Реснички

Ынхеку немного это надоело. Эти, ну как их там, «серьезные отношения». Нет, Но Ри ему не надоела, ни в коем случае, он не допускает такой мысли, даже когда ночью, выгнанный на улицу, как какой-то дранный пес, за то, что засиделся с друзьями, он бредет неизвестно куда, прикидывая, кто из друзей живет ближе всего, к кому вообще можно сунуться в час-то ночи. Хеку вообще неприятно думать об этом: не так он себе все представлял, когда соглашался на совместную жизнь. Он вообще это себе никак не представлял, просто Но Ри очень красивая, у нее нежные руки, и спать вдвоем, в обнимку, куда более приятно, чем одному. Просто она ему очень нравится. Но вот эти скандалы, ревность, крики, ор уже начинают убивать. По-настоящему истощают: Хекдже гаснет потихоньку, и друзья и танцы – смысл его жизни – вскоре перестанут спасать, вдыхая в выжатого Хека новую жизнь. Потому что Но Ри уже перекрывает кислород, ведь «Танцы – это несерьезно. Лучше бы ты так к работе относился». А раньше ей нравилось, раньше она смотрела, открыв рот, на то, как он танцует. Раньше у нее в глазах все читалось. Видимо, меж тех строк было написано еще что-то, что Ынхек не разглядел в темноте, утопая в шоколаде любимых, да, наверное, все же любимых, глаз. Песок с дороги начинает забиваться в ботинки: Хек тоскливо шаркает ногами, погруженный в раздумья, и вот парень уже думает о том, чтобы наплевать на все и выйти совсем на дорогу. Этот вопрос его немного отвлекает: решать, что лучше: вконец убить обувь или подвергнуть свою жизнь сомнительной опасности, намного приятнее, чем по пальцам перебирать прекрасные моменты с Но Ри, а потом возвращаться к тому, что какими бы прекрасными они не были, он-то сейчас не в тепле и уюте, а тут, на дороге. Особенную тоску наводит вечерний холод, мурашками щекочущий кожу, и Хеку до сих пор не ясно, почему его сейчас не обнимают, согревая, почему вот все так. На улице нет ветра, совсем, воздух какой-то застоявшийся, но холодный, как на болоте, и комаров примерно столько же. Луна тоже светит как-то одиноко. Хеку это не нравится: тишина, ужасная, даже долбанные насекомые пищат неслышно, он-то привык к голосам, веселым или грустным – не важно – родным, к смеху, топоту, музыке, в конце концов. А сейчас с собой ни телефона, ни плеера. Наверное, Но Ри все же жестокая: выкинула вот так вот, в одной безрукавке и джинсовых бриджах, телефон не дала с собой взять. Ынхек обхватывает сам себя, и ладонями растирает ледяную кожу, пытаясь согреться, и только сейчас понимает, что он мог не уходить. Он мог остаться там, под дверью, она бы открыла: это же Но Ри, она же его любит, она же тоже не привыкла спать без него. Но он не остался, он даже не подумал об этом. Он просто рванул навстречу пустой и холодной улице - свободе. И об этом думать тоже неприятно, потому что не выходит ничего, не клеится. Не хочется ему сейчас развернуться на все сто восемьдесят и со всех ног бежать, спотыкаясь на ровном месте, согреться в беге, запыхаться, и счастливым прийти к ней, выкрикнуть о том, как уже скучает. Не хочется ему этого – раньше и не такое мог сделать: полез бы на четвертый этаж, не задумываясь, а сейчас вдруг перегорело, остыло, и дорога, покрытая асфальтом, холод которого, кажется, дотягивается даже до его ног, ему милее. «Это конец», - думает Хек. Отмечает даже скорее, потому что ни боли, ни слез – ничего нет. Тоскливо немного, обидно, но если подумать, с самого начала все это было обречено. Ему никогда не было с ней так хорошо, как ему бывает с самим собой. Она никогда не понимала всех его шуток – только смеялась поначалу. И никогда не могла так же как он улыбнуться просто так, на пустом месте – отвечала только вначале, от смущения. "Конец", и другого слова этому не подберешь. А она там, наверное, сейчас сердится, беспокоится, может быть, даже не спит, но ему уже без разницы. Ночь такая же равнодушная к его жизни, только неоновые вывески магазинов зазывно мигают ему, но у Хека нет с собой денег. Ничего нет с собой, и так легко-легко от этого. Правда, все не менее холодно. Ынхек засовывает руки в карманы, оставляя большие пальцы снаружи, сутулится немного, напрягая плечи, и непонятно зачем, оборачивается назад: проводить взглядом весь тот путь, что он уже проделал. А ведь все еще не решил, куда идти. Парню очень повезло, что он не привык ложиться рано, иначе выбился бы уже из сил. Хекдже топает и топает, не обреченно совсем, по-своему, в своем ритме, иногда пританцовывает, и улыбается – так как он умеет – ничему совсем. Он уверен: ей так будет лучше, и ему от этого спокойнее. Совершая очередной поворот вокруг своей оси на пятках (ну вот любит он это движение, не поделаешь тут ничего), и хватаясь за ветки какого-то кустарника, такие же холодные, как и все