Скрепки для фуйо

— Всё. Это всё, что сказала Рашди, — закончила Шеради; крепкой хваткой она держала руками свои коленки, будто ожидая, что те вот-вот предпримут попытку к бегству. Напротив, за линзой кухонного стола сидел Оскулум и чистил горькопахнущий грейпфрут. Время от времени он сосредоточенно щурился: цитрусовая пыль из шипучих кислинок лезла в глаза. — Я и не подозревал. Грейпфрут повернулся к нему нетронутым кожистым боком. — Я даже не подозревал. Она ввязалась в игру против Империума, а я был настолько увлечен своим трусливым прислуживанием, что так ничего и не понял. Я совсем её не знал… Я ничего не видел. — Я, я, я, — едко повторил за ним Син, — В этом-то и проблема твоя, сладколицый. «Хоть весь мир пропадай, лишь бы мне жить не мешали. Хочу мести лепесточки роз в Ароховом храме, и пусть мои волосы развеваются на ветру». Ос промолчал, только отходящая от мякоти кожура под его пальцами коротко и тихо зашипела. Шеради бросила взгляд в сторону Сина, но так же не позволила себе и слова осуждения. В конце концов, именно он нашел ее здесь в трансе, облученную серым светом экрана, загипнотизированную вращением диска и словами госпожи Рашди. Это Син, не давая себе права взять Ловца за плечи и хорошенько встряхнуть, мчался со скоростью, на которую способны только фуйо, через весь город в храм не своего бога и звал Оскулума на помощь. — Всё так. И это заставляет задуматься, — после паузы проговорил Ос хмуро и сосредоточенно, будто в руках крутил не фрукт, а неправильный кубик Рубика с исключительно черными гранями. — Будь я наблюдательнее, мог ли я… Мог ли я её спасти? Если бы остался с ней, вопреки приказу? Если бы мог видеть хоть что-то за пределами выгоды своего положения? — Ты смог разглядеть меня, — сказала Шеради. — Я помню твой бунтарский поступок на площади во время Речей. Это ты вывел меня на сцену. — Я? Это было желание госпожи Рашди. Оскулум улыбнулся и разорвал на половинки совсем уже голый грейпфрут. Укладывая дольки на стеклянный стол и поймав взглядом тусклое отражение Шеради, он мог видеть, как дернулись и опустились девчачьи плечи после его слов. И как в следующий же момент лицо его новой госпожи удивленно вытянулось. — Её желание? Но как же… Она же тогда… — Я не разбирал, что к чему, — небрежно бросил Ос. — Ты не проходила курс промывки мозгов в её Академии. Похоже, она хотела, чтобы ты стала Ловцом, но не могла показать свое расположение к тебе… открыто… — Из-за репутации моего учителя… Фано… — едва шевеля губами, проговорила Шери и слепо ухватила пальцами тонкокожую красную дольку. — Империум бы не одобрил. Фуйо госпожи Рашди кивнул, фуйо старика Фано хмуро подобрал ноги и по-турецки уселся на подоконнике; пуговицы на спине джинсовки корябнули оконное стекло. — «Не одобрил», — лицо Сина было хмурым, как тысяча тысяч туч. — Когда справляешь нужду в лесочке, и вдруг в затылок тебе прилетает тяжёлая корзинка местного грибника — вот это называется «не одобрил». Они грохнули оземь целый самолет! Эта тётка вообще понимала, что делает? Шеради смотрела на дольку, формой и цветом похожую на маленький улыбающийся рот. — Очень хорошо понимала. И, наверняка, оставила мне не одну подсказку. — Но ты не станешь их искать, — взгляд Оскулума был, как гвоздь, забитый в большой палец ноги. — Ты же не собираешься повторить её ошибку. — Нет — на самолётах я летать не буду. — Госпожа, если ты пытаешься шутить… — Конечно, я пытаюсь шутить! — не выдержала Шеради и ещё сильнее вцепилась в свои коленки, какие-то мягкие и противно подрагивающие, как желе. — Мне страшно до одури. Не надо на меня так смотреть, я не дура, я все понимаю. Но можно сколько угодно думать о безопасности. Можно хоть сейчас позвонить Таджину — пусть посадит вас в капсулы, чтобы никто не мучился, а я поеду за море, к родителям, продавать мазь от мозолей и антихандрин. Вот это будет хорошо и разумно, да? В сердцах она резко вскинула глаза и увидела, что и фуйо на нее тоже смотрят. Уже давно. Боясь шелохнуться, почти не моргая, — так, будто их Ловец только что забралась на стеклянный стол с ногами и сама стала звенящим стеклом. Того и гляди расколется, рассыплется, выстрелив осколками во все стороны… — Простите, — Шеради собралась прежде, чем рассыпаться. — Я хочу сказать… Здесь нет особенных альтернатив. Жречество считает, что я Единственная — Империум не решится навредить мне… физически. Я буду идти по следам Рашди. И между тем выясню, кто такой этот Бенедикт К.: не случайно же Ритта пыталась отправить мне его бумаги. Видите, я хотя бы представляю, что нужно делать. И это лучше… Это лучше, чем ничего. Син отвернулся и хмуро крутанул на кухонной стойке овальный, похожий на капсулу, пустой стакан. Оскулум же не отводил от хозяйки взгляда и совсем скоро произнёс с затаённым восхищением: — Нам понадобится целая армия. — Ну, пусть армии у нас пока нет, — отозвалась Шеради, слегка окрепнув духом. А потом улыбнулась: — Но зато есть генерал. … Витто зевал. Хрустики горелой бумаги и первые палые листья гонялись по храмовым дорожкам сами собой: ветер был «по метле». Витто скучающе мёл, и когда под ноги ему вдруг попалась длиннющая тень, он даже подумал, что и ее влёгкую сможет замести, но не тут-то было. Тень осталась и, кажется, только увеличилась. — Приветствую тебя, младший ученик старшего ученика младшего жреца, — сказал Оскулум. И Витто чуть не выпрыгнул из своего пончо. Глаза его были в два раза больше, чем у нормального человека: от очков, и от удивления. — Ос-Оскулум?! Ты это мне? Ты это ко мне обращаешься? Мальчишка из мелкого жречества суетливо огляделся. Фуйо, будто повторяя из вежливости, огляделся тоже — не так взволнованно и куда внимательнее. — Именно к тебе. Витто моргнул. Потом подумал, оперся о метлу, как король о посох, и вскинул нос. — Две булки бога Улки, ну, конечно именно ко мне, я же тут самый корневой! Зеро! Отправная точка всей здешней системы и неоспоримый… — Госпоже Шеради, — вовремя остановил его Ос, но тут же и сам запнулся; и нехотя поправил себя. — Единственной. Единственной нужна твоя помощь. — Она все-таки решила выбрать наш храм своим убежищем? Пятки Ятки, это же… божественно! Я освобожу для неё свою комнату! Там правда плесенью подпахивает, из-за влажности мох может вырасти прямо в ботинках, и калорифер работает с перебоями, но я отвоюю у кого-нибудь лишнее одеяло. Главное, пусть захватит с собой… Оскулум перестал его слушать. Опустил ладонь в храмовую корзину, полную искорных камней для ритуального огня, и достал самый гладенький. На его боку, как на дощечке прошений, черным маркером было написано «Бенедикт К.». — Я буду признателен, если ты разузнаешь об этом человеке. Тихо. Без лишней огласки. Кем является, где живет, как с ним можно связаться. Его идеи, тексты, может быть даже целые труды, если их удастся найти в нашем городе. — Городе, — протянул Витто многозначительно и взвесил камешек в руке. — Если бы нам ещё было позволено покидать храм, когда захотим… Я в тот раз такую люлю огрёб! Тут он так же многозначительно потер шею, но, боясь потерять важный вид, поторопился добавить: — Однако я и отсюда могу помочь. — Разве у тебя, младшего ученика, есть доступ к храмовой библиотеке? — Лучше! У меня есть доступ в интернет. … — Вот так запросто вести войнушку с Империумом, не выходя из дома? Да ты и правда единственная в своем роде, Шеради! Не удивлюсь, если завтра дождь пойдет снизу вверх! — восторженно хохотал Рэбелиум. Он не ленился навещать заточённую Единственную; даже выходил за рамки хозяйского приказа и наведывался к ней «с проверками» сверхурочно. Всё приносил «дары от люда» — сейчас перед ним стояла аккуратная, ручного плетения корзинка, до краев наполненная маленькими, очень заботливо слепленными шариками сладкого хлеба. «Спасибо. Я должна была умереть, а теперь не умру, и внуки ко мне едут. У меня их трое и все хорошие, раньше они жили за морем, а теперь будут жить…» Шеради отвела от корзинки взгляд. Бэл шумно потянул широкой трубочкой для шейков сочный, мясистый тыквенный сок. Его щедрым бидоном передал уже Хан — просто так, без каких-либо записок, но от этих узелков (или даже узелищ) из дома Шеради едва ли становилось лучше, чем от всех «спасибо» и «да благословит тебя Тысяча, Единственная». — Ты бы позвонила своим. Здоровяк волнуется, — сказал в трубочку Ребэлиум, и сам того не подозревая подгорчил пилюлю. Шеради взглянула на него с усталой улыбкой; вся его бандана была изрисована дурацкими пилюлями, синими и красными. — Я позвоню, — сказала Шеради. Хотя не позвонит, конечно. Не сегодня, по крайней мере. Ей казалось, что если не слышать Хана какое-то время и не вспоминать их последние разговоры, то можно будет притвориться, что никаких недомолвок между ними не существует. Что всё хорошо. — И как? — макнул трубочку глубже в тыквенную жижу фуйо Бунта. — Есть догадки, что это за «ядро», где это у Империума вдруг могло вскочить слабое место? — Понятия не имею. Пока, — сказала Шеради и шуршнула документацией. Она успела насобирать целую коллекцию. Распечатанные интернет-странички — контрабанда генерала Витто, журналы, которые выписывала Рашди, старые фотографии, «Бескостное трио»… Трогательные и путаные строчки в пожелтелом студ. ежедневнике: «нашла этих, будем теперь втроем», «у Тадж-Махала выросла борода, то есть это он так ее называет», «к Танцуле опять цеплялись, а этот стоял столбом, борода у него выросла, а что поважнее — нет», «записались на лекцию к этому Катичу, просто чтобы сидеть там и смотреть на него УКОРИЗНЕННО», «а Катич ничего, может, не все империумцы