он снова там, где должен быть. Ему не нужны никакие Таиланды и венчания на необитаемом острове, потому что у него уже есть Грегори Хаус, неизведанный, необыкновенный, прячущий за своими масками хладнокровия и язвительности разбитое, криво склеенное сердце. И у него есть этот диагностический кабинет, который и стал его конечной станцией. Больше ему ничего не нужно.