Реснички

Медленно, самыми кончиками, едва касаясь, настолько далеко, что почти не чувствуется, Донхэ гуляет дрожащими, влажными от волнения пальцами по краю пропасти. Как канатоходец без страховки, где-то на сотом этаже счастья, забывая дышать. Самое главное – не разбудить. Это его маленький секрет. Хек, лежащий с голой спиной, на кремовых простынях – не его. Но вот эти прикосновения, о которых друг догадаться не должен – тайна. Его, и тех миллиметров кожи, память о прохладе которых Донхэ запомнит навсегда, по крайней мере, попытается. У Хека кожа цвета перистых облаков, и сам он весь такой будто бы сейчас рассеется, как эти самые облака по небу. Такой же не достигаемый обычно. А у Донхэ сердце бьется так, словно ему и впрямь удалось дотянуться до неба, и сейчас оно позволяет к себе прикасаться. И в голове веной пульсирует мысль о том, что в любую секунду это может закончиться. Хекдже лежит на животе, отвернув голову от Фиши. И слава Богу: даже зашторенного веками взгляда Донхэ не выдержал бы. Зато от выжженных краской волос парня пахнет хорошими сигаретами из бара, с которого он вернулся. Запах такой, что кажется, волосы прямо сейчас продолжают медленно сгорать, но все равно почему-то вкусно. Донхэ, помешкав, все же неуклюже цепляется за шевелюру друга клешнями, и медленно вытягивает руку, давая волосам выскальзывать из неподвижных пальцев. Они спутанные, но мягкие, тонкие даже, и Фиши почти ничего не нужно делать, чтобы чувствовать это. И это приятно. Настолько приятно, что немного тянет в груди, потому что ему всегда придется лишь красть драгоценные секунды близости. Обманывать и притворяться. И фантазировать. Менять: «Я взял прядь волос Хека в руку», на «Волосы Хека неохотно сползают с моих пальцев». Только так. Пальцы неуверенно очерчивают круг вокруг выпирающей лопатки. Хек подогнул руку под подушку, и улегся на нее грудью, поэтому одно почти_крыло, то, что ближе к Хэ, выше. Вздрогнув сразу же за дернувшимся Хекдже, Донхэ думает, о том, что в тот раз он себе такого не позволял. В тот раз он вообще себе почти ничего не позволял: провел по неосмотрительности сбоку, пересчитал ребрышки, почти разбудил друга, до смерти боящегося щекотки, таким дурацким способом, и тут же юркнул к себе на кровать. А сейчас не получается оторваться даже после того, как безмятежность Ынхека нарушается его действиями. Хэ все еще чувствует этот запах сигарет. Нет, все-таки он совсем не идет Хеку. Хек не испорчен этим. Донхэ хочет верить, и верит, что Хек вообще ничем не испорчен, что он чист как младенец, в самом странном смысле этого слова. Донхэ верит в какую-то только Хекдже присущую чистоту души. А Ынхек там не курил. Хэ точно это знает, и в доказательство себе наклоняется к тонким пальчикам правой руки, выглядывающим из-под подушки, почти касается их кончиком носа, не улавливая запаха сигарет, и, не изменяя традиции, проводит подушечками пальцев по коже. Доходит до ногтя безымянного пальца, продолжает вести еще медленнее, наслаждаясь абсолютно гладкой поверхностью. Пальцы почти проваливаются в небольшую ямку на пальце, и сердце ухается вниз вместе с ними. Потому что это нереально знать и чувствовать такую никому неизвестную мелочь. Донхэ понимает, что это последствия детского падения, и от этого становится еще теплее, почти жарко. Настоящая тайна. Сокровище даже: никому бы и в голову не пришло искать на теле Хека такую неидеальность, а он наткнулся, нашел, и теперь она доступно только ему. Хэ понимает, что скоро вставать: как бы ни хотелось, не получится провести всю ночь здесь, на коленях у кровати Ынхека. В комнату уже начинает пробиваться холодный, но свет. Еще чуть-чуть и солнце начнет безжалостно палить красными сигналами-лучами, разделяя спальню на две половины: Хека и Хэ. И каждый будет на своей. Прохладный ветер, раздувающий легкие, прозрачные занавески, лижущие голые пятки Ынхека (и как он еще от этого не проснулся?), остужает сгорающего от постыдного удовольствия Донхэ. Парень уже готов уйти. Уже почти готов уйти, встает, опираясь ладонями, успевшими соскучиться по любимому человеку, о колени, и вздыхает. Вздыхает и снова опускается на пол, расставляя локти в стороны и укладывая голову на кулаки. Донхэ взглядом скользит по спине: спокойно вздымающейся груди, лопаткам-крыльям, узкой талии, и паре ребер, просматривающимся сквозь тонкую кожу. И, собравшись с духом, прикасается пальцами к шее, раздвинув пшеничные волосы, а потом начинает медленно вести вниз, по самой линии позвоночника. И прямо когда рука доходит до середины, Донхэ замирает. Хек лениво поворачивает голову и сонно спрашивает: — Что ты делаешь? — удивлению парня нет предела. И вот сейчас, несмотря на бешеное сердцебиение, и мысленный провал куда-то в недра земли от позора, у Донхэ есть ответ. — Проверял. — Что ты проверял? — парень забавно щурится, преисполненный любопытством: ни тени злости. — Знаешь, у детей, когда они еще не рождаются, изначально 33 позвонка. А потом уже 9 из них срастаются. Ты знал? — не дожидаясь ответа парня, Хэ продолжает, — Так вот, я проверял, срослись ли у тебя. Ты ведь такой ребенок. Первым смеется Ынхек. Он всегда смеется, и всегда верит Донхэ. И если Хэ скажет, что у него по прежнему 33 позвонка разделены, он поверит. Потому что Хек действительно нетронутый мраком ребенок. И хоть Донхэ не успевает довести пальцы до самого конца, он уверен, что у него есть 33 причины для того, чтобы любить это заспанное чудо.