такие говню…», «навещала сегодня Ритту, чувство юмора никуда не делось, уже хорошо», «у Тадж-Махала выросло! Больше к нам никто не пристает», «К. рассказал все, что меня интересовало, скоро попробую, буду осторожна», «это невероятно, никто ничего не заметил, даже мои!», «собираюсь им завтра все рассказать, нет, приглашу их — пусть сами увидят, вот у них будут морды!», «у Таджа выискалась девица, ну, что ж, пусть она облысеет, не как Танцуля, пусть по-плохому облысеет», «едем всей гурьбой в Ольшу, хочу показать <имя неразборчиво> соляные шахты и подышать в градирне», «сегодня чувствую себя хорошо, не понимаю, чего они так кипишуют»… дальше множество пустых страниц и две последние записи: «на выпускной не пойду», «сегодня разъехались, простились как могли тепло». Шеради перечитывала все, что находила, по несколько раз, вглядывалась между строк, вынюхивала, нет ли где заклинания «от чужого глаза», выделяла строки желтым маркером, сцепляла бумажные вырезки скрепками. Какое-то возливое чутьё подсказывало ей, что где-то здесь, среди этих простых слов должно быть скрыто что-то большое и важное. — А этот Бенедикт К.? — с каким-то смешным присвистом поинтересовался Бэл; трубочка прилипла к его нижней губе. — Кто он тафой? — Бенедикт Катич. Командующий одного из карательных отрядов Империума. У них ещё и карательные отряды есть… — Ну, их только в крайних случаях собирают. Каратели — не Ловцы, но у каждого из них обязательно найдется ещё какая-нибудь должность в Империуме. — Да, — Шеради выудила черно-белую распечатку из наслоения бумаг. — Здесь сказано, что он занимался просветительской деятельностью, вербовал тех, кто годился для Фламини Империума и обучал новичков. В общем-то это и есть — вся информация, которую удалось выудить из сети. Ребэлиум опустил подбородок на сплетенные ладони, вытолкнул трубочку кончиком языка и раздосадовано улыбнулся: — Империум умеет хранить свои секреты. — Вот ведь сообразительные ребята! Молодцы! — оскалился Син. — Мимо бью Империум! * Или как там говорится? Его Ловец даже не вздрогнула: она привыкла к внезапным появлениям шебутного фуйо, как привыкают к хлопкам фейерверков в новогоднюю ночь. Син сидел на спинке её стула, как взъерошенный попугай и смотрел на Бэла ястребом. — Может, моя умнявая госпожа просветит меня, какого мерина ты всё рассказываешь этому засланцу?! Забыла, кто его хозяин? — Не забыла. Все будет в порядке, — вздохнула Шеради. Ребэлиум вытянул трубочку из стакана и сделал вид, будто играет на ней, как на дудочке; в Сина полетели брызги рыжего сока. — В порядке? — Син гневно замахал руками, словно отгоняя от себя пчёл. — Ловец ты пижамный, он же наш враг! Отирается тут рядом с тобой, красны глазки строит, а как дядька спицей пригрозит — все ему выболтает. — Ну что ты, — праведно моргнул красными глазками Бэл. — Если до этого дойдёт, я просто воспользуюсь твоей тактикой — остолбенею, проглочу язык от страха и не смогу вымолвить ни слова. — И верно поступишь, — сказал Оскулум из соседней комнаты. До этого момента его было почти не слышно (он подшивал к своему белоснежному храмовому одеянию лишний десяток рукавов.), и видно едва-едва. Но всё равно Ос как будто бы присутствовал здесь, на кухне, во всем — отражался в каждой кафельной плитке, расходился запахом недавно заваренного им чая, шелестел простынями на балконе. И вот наконец-то подал голос. — Раз фуйо страшится спицы, это доказывает, что он дорожит своей жизнью и местом в мире его Ловца. Дарующий, что обесценивает свое существование, не способен на уважение к хозяину, и это уже настоящее предательство. После этих слов Син даже забыл как моргать от удивления. Это что, получается, Оскулум за него только что… заступился? Или просто не упустил возможности выстегнуться в очередной раз? Ребэлиум хмыкнул чуть напряженно, а затем вкрадчиво наклонился к их хозяйке: — У, Шеради, а этот твой второй — лютый парень, да? — Нет. Согласно официальному положению, я — первый фуйо госпожи Шеради, — педантично улыбнулся Ос. — Да ниэфла подобного! — возмущенно бросил Син, от его робкой, едва зародившейся симпатии к этому сладколицему и след простыл. — Мы с Ловцом и в речке успели искупаться, и в парке поваляться, перед тем, как ты впёрся! — Мне очень жаль, что я не смог оказаться рядом с госпожой сразу же, как перешел под её начало, и у меня не было возможности отговорить её от этих сомнительных развлечений. — Я покажу тебе, что такое сомнительные развлечения — пойдём-ка выйдем, поговорим как первый со вторым! — Ты хотел сказать, как второй с первым. — Да уж. Нелегко тебе живется, — тихо сказал Бэл Шеради на фоне этой нелепой грызни. И та открыто улыбнулась: — Понимаешь? Поэтому не усугубляй, ладно? Я помню, как ты спрятал нас от Таджина в парке и верю, что ты не желаешь нам зла. Я тебе доверяю. — И я ни за что не предам твоего доверия! — самоотверженно выпалил Бэл и, не сдержавшись, поймал двумя руками её ладонь. Грызня враз прекратилась. — Прости за громкие слова, просто… — руки дарующего Бунт были горячими, лицо, судя по красноте, еще горячее. — Просто для фуйо — это большая редкость… найти друзей. Шеради посмотрела на него внимательно и вдруг сжала одну из его ладоней в ответ. И ответ этот был едва ли однозначный: какое-то неожиданное для ситуации — очень цепкое — движение. — Я тебе верю, Бэл. Но разве Таджин тебе не друг? — Таджин — мой господин. И в этом мире для меня нет человека важнее, — с простой улыбкой сказал Бэл. — Я хочу быть на твоей стороне… и ради него тоже. — Это как? — Ну…как бы сказать… Вот когда Оскулум чувствует, что ты хочешь малиновый чай, он идет набирать воду в чайник. Вот и я тоже… набираю воду. Хотя, в отличие от твоего фуйо, я не могу четко сформулировать итог, к которому должен придти, но, знаю, ты — именно то, что сейчас нужно Таджину. — Таджину нужна девчонка, досаждающая его организации? — скептически усмехнулась Шери. — Полагаю, как пожарникам нужны возгорания, и психиатрам — душевнобольные. — Вот уж спасибо. — Н-нет, я имел в виду… — спохватившись, поторопился объяснить Ребэлиум. — Ты не представляешь, как его подкосила смерть госпожи Рашди. Ему как никогда нужен раздражитель… то есть, отважный бунтарь, чтобы занимать всё его время и мысли. — Но именно Империум подстроил ту катастрофу, — в жутком беспокойстве подалась вперёд Шеради. — Если и так, лично Таджин в этом не мог участвовать. — Тогда, может быть, следует ему сказать? Узнав обо всем, он и сам, возможно, обернется против Империума, и мы вместе продолжим искать то, что Рашди… Ребэлиум оборвал её резко мотнув головой: — Ты не понимаешь. Его преданность Империуму — единственное, что помогает ему оставаться нерушимым. Одно из самых страшных на свете зрелищ, Шеради, это то, как ломается сильный человек. Особенно, если это — твой человек. Он притянул её руку ближе к себе и вдруг наклонился; мизинцем Шеради почувствовала холодок бусины под его губами. — Вот тебе ещё один залог моей верности, — сказал Ребэлиум, касаясь дыханием её пальцев. — Ты доверила мне секреты, которые могут тебе повредить, и теперь знаешь тайны, которые могут повредить моему хозяину. Поэтому, пожалуйста, давай будем друзьями. И не будем — как ты говорила? — усугублять. Ты же знаешь, ты очень мне нравишься. Моё предназначение тащит меня к тебе с другого конца города. Ты окружена ореолом бунтарства так плотно, что порой мне хочется скулить и тереться о твои колени. — Советую все-таки воздержаться, — сказал где-то над ним Оскулум. Он и Син стояли за спиной Ребэлиума, как две зловещие тени. — Хорошо сидим, — сказал фуйо Смерти. — Замечательно, — не оборачивая к нему головы, сказал Оскулум. — Жаль, что нашему гостю уже пора. Син, будь добр, проводи его до двери. — С удовольствием, дражайший, — кивнул тот, схватился за прутья спинки стула, на котором сидел Бэл, и покатил его прочь из кухни на двух задних ножках. — Стой! — вскочила из-за стола Шери. — Стой-стой-стой, Син! Ос! Погодите! Бэл, раз ты заговорил о своем предназначении… Если ты так остро чувствуешь затевающийся бунт, я подумала… Не мог бы ты мне помочь? … Сину пришлось его возвратить, а Оскулуму — на всякий случай спрятать коленки Шери под теплым пледом. Ребэлиум покрепче перевязал свою бандану и сейчас сосредоточенно глядел в бумаги на столе и выкручивал бусину-гвоздик из левого уха. — Я служитель Диссенсио — богини Несогласия, Сопротивления, Крика и Шепота, ритуальные элементы ее храма — огонь и металл. Он катнул стебелёк гвоздика между пальцами и поймал чёрной бусиной блик овальной люстры. Свет собрался на краешке сережки, как масляная капля, и превратился в тонкий луч. Ребэлиум провел рукой над строками ежедневника, орудуя светящимся гвоздиком, точно лазерной указкой. — Если скрыт в сих словах мятеж духа, да зажгутся они тем же пламенем, что горело в сердце пишущего. Шеради обняла колени в пледе руками и заинтригованно молчала, лишь слегка вытягивая шею и следя за точкой луча, скользящей по буквам. Первые несколько десятков страниц совсем ничего не происходило, но потом отраженный светлячок скользнул по, казалось бы, пустому месту в конце страницы и вверх, выходя за пределы бумажного формата, взметнулись огненные символы. Они горели в воздухе и, потухая, исчезали ровно столько времени, сколько необходимо было, чтобы успеть прочитать: «сегодня я собираюсь… помня наставления Катича… пусть Боги помогут мне». — Слов не хватает, — прошептала Шеради. — Здесь заклинание, — хмуря белые брови, сказал Бэл. — Не «от глаза». Какое-то другое. Странное. И он продолжил выжигать строку за строкой, и