Ворон

Тишина томила меня всё больше, тревожа рассудок и съедая остатки храбрости. Треск щипавшего природу мороза начинал надоедать, иногда слышалось завывание ветра в разбитых окнах близстоящей церкви. Свечка в моих руках почти догорела, воск давно оставил ожоги на продрогших, сморщившихся от мороза пальцах. Пар равномерно выходил струйками изо рта, клубясь в ветвях голого, скрючившегося дерева ивы. Визг невидимой птицы расколол задохнувшийся, томный звук. Дрожь едва не выбила свечку, но я вовремя сдержался и пытался остановить пустившееся вскачь сердце. Объяснить своему рассудку то, что здесь творилось, казалось более, чем неуместным. Окружение фантастичным образом отвечало моему внутреннему миру и чувствам. Звук далёких, сердитых шагов сводил меня с ума... Чёрные, иногда белые могильные плиты, казалось, были разбросаны абсолютно хаотично, но, всё же, имели порядок, образовавшийся за многовековую систему работы кладбища. То тут, то там, глядели на тебя лица - улыбчивые, светящиеся радостью и добродушием; задумчиво-прекрасные, решающие земные проблемы бытия; хмурые, с циничной усмешкой и злой складкой на лбу. На некоторых кусках камня не было портрета вообще - разные фигурки, барельефы, набитые картины кропотливым художником. Всё это, от крошечной кленовой веточки на краю тёмной плиты, до скульптур в полный рост - всё воспевало смерть, степенность вечности, поселившейся здесь, уничтожающей время и камень одновременно. Иногда влетала сюда и жизнь: родственники, похоронные процессии, просто люди со стальными нервами, любящие тишину и покой... Я относился к первой и третьей категории. Меня не тревожил плачь проходящих или ковыляющих мимо людей; глухой звук опускания гроба в могилу, если неподалёку хоронили; насвистывание сторожа в звенящей тишине, который, впрочем, ко мне привык и иногда приглашал "закусить жизненных прикрас". Но всё это обыденно, так наскучило, а боль не уменьшалась, хоть и прошло полгода. Ровно сто восемьдесят дней с момента её смерти. Со дня присоединения её души к другому миру, смешения тела с землёй и отданному долгу госпоже Жизни, то есть возвращение энергии. С того момента, как мне позвонили и сообщили об этом свершении кары Небесной, мой рассудок находится в полутьме, а души давно нет, как и привязанности к чему-либо, кроме неё. Дни плыли, как капли по стеклу во время дождя, смазывались любые краски и чувства. Я был на отпевании, видел посиневшие губы и ногти, жёлтое, исхудавшее, ввалившееся лицо, мышиного цвета редкие волосы, которые собрали в пучок... Насмешку, которой она посылала всех к чёрту, будучи мёртвой. Значит, она не рассказала мне всё до конца. Хотя, время пришло, чёрт вернулся и жизнь торжествует. Со смертью. Звук шагов приблизился настолько, что скрип просто забавно резал ухо, смешиваясь с хрупкой морозной дымкой, окутавший эти живописные кладбищенские места. Солнце погрязло в тучах, как в белой, но ненужной перине: то оно прорывалось, пытаясь выскочить сквозь её духоту, то вновь там тонуло, смыкая свой взор на пустоте невидимого ему пространства. Лиловый наст на озере скрыл девственный прозрачный лёд, мутно отражая резавшиеся небесные лучи. Ветер стих. - Всё здесь сидишь, парень? Глухой, спрятанный, кажется, в самой глубине тела, голос раздался у меня чуть ли не над самым ухом, заставив вздрогнуть. Исподлобья я глянул на сторожа. Худое лицо, с вытянутым вниз подбородком, синяками под глазами от ночных посиделок, носом-картошкой и грязными, выбивающимися из-под странной меховой шапки рыжевато-коричневатыми волосами. Штопанное-перештопанное по старой традиции буро-чёрное пальто доставало у Ильи Дмитрича до щиколоток, скрывая резиновую голень сапог, у которых были снежные "холмики" на носах. Одна посиневшая от мороза рука сжимала ржавое ружьецо - я не сомневался, что краденное с какого-нибудь склада - а вторая, чёрная и скрюченная, но всё-таки рабочая, держала жёлтый клочок бумаги. - Да, сижу, как видите, Илья Дмитрич. У вас мертвецы не восставали, картошку не крали? - Какой там - мертвецы! У нас тут ходят живые мумии; да, вот, записку тебе передать попросила одна из них. Твой друг, вроде. Достав голубой платочек из флисовой куртки, я замотал туда огарок от свечки и встал с корточек, намереваясь получить послание. Спрятал остаток свечки в карман и одновременно получил бумажку, стоически приняв на себя часть холода стариковских пальцев своей еле тёплой рукой. Благодарно взглянув на мутные голубые глазки сторожа, я движением руки дал понять: "Мне пора". Горестный сиплый вздох вторил мне. - Ну, как знаешь, как знаешь. Но не мути мне тут, ишь! Знаю я эту молодежь; чертовщины наведут, а за них потом отдувайся. Кряхтение старика ещё долго слышалось в мутной тишине, он то воскликнет: "Ой, молодость-то была!", то тихонько завоет известный ему одному мотив... А я пошёл по образовавшейся толпами посетителей "мертвых полей" дорожке, читая записку, холодея от воспоминаний и мыслей. "Друганелло! С радостью сообщу, что план, который мы замутили уже более семидесяти дней назад (было полнолуние, кружечка чая и вопли радио, помнишь?) будет приведён в действие сегодня. Лучшего дня не выбрать, не наколдовать: луна в рыжей абстракции, пища найдена, место готово. Я знаю, что Ильич задержит эту записку, поэтому лети, куда договорились. Жду, твой брат и друг, Гугенот." Холодный пот прошиб мне затылок и живот. Всё было обговорено, причём, давно, приготовления шли спешно но тщательно, он сам принимал участие в этом... Но страх перед невозможным всё же жёг мозг, пытался остановить безумство, готовящееся здесь. Медленными шагами я приблизился к церкви, оглядывая скрючившиеся по бокам чёрные деревья. Снег вокруг был почти не тронут, лишь здание белело, чернело, зеленело среди чистого настила, связывая узы с реальностью, но не связывая их с паранормальным. Брякнул колокольчик. Это я наступил на ловушку, которая составляет механизм от незваных гостей. Наступишь - получается звук, предмет тревоги для того, кто сидит в заброшенном здании церкви. И тогда у прохожего начинаются галлюцинации - то слышит он поднимающийся из-под земли вой, то грузные шаги звучат за спиной, а то и вообще - крики... Гугенот был мастером трюков, отпугивающих обычных людей. Но только не меня. Привык я к этим штучкам заядлого гота. Думаю, стоит рассказать всё с самого начала, с тех пор, как у меня появился такой друг, и, вообще, тема кладбища в почти радужной жизни...