To all the youngsters without dreams

Иногда Намджуну хочется махнуть на все рукой и уехать на какой-нибудь остров – плести под пальмой корзины, и чтобы никаких кредитных карт, квартальных отчетов и сублимированной лапши по вечерам. Никаких блестящих черными боками иномарок, проплывающих рядом, как огромные киты, никаких «здесь или с собой?», «Ваш звонок очень важен для нас» и «созвонимся». Он знает, что все это – не более чем обман, пустые фразы, от которых не останется ничего, если распотрошить шелуху и заглянуть в чернеющее нутро; что человек – это остров, стоящий сам по себе, и что Джин, скорее всего, сам укладывает себе по вечерам бенто, вырезая из моркови звездочки, чтобы хоть как-то заполнить пустоту, которая есть в каждом. Намджун стал чертовым философом, но если бы он не философствовал, то давно бы повесился на пропуске в бизнес-центр. После обеда из ниоткуда появляется Джин – он заправляет за проколотое ухо темно-бордовую прядь и заговорщическим тоном сообщает, что к Намджуну кто-то пришел, но его не хочет пропускать охрана. Мин Юнги сидит на кожаном диване и увлеченно режется в игру на телефоне, больше похожем на телевизор, всем своим видом выражая презрение к плебею-охраннику в костюме с иголочки, отказавшемуся пропускать его за турникет. Рваные джинсы и видавшие виды высокие кроссовки резко контрастируют со сверкающим полом и стайкой девиц в мини, иноходью курсирующих туда-сюда с напускным безразличием. - Не ожидал тебя здесь увидеть, - говорит Намджун вместо приветствия. - Не ожидал, что ты работаешь в таком занудном месте, - не отрываясь от игры, парирует Юнги. – Я почти прошел уровень, подожди. Намджун покорно ждет – у Юнги отвратительный характер, но это именно то, по чему он, оказывается, успел соскучиться. - Сдохни, тварь! – победно восклицает Юнги в экран и поднимается с дивана, с наслаждением потягиваясь. – Так-то лучше. Ну что, пойдем? Не спрашивай, куда, лучше возьми выходной на полдня – отработаешь, когда я уеду. И с ним трудно спорить. От Юнги пахнет солнцем и морем (хотя он сам утверждает, что это – запах морепродуктов, который въелся в кожу, как ни оттирай - чертовы осьминоги), смуглые руки – в царапинах, и от него веет свободой. Такой, какая Намджуну и не снилась. Рядом с Юнги он чувствует себя скучным – на самом деле ему просто не по себе от светло-серого костюма и отглаженной рубашки, поэтому он снимает галстук и пиджак, закатывает рукава и подставляет лицо солнцу, сидя на камне у кромки воды. - Мы сидим тут у реки Хан, как два идиота, - смеется Юнги, выбивая из пачки сигарету. – Можно ничего и не говорить, да? Как в старые времена. - Когда ты приносил мне записанную с радио кассету, а я показывал тебе свои тексты, которые ты разбивал в пух и прах? – беззлобно скалится Намджун. - А потом мы обычно шли на Итэвон, потому что там можно было найти по-настоящему крутые шмотки, на два, а то и три размера больше - боже, мы, должно быть, выглядели просто ужасно. Вода у берега прозрачная, и Намджун подцепляет ладонью горсть мелких камешков, по одному процеживая сквозь пальцы обратно в воду. Вопреки его ожиданиям, их встреча оказалась совсем иной – никто ни на ком не виснул, не молотил по спине, не тряс за плечи. Вот, сидят вдвоем, как два умудренных жизнью старца, медитативно созерцают бескрайние просторы реки Хан. - Мой брат – гей, - невпопад говорит Намджун. - Рад за него, - Юнги выдыхает дым, отчего сверкающая поверхность воды на несколько секунд делается матовой. – Скажи, ты счастлив? Намджун ничего не отвечает. Когда они уходят, пиджак и галстук остаются лежать на камне у самой кромки воды. «Теперь – да».