особенно упрямо высвечивал теперь пустые даты. Син и Оскулум по-прежнему стояли у него за спиной. Син держался за спинку стула, Ос опирался ладонью о стол. И оба они отшатнулись назад, когда вверх снова взмыли огненные, пылающие жаром связки слов. «Теперь у меня есть мои… и скоро они все ответят. Особенно те, что… Пусть не думают… Я не Таджин, я легко не прощаю». И через несколько страниц: «Почему они просят меня остановиться, если то, что я делаю, результативнее всего, что им могут предложить?» «Мои фуйо… Мои славные фуйо…» «Плевать». «Плевать!». Фраза погасла раньше обычного. Ребэлиум, приглушенно зашипев, выронил сережку из рук и подул на обожженные пальцы. Ножка стукнувшегося о стол гвоздика была чёрной, как бусина. — Ты как? — осторожно спросила Шеради. — Нормально, — смущенно, даже чуть-чуть виновато улыбнулся Бэл. — Сейчас отдохну немного, и посмотрим остальное. — Мы можем и завтра продолжить. Ребэлиум героически мотнул головой в пилюлях. Оскулум медленно, будто примятая трава, выпрямился и взял себя за локти: — Госпожа Рашди… Она не рассказывала, что у неё были фуйо до меня. Она мало о себе рассказывала. А я мало интересовался. — И у Ловца в пижаме я тоже был до тебя, если интересует, — как всегда очень своевременно вклинился Син. — Просто, чтоб ты знал. — Так. Требую перерыв, — поднялась из-за стола Шеради, путаясь в пледе. — Пойдёмте, расскажу, как играть в одну классную штуку, которую я тут откопала. И все следующие три дня они подвергали бумаги испытанию огнём и металлом, а когда уставали, играли в «Императорскую эпоху» — настольную стратегию, Где Ребэлиум вечно баламутил население деревень до восстаний, Оскулум подкупал управителей, а Син сбегал отовсюду, откуда только можно было сбежать. … А ещё через день позвонила Ритта. — Привет, малыш, — сказала она бодро и буднично, будто никуда не пропадала. — Если кряхтит, не пугайся: я из телефонной будки звоню. Тесно, но занимательно: тут всё обклеено бумажными объявлениями. Продают банки для солёного, велосипеды и… ты смотри, розовые колготы. — Ритта! С вами всё в порядке? — Конечно со мной все в порядке — я же не собираюсь их покупать. Ты только подумай, розовые колготы. Шеради незримо для собеседницы мотнула головой: — Ваш телефон заблокирован. Я боялась, Империум узнал о посылках и добрался до вас. — Слишком много чести, — голосом улыбнулась Ритта Криб. — Но Таджин, кажется, наложил на мою трубу «ухо». В этих его «воспитательных целях», скорее всего, но на всякий случай буду звонить тебе с нейтральных автоматов. Ну, малыш, рассказывай. — Я… Я нашла… — Шери посмотрела на тихий, отрубленный от розетки телевизор, вспомнила жужжание диска; и вдруг выражение ее лица и тон голоса изменились, будто ее саму переключили пультом. — Нет. Лучше вы мне скажите. Бенедикт Катич. Вы знали его. Все из «бескостного трио» его знали. Зачем все эти посылки? Разве вы сами не можете мне все рассказать? И… Рашди. У нее уже были фуйо во времена вашего студенчества. Что с ними стало? Что Рашди сделала такого? Почему трио… распалось? Вы трое, кажется, были очень… очень близки. Не удивляйтесь моим вопросам. Это была ваша идея — поискать информации среди личных вещей госпожи Рашди. Это вы меня направили. Теперь… — Умница, — вдруг выдохнула в трубку Ритта тепло и отчего-то вымученно. — Молодчина, девочка. — Ритта? Долгие несколько секунд ответа не было. Только чиркало с коротким прихрипом кресало зажигалки. — Понимаешь, малыш… Наши студенческие годы — не та тема, над которой мы могли бы поностальгировать за тремя кружками пива. По выпуску мы все — Таджин, Рашди и я — связали себя заклинанием «молчанки». Обещали никому не рассказывать и никогда не вспоминать о, гм, некоторых событиях. Молчать, как молчала бы развеселая студенческая компания о сбитой по пьяни собаке. Из-за такого сравнения Шеради стало не по себе, и в уме она уже подбирала слова, чтобы пойти на попятную, но голос Ритты, сильны и твердый, цепко ухватил её за ухо. Раз храбришься, малыш, храбрись до конца. — Заклинание «молчанки» можно обойти только извне. Например, если кто-то любопытный почерпнул информацию из третьих источников и хоть немного представляет общую картину происходившего. И раз я сейчас могу тебе все это сказать, значит, набросок картинки у тебя уже есть, мне лишь осталось ее раскрасить. Штришок там, штришок здесь. — Вы поэтому отправляли мне документы Катича? Чтобы я узнала, что он участвовал в… вашей истории? И с той же целью вы надоумили меня повозиться в прошлом госпожи Рашди? Штришок там, штришок здесь? — Да. И поэтому тоже, — без паузы сказала Ритта голосом бывалого режиссера, который где-то в закулисье Ольши приказывает своим девочкам покрепче обхватить шест двумя руками, вытянуть ножку, красиво присесть. — Прежде, чем сделаешь какие-то выводы, просто послушай меня. Тебе будет полезно это услышать. А мне будет полезно наконец выговориться. Если хочешь, я даже останусь у тебя в долгу. Шеради промолчала. Ритта пошелестела бумажными бородками объявлений: — «Продаётся браслет дружбы. Один». Только вслушайся в это, малыш. И повторила с новым выражением: — «Продаётся браслет дружбы. Один». — Почему вы называли себя бескостным трио? — Это они нас так называли, а мы возьми да согласись. — Они? — Однокурсники. Знаешь, это такие мерзавцы, с которыми ты вынужден делить пространство около пяти-шести лет. Гордиться, конечно, нечем, но мы учились в периферийном заведении, — для тех детей, которых не пристроили родители, и которые сами не знали, что с собой делать. Мы ничего не умели, ничего не стоили и не представляли для общества никакого интереса. — Даже Рашди? — не удержалась и удивленно выдохнула Шеради. — А я, значит, в подобной дыре тебе легко представляюсь? В самое сердце, малыш! — Простите. Просто… Госпожа Рашди. Она… — Да. Знаю, — сказала Ритта, вновь деревенея голосом. — Мне до сих пор кажется, что она была скорее явлением, чем человеком. Как гром. Или как день ольшской армии. Шеради дотянулась до старой фотографии. Девушка под шлемиком строгого каре улыбалась тоньше всех. — Раш родом из богатой семьи. Всем казалось, что ее занесло в Периферию по ошибке. До сих пор не понимаю, что она в нас нашла. Просто подошла однажды, хлопнула Таджина по плечу и пригласила нас на обед. Так мы и стали трио. Закрылись в своём трехместном мирке от всех мерзавцев. Немного учились, много читали, много курили. По праздникам варили глинтвейн в котелке над костром и пускали фейерверки. — Ритта говорила, почти не затягиваясь; кажется, ностальгия выжигала ее так же верно, как огонёк седеющую сигарету. — Наш трусливый мирок, в котором можно было ходить без костей. Мы жили в нём, а Рашди придумывала правила. Чем абсурднее, чем лучше. Тысяча Тысяч, мы даже скрепили свой триадный союз чумными татуировками. Модные апонские иероглифы, означающие какую-нибудь несусветную чушь. «Суп из майских жуков», «след задницы на цементе», «пушка, стреляющая перхотью»… Хулиганство чистой воды, но для нас троих это было таинством. Мы будто бы насмехались над всей глупостью мира, но и принимали её как часть себя. Понимаешь? Шеради кивнула не столько понимающе, сколько в благодарность. Когда она в следующий раз будет цепенеть перед Таджином, то постарается вспомнить, что где-то там у него есть татуировка, означающая «след задницы на цементе». — Это была её идея. Стать Ловцами… — сказала Ритта и, судя по звуку, оторвала парочку бумажных язычков с телефонными номерами. — Вот ты, малыш, почему Фламини стала? Потому что на фуйо немножко помешанная. Правильно? А многие, очень многие становились Ловцами из жалости к себе — просто потому, что больше ничего не умели и стеснялись учиться. Так вот. Это про нас. — Но вы же и сами!.. — неумело возразила Шеради. — Каждый из вас очень даже… Я хочу сказать, если отделить вас от Ловцов… — То что останется? Говорю тебе малыш, тот, кто не блещет талантами, не имеет математических и физических способностей, и вообще не видит в себе ничего особенного, в конце концов хватается за магию. Ты ведь и сама знаешь, как это работает. Шеради знала. Заклинателями, алтарниками и жрецами не рождаются. Ты решаешь, приходишь — и тебя учат. И всегда не за просто так. — Магия, — говорил ей учитель Фано. — Это кукушонок в твоей душе. Приютишь, согреешь, а как вылупится — вытеснит из тебя все твои лучшие таланты и умения. Что, по-твоему, у тебя получается лучше всего? — Да ничего такого, — пожимала плечами Шеради. — Подумай. — Да нет, я, правда, не то, чтобы… — Подумай! — Хорошо… Хорошо, если это считается, когда мы с классом ходили в походы, я иногда играла на гитаре… То есть, я немножко играю, совсем чуть-чуть. — Если ты останешься, — даже после её смущенного признания, лицо старика не смягчается, оно все так же похоже на хлебную горбушку. — Если ты останешься, будь готова, что музыка твоя никогда не сможет тронуть человеческое сердце. …Тогда Шеради подумала, что это пустяки. А теперь бывалая танцовщица из Ольши вольно говорила ей в трубку: — Если ты ничем не одарен — это одно дело. В ином случае, модно говорить «я отдал частицу своей индивидуальности во имя чего-то большего, чем я». — Вы и сейчас великолепно танцуете, — сказала Шеради. — Малыш, — усмехнулась Ритта, кажется, даже умиленно. — Это ты так говоришь, потому что вместе со всякими талантами из нас улетучивается еще и чувство прекрасного. Ты думаешь, почему мои танцульки у шеста так прокатились по публике Первопада? Да потому что публика эта — слепыши с отбитым нюхом. Вся красота мира для нас заключена в магичествах и в фуйо. А ко