вокруг, царапающие бледные ладони, Хек пропускает тот момент, когда мимо проезжает автомобиль. Первый автомобиль за долбанные полчаса. Машина проносится мимо, а Хекдже обдает искусственным, но таким сейчас необходимым, несмотря на холод, ветерком. Ынхек срывается с места тут же, опять же не осознавая, что он делает, но ведь все равно же нужно как-то куда-то добираться, попутка сейчас единственный выход. На его счастье, автомобиль тормозит, правда проехав чуть больше, чем нужно для удобство Хека. Парень так и продолжает бежать, боясь, что водитель сейчас передумает. — Спасибо, — сразу же выпаливает запыхавшийся Ынхек, еще до того даже, как стекло опустится. Когда преграда между ними исчезает, Хек может разглядеть своего спасителя: темноволосый парень, глаза, зачем-то закрывают темные очки, а сам он лыбится, как дурак, ей богу. — Не за что, красавица, — посмеивается парень, а Ынхеку смешно, да, но он понимает, что не должно быть. — Эм, я не красавица, — пытается сдержать смех Хек, — не подвезешь, водила? — парень прыскает со смеху, но тянется, чтобы открыть пассажирскую дверь. Хекдже знает, что он, кажется, начисто лишился рассудка, а этот чувак, возможно, обдолбанный вообще, но все равно запрыгивает в серебристый хетчбэк. Внутри тепло, и Ынхек сразу же еще больше теряет бдительность. Из приятной неги и почти что дремы его вырывает глубокий голос парня: — Ты чего это решил прогуляться на ночь глядя? Хек отрывается от разглядывания пейзажа, изнутри кажущегося каким-то жутковатым: все эти болотного цвета ветки, скрюченные в непонятные формы, дома вдалеке, так далеко, что такое ощущение, будто бы они сейчас оторваны от мира. — Ну, меня это, девушка выгнала, — не вдаваясь в подробности, тараторит Хекдже. — А, сочувствую, — незнакомец как-то искренне грустнеет, на красивое, доброе лицо заползают темные краски ночи, и Ынхеку даже как-то жаль, что он расстроил этого парня. — Да ничего. У нас с ней, кажется, все. Это нормально, я думаю. Ты лучше скажи, как тебя зовут. — Донхэ, — сразу же отвечает парень: он и сам не против сменить тему, — а тебя? — Значит морепродукт, — бубунит Ынхек. — А? — Ну, «море» же…следовательно – морепродукт. Будешь осьминогом. А я Хекдже, кстати. Ынхек, Хек, Душа компании, и просто самый обаятельный и привлекательный, — Хеку так легко становится сейчас, еще легче, чем когда он принял то самое решение, потому что этот парень, Донхэ, сейчас смотрит на него через свои темные очки, и Хекдже готов поклясться, что за ними просто офигевший взгляд. А было бы неплохо узнать его взгляд. — Очень приятно, самый «скромный и милый». За что осьминог-то? — За красивые глаза. — А? — у Донхэ, кажется, участь такая – не понимать…но лыбится он по-прежнему. По-прежнему прекрасно и открыто. — Ну, у осьминогов ног дофига, а у тебя глаз. Видишь связь? Не видишь? Ну и ладно…— вздыхает Хек и сам не замечает, как забрасывает свои ноги на приборную панель. Донхэ смеется. Донхэ, который его не знает нифига, смеется над тем, что понятно, в общем-то, только Ынхеку, смеется просто потому…а почему, вообще? — Ты чего ржешь? — Просто ты такой смешной. Так почему глаз много-то? — парень неожиданно тянется рукой к волосам Ынхека. Тому совсем не по себе, но отталкивать не хочется, — Уууу, я думал будут как солома, а ничего так. Нифига себе ты рисковый: перекиси много ушло? — хочется залепить этому водоплавающему по башне, и потом вместе над этим посмеяться. — Потому что очки. Зачем тебе очки ночью, дурак? Перекиси не жалко, а я рисковый, о да— Ынхек играет бровями и строит глазки Донхэ: кажется, с этим парнем можно. Хотя, в общем-то, какая разница, если хочется? — А, это, ну я тоже рисковый и крутой. Ну правда круто, Хек, круто же? Мне идет? — ладонь Хедже автоматически тянется ко лбу, а улыбка самостоятельно растягивается еще больше. Донхэ. Этот парень такой невероятно веселый и улыбчивый, что просто на луну выть хочется: так давно Ынхек не чувствовал никого такого рядом. — А тебе куда? — вспоминает водитель, заметно помрачнев, что не укрывается от Хека. — А мне, по большому счету некуда, — вздыхает Ынхек, а Донхэ продолжает почти одновременно с ним: "Я тебя в другой конец города не повезу, ясно. Будешь довольствоваться тем, что есть". Хек давит в себе смешок, и робко спрашивает: — То, что есть, это что? Донхэ, впрочем, отвечает не менее робко: — Довезу к себе домой, а оттуда куда хочешь. У Ынхека куча мыслей проносится в голове, таких как: «А с кем живет этот парень?», «Куда мне потом идти?», «Мог бы я остаться с ним?», но говорит он только: — Вези меня к себе, осьминожка, я весь твой, — потому что так хорошо ему не было давно. Тут так тепло, и Донхэ умеет улыбаться, как никто другой. А что делать дальше потом решит, в любом случае адрес этого солнца он будет знать…