всему остальному мы неразборчивы и слепы. Даже я. Даже ты. Внезапно связь оборвалась. Шеради не отнимала овальную трубку от уха ещё несколько секунд. Потом уложила ее в такое же овальное, белое, пластмассовое гнездо. Тут же прозвучавший звонок был похож на жужжание большого жука или щёлканье наэлектризованного свитера. — У меня в кармане шесть злотых и пятьдесят эфлов мелочью, — сообщила Ритта. — Сколько эфлов в злотом, не помнишь? — Пятнадцать, если округлить. — Угу. Тогда постараюсь без лирики, — она говорила, чуть-чуть шипя — наверное, держала сигарету губами, а трубку — плечом, пока руки были заняты пересчетом монет, что пойдут на корм телефону. — Итак, мы втроем стали Ловцами как раз в то время, когда влиться в орден Фламини было легко — стоило притащить кому-нибудь из них свои серьезные намерения, блок сигарет, бутылку коньяка и виниловую пластинку. В институте, нас — магишей, стали недолюбливать ещё сильнее. А потом в Периферийку приехал дядька из Империума. Бенедикт Катич. Тысяча… сколько я не произносила это имя вслух? Двадцать лет? — Он приехал, чтобы вас контролировать? — Он приехал, чтобы нас забрать. Катич занимался вербовкой новичков. Разглядел в нас какой-то потенциал. Приглашал на лекции. Спокойно пообещал, что в конце концов убедит нашу троицу работать на Империум. — А вы?.. — А мы были совсем без костей, и думали, что нас невозможно сломать. Работать на Империум… Легче было убедить нас, что уши машут ослом. Но однажды Катич сказал кое-что. Ритта глубоко затянулась. — Он сказал, что мы ему нравимся, и потому он готов будет оказать нам свои профессиональные услуги. Одну — просто так, в знак доброй воли и в доказательство того, что он нас никак не обманывает. А после второй — просящий обязан будет вступить в Империум. — Это оскорбило вас, и вы, конечно, ответили, что никогда не обратитесь за помощью к империумцу? — Конечно. Мы вольные Ловцы. Подыхать будем, но подачки от Империума принимать — никогда. Ритта затянулась вновь. А потом сказала с горькой, как дым, веселостью: — Угадай, кто сдался первым. … — Эй, Раш, что за пожар? — запыхавшийся Тадж-Махал толкает дверь, и его слова смешиваются со скрипом. — Я не мог ответить и приехал, как только… Скрип стихает. Слова тоже. Он видит Танцулю. Это всё та же Танцуля, что и всегда, с её цепким взглядом, с двумя качнувшимися в знак приветствия пальцами, с «супом из майских жуков» на животе. Это всё та же Танцуля, но без её шикарной, пышной, буйствующей шевелюры он едва её узнаёт. — Вот это морда, — растягивает слова и ярко накрашенные губы Танцуля. — У тебя в ноздре ничего нюхного не застряло? Она делает вид, что ничего не понимает, а потом щёлкает пальцами, будто внезапно что-то вспомнив: — А. Это? — и смачно хлопает себя по лысине. — Хорош кочанчик, да? Тадж-Махал ничего не отвечает. В оцепенении он забывает закрыть за собой дверь, в коридоре кто-то волтузит по полу мокрую, скомканную тряпку. Пахнет мытым деревом и сочащейся из тряпки грязной водой. Танцуля трогает голую голову. — Может, меня теперь в какое-нибудь шоу уродов возьмут. Танцевать. Танцуля выдает дурные шутки, потому что не хочет выдать всего остального. Не хочет говорить, как её караулили, и как она попалась. Как хватали за руки, как валили на землю и придавливали коленом. Как жужжала, надрываясь, машинка на батарейках, и как её остригли, точно загонную овцу. Тадж-Махал не смотрит ей в лицо. Он смотрит на руки. Все в синяках. На битые коленки. Зелёнка закончилась, есть только йод. Он смотрит на Раш. Та заплетает тонюсенькую косицу из того, что осталось от волос Танцули, и молчит, заплетает и молчит. Тадж-Махал завидует её естественному, ненатужному участию. Сам он сейчас на него не способен. Вата в горле, анестезия в мозгу — в беде он всегда становится окаменелым чурбаном. — Это эти? — спрашивает он через силу. Танцуля жмёт тощими плечами. Да, эти. Кто же ещё. — Я что-нибудь сделаю… — говорит Тадж-Махал. Девочки смотрят на него, и он понимает, что нельзя останавливаться. — Я что-нибудь сделаю. Ритта, прости… Мне нужно было раньше… Я что-нибудь сделаю! — Что ты сделаешь? — спрашивает Раш. Жёстко и коротко. Без всякой веры. И после этих слов Тадж-Махал резко выходит из комнаты. … — Этот дурак пошёл к нему. К Катичу, — сказала Ритта из трубки; очень низко и очень тепло. — Ты же слышала, малыш? У некоторых империумцев есть возможность выпросить у Главы что-нибудь… личностное. Силы, мудрости, терпения. Умение лепить куличи. Что угодно. Если во власти Империума есть нужный фуйо, он может это устроить. Таджин попросил Решительности. Для нас троих. Не знаю, как Катичу удалось это провернуть, но… вот они мы. В тот день «Бескостное трио» обросло костями. И научилось держать удар. … Полы в коридоре высохли. Тадж-Махал идет тяжелым, но широким шагом. А как доходит до нужной двери, задерживает дыхание и исполняет короткий стук-шифр. Ждёт совсем недолго. И наконец, когда она открывает, говорит, не переступая порога: — Всё. Теперь никто и никогда. Понятно? Танцуля смотрит на него. На кулаки, которые ещё какое-то время будет больно разжимать. На смазанную небрежным движением красноту под его острым хищно-птичьим носом. На холодные — страшнее, чем бешеные — глаза. И ей всё сразу становится понятно. Тадж-Махал хочет уйти, но отчего-то задерживается: — Можешь думать, что я больной, — говорит он лысой, бесталанной танцовщице, — но мне кажется, тебе так очень идёт. Танцуля улыбается. Из-за её плеча показывается гордая и горделивая Раш. Они обе смотрят на него очень внимательно. И ему вдруг становится жарко. … Теперь их сторонилась вся Периферия. И когда по коридорам общака прошёл слух, что эти трое на всю ночь заняли банные персонала, никто не посмел их тревожить. Даже сам персонал. Лысая голова Танцули с одной только тоненькой ниточкой-косичкой искристо пузырится: Раш построила на ней пирамиду из пены. — Ты должна мне пять долларов, — торжественно говорит Танцуля. — Мы спорили не на доллары. — Какая разница? Ты говорила, Тадж-Махал не будет взят, а он взят. Теперь гони бабки. — Мы спорили не на доллары, а на золотые… или что там у вас? — Злотые меня интересуют, как песок, а вот доллары я никогда в руках не держала. Кто из нас дочка богатеев — я или ты? Отдавай долларами, говорю! Раш закрывается руками и обещает хоть баранами отдать, лишь бы Танцуля перестала брызгаться и баламутить воду. Тадж-Махал не обращает на них внимания: он пытается раскурить сигарету во всей этой влажности. А когда у него получается, тут же остаётся ни с чем: Танцуля призывно трогает пальчиками правой ступни его плечо, и дымно-бумажный свёрточек переходит к ней. — Повернись, — говорит Тадж-Махал Раш, чтобы оставаться занятым, и Раш поворачивается к нему спиной. Он проходится смоченной в ещё теплой воде мочалкой между её лопатками — старательно и ответственно, будто они действительно пришли сюда мыться. Пена истощается, как лед по весне. Раш ерзает в ванне-чаше и тянется за новым куском мыла, желая растворить его в воде. — Сиди спокойно, — говорит у неё за спиной Тадж-Махал, и она враз перестает вообще что-то желать. Мокрый, пористый комок скользит вниз. Танцуля выдыхает дым через ноздри и запрокидывает голову. Тонкая косица уходит под воду, как леска удочки. Её блестящие ступни вновь плюхаются под воду — туда, где можно нащупать рёбра Тадж-Махала и сыграть на них, как на гитаре. Им хорошо втроём. Хорошо ещё и от того, что втроём они последнее время бывают редко. Раш всё чаще… где-то. Отдельно. И это не может их не беспокоить. — Как считаете, — Танцуля держит руку высоко над водой, чтобы случайно не намочить сигаретку. — Если зимой растянуть ловушку прямо вот здесь, есть вероятность, что какой-нибудь фуйо придет погреться? — Смысла нет, — отвечает Тадж-Махал и смазывает пену с её белёсой брови: ещё немного и та полезла бы в глаз. — Чтобы стать полноценными Ловцами, нужно сначала вернуться в города, где мы родились. — Ну, Раш-то может хоть сейчас к ловле приступать. — Говоря технически, — негромко отзывается Раш, выжимая кончики волос. — Или как там… биологически… географически… я родилась в Эфл-Тейне. И Танцуля едва не скатывается под воду: — Серьёзно? В этой эпидемной дыре?! Там же, говорят, до сих пор дышать невозможно. — Какая разница. Нормальным Ловцам сейчас везде плохо дышится. Только в Империуме им живётся тепло и уютно. — Тепло, куда там! Империум тебе булки-то подогреет. Так подогреет, что будешь не Ловец, а румяный пирожок. Совсем без начинки. — У Катича, кажется, есть начинка, — Раш улыбается; хлебобулочное беспокойство Танцули её забавляет. — Он сейчас не в городе? — Катич поехал на столичный слёт, — говорит Тадж-Махал. — Обещал привезти литературу. — Только надо будет её сначала через заклинание антипропаганды пропустить, — скептически упирается пятками в его бедро Танцуля и наполовину выныривает из воды. — Как думаешь, Раш? — Угу, — Раш кивает и смотрит вперёд. — Я слышал, ты виделась с ним перед его отъездом? — спрашивает Тадж-Махал. — Угу, — Раш кивает и смотрит вперёд. — Зачем? — За услугой, — Раш кивает и, почти не тревожа воду, оборачивается к нему через плечо. Ну, это я так. Чтобы ты перестал чувствовать себя предателем. И тут же добавляет — внезапно и безапелляционно, в своём стиле: — У меня появился кое-кто. Завтра я вас познакомлю. … — В нашей ситуации сложно отыскать отправную точку, — тихо призналась Ритта телефонной трубке на крученом проводе. — Но я привыкла считать, что всё началось с робкого юноши по имени Эквиум. Правда, тогда его имя интересовало нас меньше всего. … Кружка у Раш самая полная, потому что она говорит больше всех за этим столом. Волосы её собраны под аккуратным беретиком, и оттого она чуть-чуть походит на мальчишку. — Он умеет решать в уме уравнения любой сложности и может вспомнить все цифры после запятой в числе Пи. — Правда на это уйдёт целая вечность, — скромно улыбается Эквиум, и Танцуля понимает, что не может отвести от него взгляда. Таких красивых ребят в Периферии не водилось. Точеность. Глазищи, губы! Волосы разной длины — спереди короткие, сзади — хвостик-кисточка. Руки, ухоженные, как у актёров в кино. Уши, которые можно рисовать на обложках аудиокассет… Он часто и очень мило моргает, потому что под веками у него новые, непривычные линзы — только-только входящие в моду в этих краях, большая редкость. Тадж-Махал сосредоточенно пьёт и ест арахис. В голове у него много вопросов, но задавать отчего-то не хочется ни один. — Ну, вот так. Мы пойдём. Обещала показать Эквиуму, как раскатывают тесто в блинной лавке. Раш поднимается, и взгляд Эквиума поднимается вслед за ней, будто прицепленный к ее беретику булавкой. Он тянется, вскидывает подбородок, и на шее наконец-то отчетливо становится виден рисунок татуировки. Две вертикальные палочки, перечеркнутые аккуратной крыловидной дугой. «Цапля, стоящая на болоте лапами вверх». Танцуля и Тадж-Махал молчат, будто во рту у них стекло; поведи языком — порежешься. Раш и этот с цаплей над кадыком уходят. Пиво в стакане кончается за четыре глотка, и Танцуля набирает в легкие побольше воздуха, чтобы взорваться вулканом. «Что за штука такая происходит?!», «откуда этот парень взялся и почему на него совершенно невозможно спокойно смотреть?», «какого хрена в его шею въелось насмешливое клеймо-иероглиф — их, только их фишка, чуть ли не опознавательный знак!». Зачем она приравнивает к ним чужого? Но вместо всего этого Танцуля спрашивает Тадж-Махала: — Хочешь, пойдём в кино? На фильм о том, как хоронили одного мафиози. А в гробу вдруг оказывается другой. Тадж-Махал кивает и не соглашается. … Они не видятся день. Не видятся месяц. Два. Четыре. Полгода. И у Танцули — глубоко оскорбленной — наконец заканчиваются и злость, и терпение. Она поднимается по сотне ступеней и стучится в самую богатую дверь самого богатого дома в этом гребанном городе. — Я к вашей Рашди, — говорит она, когда дверь отпирают и тут же замолкает, увидев и узнав открывшего. Эквиум улыбается. Танцуля не позволяет себе им любоваться — осматривает с ног до головы небрежно, даже с ревнивым отвращением. Цапля, стоящая на болоте лапами вверх никуда не делась. — Ну конечно, вы теперь ещё и вместе живёте. — С первого дня, — улыбается Эквиум. — Прошу. Танцулю не надо просить. Она заходит в дом сама, почти врывается. И дом реагирует на эту дерзость. Наполняется шепотом, странный шелестом, похожий на прибывающую воду. — А я всё ждала, когда вы наконец сообразите! — Раш встречает гостью там, где сходятся две изогнутые лестницы. Она как-то жутко опирается на перила. Будто не может стоять самостоятельно. Будто вместо ног у неё чулки, набитые песком. Лицо у Раш бледное и талое. Щёки прилипли к зубам. И от всего этого улыбающийся рот кажется непропорционально огромным. — Я знала, что ты первая догадаешься. Тадж-Махал совсем тугой. Он сейчас не с тобой, да? — Он… со своей, — осторожно отвечает Танцуля, пытаясь не выдать свой ужас. — Я звонила, рассказывала… У него теперь… — Да, да, — пытается отмахнуться Раш, но ослабшая ее рука отказываться подниматься. — Всё равно. Пока ты там разбиралась, а он обидчиво трахался, я сделала за вас всю работу. Ну, что скажешь? Танцуля не понимает. И спрашивает единственное… то, из-за чего сердце ее сейчас сжимается до размеров воробьиного желудочка. — Что ты с собой сделала? — С собой? Ха-ха! Лучше спроси, что я сделала с теми ублюдками! В Периферии сейчас о них говорят? Танцуля невольно проводит ладонью по лысой голове. Он слышала, что те, кто впервые сделал ей стрижку на лысо, недавно тронулись умом. Передозировка какого-то наркотического средства или что-то в этом роде, она не узнавала подробностей. — Ничего такого, — Раш дергает плечами, как кукла на палочках. — Немного Мнительности. Немного Ночных Кошмаров. Но это так, лирика. Ты мне скажи, что ты об этом думаешь? И как обошла заклинание? Если Катич тебе помог, я буду разочарована. — Какое заклинание? Какой Катич? Ты что тут, совсем?! — Танцуля грозно шурует вперёд, пока не налетает вдруг на руку Эквиума. — Снимите ботинки, — говорит он строго. — Тут чистый ворс. Шёпот дома становится громче. Вода прибывает. Постепенный прилив осторожных шагов. — Погоди. — моргает Раш, исхудалое её тело качается под сорочкой и руки крепче цепляются за перила. — Так ты здесь просто так? Просто так, чтобы меня увидеть? Раш замолкает на мгновение. Потом качает головой. — Я покажу тебе кое-что получше. Смотри. И указывает на Эквиума. Тот сосредоточенно, аккуратно что-то вылавливает меж своими веками. Скользкие линзы отцепляются от глаз и расправляются медузками у него в пальцах. Взор Эквиума становится ярким и чарующим. Совсем как у… Танцуля цепенеет. Вязнет в этих глубоких, темно-зеленых, как ил, глазах. Она чувствует себя цаплей — которая сама, в здравом уме и по собственной воле окунулась в это болото головой — только лапки вверх торчат. — Это Эквиум, — заново представляет его Раш. — Он фуйо Вычислений. Эквиум улыбается. На этот раз немного тоскливо. — Но это ничего, — говорит Раш и с силой расправляет руки, как крылья, от которых остались одни кости. — Смотри! И, как по команде, все они наконец выходят. Мужчины и женщины. Демонической красоты дети. Величественные старики. Танцуля едва не падает на чистый ворс, не снимая ботинок. Находиться под взглядами ярких глаз множества фуйо — все равно, что стоять внутри колокола Ля Фидель в Ап-Рижском храме Богини-Матери. Внутри колокол усыпан разноцветными, ослепительными драгоценными камнями. Танцуля никак не могла их сосчитать… — Тридцать три, — мягко подсказал Эквиум. — Вместе со мной — тридцать четыре. — Теперь понимаешь? — хохочет Раш наверху. — Катич рассказал о заклинании… Как поймать и укрыть фуйо… Сработало! Ни у кого не возникло вопросов. Даже у вас. Теперь День Определения не имеет значения. Никакие предназначения не имеют значения! Все они — мои. И останутся со мной до самой моей смерти. О них никто не узнает. Никто не достанется Империуму. Теперь понимаешь?! Теперь Танцуля понимала… Понимала, как должно быть невыносимо сложно их всех питать… Как невыносимо с ними справляться… — Всё нормально, — говорит Раш, её улыбка, как иголка с кубиком успокоительного. — Я знаю, ты поймёшь. Не говори Таджу: он попытается меня остановить. Ты прогрессивная. А он — тугой. … — Но вы рассказали? — Таджину? Нет. То есть, это была не я. Шеради сглотнула, провела языком по губам, будто боясь, что они прилипнут друг к другу, и говорить станет ещё тяжелее. Чем дольше шёл их разговор, тем невозможнее было вкорябывать в его полотно свои неловкие вопросы. Ритта рассказывала метко, упоительно — возможно, она даже повесила на телефонную трубку какое-то заклинание. Шеради не просто слышала её исповедь — она её видела… — Я не стала вмешиваться. — сказала Ритта, потрогав острый уголок бумажной рекламки где-то в телефонной будке на улицах Ольши. — Это была гениальная и больная идея гениального и больного человека. Я видела, как каждый фуйо под её покровительством отхватывает здоровенный кусок от её жизни и от неё самой. Но поддержала её. Я видела, что она вчистую свихнулась на этой идее великого укрывательства, но не посмела её останавливать. Однако и я, и она упустили одну немаловажную деталь… Ритта затянулась, и выдохнула вместе с дурманящим дымом: — Фуйо тоже умеют видеть. … «Три, четырнадцать, пятнадцать, девяносто два, шестьдесят пять, тридцать пять…», — фуйо считает вольно и почти добирается до «девятнадцать, семьдесят один», но с колен всё не встаёт, и спину не разгибает. Он всегда перебирает число Пи в уме, как чётки, когда нервничает или пытается сосредоточиться. Тадж-Махал нервно сжимает и разжимает пальцы. Ему сейчас тоже не помешали бы четки. Любые. Хоть где-нибудь. — Меня зовут Эквиум, — говорит Эквиум в пол, и даже не замечает гадкий запах паркетного лака. Глаза у него слезятся. Не от запаха. А потому, что минуту назад ему пришлось лезть в них пальцами и неаккуратно сдёргивать линзы. Татуировку-цаплю сейчас совсем не видно, зато теперь видно, что он фуйо, и что сидит, позорно преклонившись перед чужим человеком. — Меня зовут Эквиум. Я трус и предатель. Но вы обязаны меня выслушать. «…ноль девять, тридцать восемь, сорок четыре, шестьдесят, девяносто пять». Тадж-Махал молчит, но мысли его тоже скачут, как цифры Пи. Он ведь почти забыл о существовании Дарующих, и о своей клятве стать Ловцом чести: от него залетела трепетная младшекурсничка, и всё, на что теперь хватало его душевных сил — это чувствовать удобный момент для её истерики и быть рядом. «…сорок четыре, двадцать восемь, восемьдесят один…» Фуйо не разгибает спины. Тадж-Махал с силой сжимает пальцами переносицу, жмурится и открывает глаза, но Эквиум все равно никуда не девается. — Вы должны помочь. Моя хозяйка говорит, что вы не поймёте. Вы тугой, а это — то, что нужно! Тадж-Махал смотрит и не понимает, как человек, которого Раш привела в бар, и которого он до огрызка в горле ненавидел — вдруг стал фуйо. Смерть? Эксперимент? «…сорок восемь, двадцать три…» Сгорбленная спина Эквиума дрожит. Ухоженные, как у актёров кино, руки пропитались едким запахом лака. — Я ненавижу их всех. Ненавижу за то, что они делают с ней… Но и предпринять ничего не могу. Дарующим одного Ловца запрещено вредить друг другу. «…тринадцать, тридцать девять…или тридцать восемь?..» — Но вы, господин Таджин, человек. Близкий. Смятые линзы тают на паркете мертвыми медузками. — Прошу вас, прекратите это… Прекратите… — шепчет Эквиум. — Потому что, если это не прекратить, то через двенадцать-тринадцать дней… Она… Фуйо вскидывает голову так резко, что символ-амулет под подбородком вздрагивает, как живое существо. Цапля, по горло утонувшая в болоте. … — А что он мог сделать? — прислонилась плечом к стеклу будки Ритта. — Таджин пошёл к Катичу. А потом пришёл ко мне. … — Ты, — говорит Таджин, — как хочешь. Будь с Рашди или останься дома, чтобы не смотреть. Хотя, Катич сказал — если спицей, то крови не будет. — Ты предатель, — говорит Танцуля. — И Эквиум тоже. — Думай, как хочешь. Для ясности — Катичу и до меня было всё известно. Многие фуйо Рашди втайне от остальных, и от неё самой — обращались в Империум. Все говорили: «Лучше на спицу, чем…» — Ты предатель. — обрывает его Танцуля. — А теперь станешь ещё и убийцей. — Как хочешь. Я решение принял. Теперь и ты решай. Кто тебе важнее: они — уже давно не живые. Или пока ещё живая Рашди. — Ты предатель и скотина. Таджин подходит к Танцуле вплотную. Он умеет чувствовать удобный момент для женской истерики. Поэтому протягивает руки и сжимает лысую голову обеими ладонями, и стискивает мочки ушей между пальцами, и смотрит в лицо так, будто разглядывает на нём синяки и ссадины: — Надо было сказать. — Ты… Он держит её, а она больше не может держаться. И в Таджиновы рукава катятся Танцулины слёзы. — Я приму участие в карательной вылазке, — говорит Таджин спокойно. — За помощь в этой операции Катич порекомендует меня Империуму как «устранителя серьезной неугодной ситуации». И уже империумец я смогу избавить Рашди от наказания за укрывательство и незаконное владение Дарующими. Я и Катич — сможем. Это и его просчёт тоже. — Или, наоборот, высчетка, — с силой, чуть ли не с ненавистью выталкивает сквозь зубы Танцуля. — А что? Башка карательных отрядов сытно нажрётся — и тридцатку несанкционированных фуйо завалит, и послушненького ученика в Империум притащит. — Если все пройдёт, как задумано. Тон Таджина её раздражает. Она хватается за его руки у себя на лице. Эти руки завтра будут держать эфес спицы. Эти руки будут нянчить ребенка чужой девицы. На эти руки нацепят перчатки Империума… — Но ведь это рабство, Таджин, настоящее рабство! — Да, — соглашается он. — А что делать? … В тот день «Бескостное Трио» перестало существовать. Они были рядом, но каждый уже сам по себе. Таджин, обрывающий жизни фуйо без сомнений и жалости, будто его этому учили. Ритта с закрытыми глазами и зажатыми ушами. И Рашди — обессилевшая настолько, что не могла спуститься с лестницы, лишь в агонии тянула руки меж столбцами перил, точно из клетки. Она кричала, она хотела дотянуться до них — до её фуйо, которых убивают. Катич милосерден — он колол спицей точно, быстро, не оставляя крови. Многие фуйо его узнают, многие не сопротивляются. Другие бегут или даже принимают второе воплощение. Но это их не спасает. А когда в живых остаётся последний фуйо, всё вдруг стихает. Эквиум не может смотреть на хозяйку. Он смотрит в пол. Белый ворс замызган и стоптан в кашу. Он не знает, что его братья и сёстры по Предназначению были в Империуме. Он думает, что всё это только его вина. — Мне очень жаль, — в жуткой тишине сказал Катич. — Ну что? — а затем обернулся к Таджину. — Сам? Таджин кивнул, поднял остриё спицы и замер. Ритта распахнула глаза. Рашди прислонилась лбом к балясине перил. И разрыдалась мучительно, будто её рвало. Эквиум сделал шаг по жиже ворса. Глубоко, с благодарностью поклонился Таджину. Потом выпрямился и медленно запрокинул голову назад, подставляя шею с амулетом. Цапля, стоящая в болоте кверху лапами, едва заметно задрожала: фуйо Вычислений едва слышно зашептал: — Три, четырнадцать, пятнадцать, девяносто два, шестьдесят пять, тридцать пять… … — Алло? Малыш?.. Ну прекращай. Ну что ты, в самом деле… — Простите. Шеради наспех вытерла глаза рукавом, стыдясь и отворачиваясь, как будто Ритта сможет разглядеть её зарёванное лицо через дырочки в трубке. — Я рассказываю это тебе не для того, чтобы ты там заливалась, — сказала Ритта твёрдо. — Я говорю это, чтобы ты поняла, как непримирим и жесток бывает Таджин… Ко всему живому. Даже к себе. Особенно — к себе. — И что мне его… остерегаться? Пожалеть? — Ну, или сразу бей по кадыку и беги. Дело твоё. Моё — дать тебе наводку на Катича. Ума не приложу, где сейчас этот хрыч. Но он влиятелен. И он предложит тебе две услуги взамен на вступление в Империум. Подумай хорошенько, что просить, и проглатывай первый крючок без страха. Но на второй не попадайся. Ни за что. … Витто ел печенье. Крошки забивались между клавишами и хрустели, когда он нажимал «К» или «А». КАТИЧ. БЕ-НЕ-ДИКТ КАТИЧ. «Бенедикт Катич Империум». «Бенедикт Катич карательные отряды». «Бенедикт Катич место жительства», «Бенедикт Катич контакты», «заказать хот-доги онлайн», «почему хот-доги не доставляют в храмы», «Бенедикт Катич лекции», «Бенедикт Катич научные работы». Это была уже третья ночная вылазка Витто в связной кабинет храма. На этот раз он уже не шарахался в ужасе при каждом шорохе — сидел за столом прямо, сосредоточенно. И стекла его очков, поглощая свет старого компьютера, сами становились двумя маленькими мониторами. Катич. Бенедикт Катич. Командовал карательными отрядами. Занимался рекрутской деятельностью. Вся эта информация то же самое, что крошки от печенья. — Два прыща бога Щаа, ну всё! — раздраженно процедил сквозь крупные передние зубы Витто. Достал из-под белого пончо белую кальку и приложил её к экрану. Бумага стала прозрачной, как крыло капустницы. Генерал Единственной — Зеро — выудил маркер из настольного стакана, зубами отсоединил колпачок. Выводить самодельные заклинания вне занятий ученикам запрещалось. Особенно младшим. Особенно — на компьютерах. «Останется след — придется его разбить», — с решительностью, но огорчением подумал Витто, но следа не осталось. Голубой экран втянул рисунок заклинания, как большая рыба тянет под воду поплавок. Недаром Витто прозвал это заклинание «удочка». Через секунду ссылки замельтешили рябью. И нужная информация, наконец, всплыла. … На следующее утро подметающий храмовые дорожки ученик подобрался к Оскулуму и как бы невзначай замёл в его коробчатый совок сложенный вчетверо листок бумаги. — Вот, — сказал Витто, глядя в сторону и нелепо шифруясь. — Я нашёл Бенедикта Катича. Плечи Оскулума напряженно поднялись, чтобы в следующий же миг опуститься вновь. — Он на Последней Пристани, — добавил Витто. — Я записал номер лодки. В Эфл-Тейне вместо заморских кладбищ была Пристань. И лодки там, как колыбели, качали урны с прахом усопших. Ночью на палубки ставили горящие фонари, если у потомков почивших были возможность и желание платить смотрителю. На лодке Бенедикта Катича фонарик горел каждую ночь. — Старик умер пять лет назад, — сказал Витто. — Но его жена ещё жива. И живёт она в местном седом пансионате. Адрес я тоже записал. … И пока Оскулум нарезал сельдерей для ужина, а Син мокрой мышью висел вниз головой на какой-нибудь водосточной трубе, Шеради решила действовать. Сунула в карман бумажку с адресом, накинула на голову капюшон ветровки — от дождя и лишних взглядов. И вышмыгнула из квартиры. Фуйо бы не одобрили: покидать убежище, лишний раз сердить Таджина, подставляться под глаза города… Но должна же она хотя бы поговорить с этой женщиной? С госпожой Катич — возможно, единственной, кто располагает теперь наследием покойного мужа. Он знал заклинание, способное прятать десятки дарующих разом. А у Шеради всего лишь двое. Только двое, и с ними она точно как-нибудь справится! Шеради бежала по лестничному колодцу широким шагом — пропуская и перескакивая ступени. Осенний, серый дождь стучал по подъездным окнам — подгонял. В конце концов, ей только и нужно, чтобы от них все отстали. Чтобы забыли про день Определения, чтобы не грозили Сину спицей… Может быть и ей — со всей её пресловутой Единственностью — как-нибудь удастся спрятаться. И тогда! Тогда бы они жгли костры у себя на холме, хранили бы пуговицы в бутылках, пекли пироги, воротили бы носы от Хановых клёцок и, может быть, даже… Шеради слепо схватилась за перила, резко остановилась и зажмурилась, будто налетев на стекло. В звенящей темноте на неё смотрели яркие серые глаза. Глаза Дарующего. Пара секунд — только темнота и взгляд сквозь пространство. Так Ловцы чувствуют фуйо. И так Шеради увидела Бэла в первый раз. Но теперь это был не Бэл. Не Син, и не Оскулум… Шеради нахмурилась, отшатнулась от перил и пошла вниз по лестнице осторожно, как по льду. Этажом ниже, передвигаясь по стене на ощупь, ступал от одной двери к другой потерявшийся мальчишка. Или мальчик-бродяжка, судя по облику. Затасканная футболка не по погоде, ботинки размера на три больше мальчишкиных ступней. Зеленая шапка, впитавшая себя не один сезон дождей и пропустившая сквозь крупную вязь тысячу ветров. А поверх — пайянг** из желтого мусорного мешка для сбора листьев. Он устало подбирался к двери, слабо ощупывал её ладонями, замирал, жутко сутулясь. Долго, тяжело дышал, а потом кое-как отталкивался и заставлял себя идти дальше. Мыкался, как слепой котёнок. — Ты что? — негромко спросила Шеради. Но он услышал. И обернулся — быстро, порывисто, крайне напряженно, будто вложил в это движение все оставшиеся силы. Её окатило холодным, но отчаянным взглядом, словно талой водой. Неестественно маленькие зрачки серых глаз походили на дырочки в серебряных пуговицах. Перед Шеради вовсе не очаровательное личико фуйо. Это было лицо злого, напуганного подростка, которого били ни за что. — Ты что… — повторила она уже шепотом и невольно даже приподняла руки вверх в мирном жесте: нет, нет, тише, я не трону, только не беги, не бросайся… Мальчик-фуйо, сцепив зубы, и, кажется, всего себя, выждал, когда Шеради сделает пару осторожных шагов. Потом опустил голову, глянул вконец замучено и, прислонившись плечом к стене, сполз по ней боком. — Оскулум! Син! — обеспокоенно крикнула Шеради в жерло лестничного пролета. И, торопясь, нервничая, что из-за шума может распахнуться какая-нибудь лишняя дверь, опустилась на колени рядом с упавшим фуйо. Взялась за мальчишкины плечи и слегка потянула его к себе. Он ткнулся лбом под отворотом шапки ей в ключицу. Обессиленный. Хрустящий, как букет цветов. Лицо, и руки тоже цветистые — все в синяках. На фуйо синяки не остаются. На них вообще все заживает на раз-два… А тут — вот, живого места нет. По всему телу выпуклые, чуть ли не мохнатые, как рыжий мох, синяки. Ползущая какая-то ржавчина. Растет под пайянгом, как в теплице. — Какого… Это ещё что за подарок судьбы?! Фуйо являются на зов Ловца быстрее любой службы реагирования. Син стоял на скруте перил и, рассматривая происходящее, наклонялся вперед буквой «Г». — Чей? — Оскулум явился, как был — босиком, с пальцами, пропахшими сельдереевым соком. — Где его амулет? — Я не знаю, не знаю! Я вышла, а он тут… — И куда ты вышла, позволь спросить? Взгляд Оса был острым, как ливневый дождь, и Шеради тоже вдруг захотелось нацепить на себя непроницаемый пайянг. Син как-то странно присвистнул и выпрямился. Где-то на дне пролета разошлась в стороны и сошлась вновь подъездная дверь. Оскулум бросил беглый взгляд за перила, потом вновь на мальчишку, и присел рядом с Шеради, чтобы коснуться её руки: — Он порченый, госпожа. Оставь. Пусть Империум разбирается, если бежал или ничейный. — Ты не ответила, куда намылилась, — припомнил Син с перил. — Его давно не питали? — спросила Шеради. — Поэтому он… такой? — Пусть Империум разбирается, — настойчиво повторил Оскулум. — Может быть, это даже отвлечёт их от тебя ненадолго. — Куда ты намылилась? — настойчиво повторил Син. Внизу кто-то поднимался по лестнице. Быстро, без стука каблуков или шкряба толстой подошвы — должно быть, в теннисках. — Но почему здесь? — спросила Шеради. — Зачем он пришёл именно сюда? — Оставь. Пусть Империум… — Какого эфла ты куда-то намылилась?! Без меня! — Я просто пытаюсь понять, откуда здесь… — Госпожа, оставь. Пусть… — Нет, ну ведь намылилась же! — Я, конечно, прошу прощения, — без всякого сожаления сказал в этом шепчущем многоголосье Ребэлиум, наконец поднявшийся до лестничной площадки, на которой происходило все действо. — Дико извиняюсь за вмешательство, но Империум засёк в окрестностях беглого фуйо. Вот этого, кажется. Он кивнул на мальчишку, а потом тихонько ударил носком тенниски о ступеньку. У дверных глазков позакрывались веки. — В общем, бунтовской запашок привёл меня именно сюда, — сказал Бэл, почесывая голову в бандане. — Вот уж я не удивился. Ос и Син смотрели на него, но уже ничего не говорили. — Что с ним будет? — спросила Шеради. … Дверь в квартиру Рашди распахнулась, и Ребэлиум внёс мальчишку на спине. — С беглецами у нас разговор короткий, — сказал он, цепким взглядом подыскивая, куда бы сбросить ношу. — Если фуйо сбежал от хозяина, значит, хозяин не имеет над ним власти. Не умеет контролировать. Плохой Ловец и бесконтрольный фуйо — это опасность. Ловца ждёт разбирательство. Фуйо — капсула. Хотя вот этот в пайянге может и не дожить. Он сбросил «вот этого в пайянге» на овальный диван, словно рюкзак с сомнительным содержанием. Син стыдливо держался позади: должно быть, вспомнил, что и он однажды в абсолютной готовности довести себя до такого же состояния абсолютно по-дурацки сбежал. — Теперь это дела Империума. Не наши, — жёстко напомнил Оскулум, чтобы осадить всякий протест, который мог зародиться внутри Шеради. Он поймай её за руки, засучил рукава и теперь тщательно отирал ладони и запястья, будто боялся, что от прикосновения к чужому фуйо, она тоже могла подхватить эту ржавую, мшистую заразу. — Да, дела Империума, — сказал Бэл и, не отводя взгляда от мальчишки в пайянге, стянул бандану. — Понимаешь, как это работает. Я ищу бунтаря, а они едут за мной. — он перемялся с тенниски на тенниску, вытер тряпкой банданы шею и намокшие от дождя кончики волос, черная краска сходила с них разбавленными чернилами. — Понимаешь, сейчас они приедут сюда и увидят сначала тебя, и только потом — его. И подумают, что ты в этом замешана. Если так, я бы восхитился… — краска сходила с его волос, и они стремительно белели. — Я бы восхитился, но… Шеради, у тебя что, и без этого мало проблем? — Он сам пришёл! — в сердцах сказала Шеради. Фуйо-альбинос наконец обернулся. Черно-белый, с подтёками на шее, с блеском в красных глазах: — Понимаешь, сейчас они приедут и посадят тебя в машину. Я с удовольствием поехал бы с тобой… Возможно, ты бы смогла объяснить ситуацию с беглецом в пайянге. Возможно, они бы даже тебе поверили. Но ведь ты… — Я никуда не поеду. И этого в пайянге они не получат тоже, — сказала Шеради. — Но ты никуда не поедешь, — улыбнулся Ребэлиум. — Болотный монстр на радарах! — крикнул у окна Син, уже подкованный в обнаружении болотных монстров в окрестностях. Таджин припарковал минивэн небрежно, кое-как — и это выдавало его нервозность. Он уже вышел из машины под дождь — без зонта, но с тростью. — Хозяин будет рвать и метать, — с улыбкой вздохнул Бэл. — Ну и бестолковый же фуйо ему достался. Шёл по следу, шёл — пришёл, а никого и нет. Слышите? И глянул на Сина и Оскулума. — Вам исчезнуть — в ладоши хлопнуть. Шеради и пайянга я спрячу сам. — Почему бы тебе самому не исчезнуть, крысоглазый? — оскалился Син. — Если хоть пальцем… — холодно предупредил Оскулум. — Да, да. А теперь задачка: Таджин поднимается на три этажа со скоростью четыре ступени в секунду. Вопрос: сколько минут у него займет… — Ос, Син, пожалуйста! — прервала его Шеради. Раз уж занесло — рули в сторону заноса. Раз уж вляпалась в проблемы — будь готова нырнуть в них с головой. Она знала, как Таджин может воспринять лишнего фуйо под её опекой. Она знала, на что Таджин способен… — Делайте так, как говорит Бэл. Я ваш Ловец, если вы забыли. И это — мой приказ. … Через пару секунд Бэл уже прятал их в неходовой части комнаты за полупрозрачной бумажной ширмой. — Предупреждаю: заклинание на двоих — поэтому, по сути, слабее. Если Таджин что-то учует — потушит его, как свечку. Так что не двигайся. И пайянга держи. Смотри, чтобы глаза не открыл. Потому что, если он откроет глаза… — Я знаю, — сказала Шеради, крепко прижимая к себе голову в вязаной шапке. Фуйо бунта выщелкнул гвоздик-бусину из уха, чиркнул острым стебельком о свою ладонь, как спичкой о коробок. Потом оттянул отворот шапки и насквозь проколол мочку мальчишкиного уха — быстро, без церемоний. Мальчишка дёрнулся, но в себя не пришёл. — Для твоего же блага, дружище. Ты и предположить не можешь, как тебе повезло, — мягко прошептал Бэл и продолжил голосом главнокомандующего восстанием. — Когда мы с Таджином уйдём, уходите тоже. К учителю Фано не возвращайся — проси убежища в храмах. — Я знаю, — кивнула Шеради. — Только не увлекайся. Жречество тоже чувствует за собой силу и может позволить себе всякое. — Я знаю. Бэл улыбнулся почти умиленно и подул на гвоздик в ухе пайянга. Бусина загорелась красным, как разбуженный уголёк. На лестничной клетке раздались шаги. Таджин шёл, чтобы посадить Шеради в машину. — Эх, с удовольствием поехал бы с тобой, — тихо сказал Бэл. И поднялся, распрямив спину под звук открывающейся двери. … Таджин идёт по комнате, и грохочущее сердце Шеради вторит его шагам. — В её распоряжении двое Дарующих, сэр, — продолжает безукоризненно отчитываться Ребэлиум. — Они могли уйти через окно. По крышам, по проводам. Таджин молчит и идёт по комнате. Шеради видит его серую тень на полотне бумажной ширмы. На мгновение ей представляется, будто она упала в яму кит`айского театра, где главный герой спектакля — большая хищная птица в плаще. А за пазухой у неё, у Шеради, спрятан цыплёнок. И если он хоть раз пикнет… Если хоть разок хрустнет мятый жёлтый пайянг… Если мальчик фуйо хоть на мгновение откроет глаза… Шеради понадежнее укрывает его ресницы ладонью и дышит через раз. Плечи и руки немеют от неудобной позы и напряжения. Таджин идёт по комнате. — Простите, сэр, — внимательно следит за ним его фуйо. — Но здесь след обрывается. Наверное, она использует заклинания. Таджин идёт на кухню. Мгновение мусолит пальцами в перчатке свеженарезанный рогалик сельдерея, трогает чайник на плите. — Сэр? Будем терять время здесь или… Таджин возвращается и резко сдвигает в сторону дверцу шкафа-купе. Рукава одежды вздрагивают, как крылья встревоженных птиц. Пиджаки и блузки Рашди. На миг ему кажется, что воротники и манжеты все ещё пахнут её духами. И он закрывает шкаф так же резко, как и открыл. — Нет, Таджин, это уже смешно, — без всякого смеха, только с волнением вздыхает Ребэлиум. Таджин совсем не двигается секунду, потом вторую. А на третью вдруг устремляется к своему Дарующему. Шеради закрывает глаза фуйо в пайянге и зажмуривает свои: на бумажном полотне одна тень хватает другую за горло. — Чёрте что, — ровно говорит где-то за ширмой Таджин, когда видит, что черные подтёки на шее подопечного не стираются одним движением хозяйской руки. — Под дождём облез, — по-простому жмёт плечами Ребэлиум. — Выглядишь вызывающе. Вернись, приведи себя в должный вид. — Слушаюсь. Бэл в теннисках, как на мягких лапах, шагает в сторону выхода послушным далматином. Таджин тоже идёт. Его трость, как третья нога. Шеради открывает глаза. Затаившись, смотрит, как остроклювая тень медленно уходит за кулисы. Но тень вдруг останавливается: Таджин замечает фотографию. Три улыбающиеся молодые морды. «Бескостное трио» размашисто написано в уголке. Не слышно ни звука: ни рвущегося хруста, ни глянцевого шороха. Таджин не рвёт фотографию и не берёт её с собой. Он вообще её не касается. Только смотрит ещё немного. А потом выходит из квартиры вслед за своим фуйо. Дверь закрывается без хлопка. Как бумажная створка театра теней. … Они ушли, как Ребэлиум и предполагал — через окно. По крышам, по проводам. Рубашка Оскулума промокла насквозь, и хвататься за нее стало неудобно, все равно, что за клеёнку. Впрочем, Шеради уже успела привыкнуть к высоте, ветру и рукам Оса под спиной и коленями. — Направляемся в храм Арохи, — сказал тот. — Младший ученик Витто давно тебя дожидается. — Как пайянг?! — крикнула Шери сквозь дождь куда-то назад — Сину, который пружинил по линиям электропередачи вслед за Осом. — Мелкий? Просто пай-мальчик! — отозвался Син с задором. — Не очнулся ещё. И как пайянг он так себе! Действительно, мальчишка, болтающийся у него на спине, защищал от дождя из рук вон плохо. Но это «пайянг» — уже почти что имя — прилепилось к нему так же верно, как жёлтый целлофан к острым подростковым плечам. — Смотри-ка, — на ходу Син оглядел его руки, безвольные и белые, как шнурки ветровки, — а этой дряни на нём стало как будто бы меньше. И тут же с пристрастием зыркнул на Шеради: — Что ты сделала? — И, главное, что будешь делать дальше, — подбавил Оскулум. — Если он погибнет, вся эта возня окажется напрасной. Думай, госпожа, вспоминай. — Я не знаю, — чуть прищурилась Шеради. — Ничего такого… Бэл нас спрятал. Я сидела рядом, закрывала ему глаза… Может быть, он фуйо Помощи? Объятий или Пряток? — Спрячь, лицо, госпожа. — Что? — Спрячь лицо. Ветки. Шеради потянула капюшон ветровки и через мгновение услышала древесный шум, на удивление мало отличающийся от вибрации городских проводов. На их пути обнаружился бульвар. А потом ещё и тот, кого они не ожидали увидеть… — Это что там внизу, наш здоровяк? Вопрос Сина сорвал с Шеради капюшон быстрее любого ветра и цепче любой ветки. Она посмотрела вниз и увидела Хан Говэра. На плечах его влажно блестел чёрный камзол Империума. При желании можно было даже разглядеть нашивку карательных отрядов. Но желания отчего-то ни у кого не нашлось. Будь их воля, они бы вовсе предпочли бы ничего этого не замечать — а лучше отмотать время, вернуться назад и впредь держаться от треклятого бульвара за километр. Никто не проронил ни слова. Скоро деревья кончились. И начались новые крыши. Глянцево-чёрные, как империумские камзолы. — Возвращаемся к Фано, — сказала Шеради. Ос и Син сбавили ход. Потом остановились. — Возвращаемся к Фано! — приказала их хозяйка, хотя собственный голос, кажется, её не очень-то слушался. — Тебя ищут, — напомнил Оскулум. — Первое место, куда наведается Империум — это дом твоего учителя, госпожа. — «Наведается». Анекдот, — нехорошо улыбнулась Шеради. — Империум не наведывается. Он ходит по дому учителя в тапках. И варит клёцки. — Возвращаемся, — твёрдо повторил за Ловцом Син, поудобнее перехватив мальчишку за спиной. — Старик должен знать. … — Шери-и-и! С полуголого каштана попадали в небо воробьи. Находка налетела на Шеради хохочущим вихрем с запахом сладкого кофе и зефирок. — Фаннушка, тут Шери! Наша Шери вернулась! От такого головокружительно радостного, до слёз привычного тёплого приёма Шеради враз потеряла всю свою собранность: — Инви, тише… Я дома, я тоже очень рада вернуться… Инви, послушай… — Ого, какие вы все потрёпанные! Как будто через чащобы сюда добирались! А это кто? У, какой страшненький! — Инви… — Р-р-разберёмся! Всё по порядку, да? — не унималась и носилась торпедой Находка, ярко-розовые резиновые сапожки оставляли на размякшей земле путаный пунктир следов. — Давайте в дом, живо в дом! Ханнушки пока нет, зато есть чай, печенье и лимонная водка. Замёрзли, а? — Никогда не умела вовремя заткнуться. Что сто лет назад, что сейчас, — пробурчал себе под нос Син. — Инви! Да послушай же ты меня! Я не останусь здесь надолго. Я влипла, и влипла здорово. Империум ищет меня и сюда явится первым делом. А Хан… — А вот придёт Ханнушка, и мы вместе с ним всех империумцев отсюда быстро выдворим, вот увидишь! Заходите скорее. Ваш страшненький совсем плох… — Инви. Наш Хан… Хан Говэр, он… Он из Империума. Находка уже скакала по ступеням и, услышав признание, замерла на одной ноге. Потом медленно опустила второй розовый сапожок. И крутанулась на каблуках. Посмотрела на Шеради долгим взглядом. А потом пулей залетела в дом, крича и размахивая руками: — Фаннушка, у нас беда! У нас Шери совсем мозги промочила. Говорит ерунду. И той ничего не осталось, кроме как широко зашагать следом. — Я говорю правду! Говэр с Империумом. И ему могут приказать надавить на меня — через вас же! Он может… Здравствуй, учитель. Фано сидел на подушках, как статуэтка толстого Бога Умиротворения Удды, и с брюзгливым видом раскуривал трубку «калабаш». — Я вернулась, — осторожно сказала Шеради. Но Фано посмотрел мимо неё: — Хорошо, что вернулась. Плохо, что тащишь за собой всякий сброд. Син, вечно тушующийся под взглядом учителя, неловко опустил пайянга на продолговатый пуф у лестницы и отошёл в сторону, разминая плечи. Оскулум плотно затворил дверь и даже спустил каскадную шторку на всю длину окна. Находка улепетала ставить чайник и втихаря хлебнуть лимонки. Фано косился на пайянга. Трубка из высушенной тыквы расходилась вяло, морщинки вокруг старческого рта шевелились, как лапки старательного насекомого. — Если ты его так запустила — то я разочарован. — Не я! — А кто? — Не знаю! — Ты даже не знаешь, где так ухайдокался твой фуйо? — Не мой! — Тогда вшвырь его взашей. — Нельзя! Погибнет. Фано тускло глянул ученице в лицо. Потом грязно ругнулся и застучал трубкой по столу, вытряхивая едва обожженный табак: — Да во имя всего… что б ему пусто. Кипятка сюда! Ты, тюлень с хвостом, подымись за лентами для ритуалов. А ты, в пуговицах, притащи камень, свечу и каких-нибудь гвоздей. Будем его вылущивать. Не хватало мне тут дохляков. Шеради кивнула с благодарностью. Так было всегда. Резкие слова учителя, словно стамеска, проходились по ее растормошенным мыслям, и в голове прокладывалась ровная полоса действий. Она подошла к пайянгу и с натугой разорвала его тягучий, мусорный дождевик. Аккуратно приподняла замызганную футболку. Осмотрела впалый живот: следы болезненной ржавчины расположились на нём, как острова на карте. Зато на руках и лице отметин действительно стало меньше. Шеради нашла большую родинку за мальчишкиным ухом. Сережка-заклинание разломилась и осыпалась, осталась только дырочка. Шеради нахмурилась. Постаралась вспомнить, что из её недавних действий могло подпитать пайянга. Но сосредоточиться не выходило: в голове её всё не желала сглаживаться острая заноза и оставляла на нервах здоровенные зацепки. — Тебе всё равно? — спросила Шеради, засучив рукава и укладывая пайянга поровнее. — Потом, — сказал Фано со своего трона и провернул в трубке пальцем. — Хан — предатель, а тебе не больно? — Потом. — Чайник пышет! — доложила Находка из столовой. — К лентам нужен маркер или мел? — громко осведомился Оскулум где-то на втором этаже. А Син, уже вернувшись со двора с целыми карманами камней, даже дверь впопыхах забыл закрыть — топотал от чулана к холлу и обратно: — Да где этот Говэрище хранит хреновы гвозди?! — В кладовке. В коробке из-под шоколадных конфет «Вулкан», — добродушно подсказал Хан Говэр. — А что отвалилось? И вот тут-то они все замерли. Кроме самого Хан Говэра, конечно. Тот стоял у распахнутой двери с широкой Ханговэрской улыбкой и старательно стряхивал с рукавов дождевые капли. Промокший, но лучезарный. Без всякого камзола, в распушённом от мокроты свитере. Солнечные очки при всём его виде смотрелись нелепо, как никогда. — Шери! — Хан закрыл за собой дверь и пошёл, радостно разведя руки в стороны. — Вернулись. Как хорошо… Шеради вскочила. — Это фуйо? — бросил взгляд за её плечо Хан. — Откуда? Я не слышал, чтобы в твоей комнате звенели колокольцы сработавших ловушек. — Не подходи… — тихо вышептала Шеради. — Шери? Ты что… — Не подходи! Хан Говэр на мгновение застыл на месте. Потом сделал робкий шаг вперёд: — Шеради?.. Девочка, ты что? Он бы сделал ещё один шаг, но Син поймал его за плечо. Оскулум цепко смотрел с лестницы. — Как давно, Хан? Как давно ты с Империумом? — Шеради стояла, закрывая пайянга, прямая, как тетива; вопросы сквозили стрелами. — Зачем, Хан? Что у тебя тут за миссия? — Миссия? — Хан Говэр, словно в непонимающем бессилии, поднял ладони. — Ну что ты… Шеради, милая, хорошая, девочка… Пахло дождём, хлопьями табака и выкорчеванными камнями. На плите в столовой надрывался брошенный чайник. — Если всё не так… Если я что-то не понимаю, пожалуйста, скажи мне это. Чуть наклонилась вперед Шеради, уже почти умоляя. — Скажи мне это, глядя в глаза! Хан Говэр медленно опустил ладони. Потом без вызова сбросил с себя руку Сина. Коротко посмотрел на Фано, будто бы немо извиняясь. Вздохнул с доброй усмешкой: — Как прикажет маленькая Шери. И снял очки.