Скрепки для фуйо

Горелый город лез в глаза и в нос. Со всеми его причитающими жителями, чёрными скелетами заборов, опилками-угольками. Всё это лезло в глаза и в нос — и оттого невозможно было остановиться. Шеради не останавливалась, ещё долго рыдала и часто подавалась вперёд, будто хотела уткнуться лицом в облако гари, как в подушку. Это всё из-за неё. Это — наказание за то, что она сделала. К вершине холма аккуратно подтягивались облака — белоснежные даже в темноте, не тронутые изгариной и очень плотные. Пожар медленно пропадал за ними, будто его заливали пеной из огромного дозирующего насоса. Вот только Шеради не полегчало: не бывает здесь таких облаков, не так уж и высоко они живут. — Не старайся, — сухо сказала она Оскулуму, когда хрип рыданий наконец осел в горле. Облака тут же пропали. Пену смахнули с глаз. Шеради знала, что Ос теперь не вторгается в её разум просто так. Он хочет её уберечь, закрыть ей глаза, будто она ребёнок, наблюдающий зверство. Вот только зачем? Разве он не видел, что она сама только что сделала? — Нашла, что хотела? — негромко бросил ей в спину Син, но всё, что она услышала, это горький упрёк. «Ну что, Ловец в пижаме, это лучшее, что ты смогла придумать? Теперь довольна? Молодец?». Шеради опустила глаза на свои ботинки. Скукоженные, все в жидкой копоти, будто пять минут назад она чудом сбежала из старого города, оставив за собой дорожку грязных, обличающих следов. — Так и будешь здесь стоять? — спросила Находка, и пальцы в ботинках сами собой сжались от её голоса. Хотя злости в нём не было, только усталость и немного мятной жвачки, прилипающей к зубам. Помогает от привкуса горелого. — Я скоро уйду, Инвэниес, — не оборачиваясь, отозвалась Шеради. — Куда? — спросила Находка, и вопрос этот надолго повис над холмом. Шеради молчала. Идти ей было некуда, а вот попасть она могла куда угодно. Один шаг из храма-убежища, и начнется целая лотерея. Черный дым, кажется, подползал к ним всё ближе. Находка сделала неглубокий вдох, чтобы не втянуть в себя пепелинку, и, усиленно зажевав, пошла вперёд. Пайянг тут же встрепенулся, суетливо шагнул и нахмурился — Находка, не добравшись до Шеради, вмазалась носом в непроницаемым, невидимый кокон. — Ой, да правда, что ли? — и обернулась к мелкому защитнику с кислой миной. — Ничего я твоей новой мамке не сделаю. И Фано бы ей ничего не сделал. Но когда один Ловец без согласия использует фуйо другого, тот должен… отреагировать. По традициям и по чести. Если бы Фаннушка захотел отреагировать в полной мере, наша милая Шери бы уже катилась бы вниз с холма. Не надо на меня так смотреть, Оскулум, ты знаешь, что я права. Но и мой хозяин прав тоже, когда говорит: «Каждый имеет право сойти с ума». К тому же, сейчас такое время… Она развела руками, прищёлкивая жвачкой, и вздохнула ещё раз: — Так что давай-ка домой, Шери. Хан сделает оладушки. Шеради обернулась к Инвэниес тяжело, будто с силой отдирая подошву выжженных ботинок от земли. Из детского тельца на неё смотрела самая устрашающая, но и самая нежная фуйо в мире. Шеради не выдержала и быстро отвела взгляд. — А. Думаешь, что теперь не сможешь смотреть ему в глаза? Правильно думаешь. Но этот псих ненормальный на тебя не сердится. Ты знаешь, Шеради. Он не станет на тебя сердиться, даже, если ты разберешь его на косточки. — А ты? — А я… — Находка задумалась. — А я за своих тоже кого угодно на косточки разберу. Син вдруг отпустил недобрый смешок. В тот момент Шеради ещё не знала, как её трактовать. Она поймёт это позже. А пока Находка продолжит свой ответ: — Правда разберу, тут мы с тобой похожи. Но задачка в том, что и ты, Шери, давно стала для меня своей. Так что я сейчас нахожусь в затруднительном положении. Инвениэс пожевала ещё немного раздумчиво, а потом выдула твёрдый, со следами зубов комок куда-то в сторону. — Я ужасно на тебя злюсь. Но и понять могу тоже. И добавила, потупив взгляд, и как будто оправдываясь:  — Каждый имеет право сойти с ума. … Первым, что они увидели, когда вернулись в дом, был Витто. Он нелепо держал подол ночной робы и ошарашенно смотрел по сторонам. Глаза метались по стеклянным квадратикам очков со скоростью шариков для пинг-понга. Прыгающий взгляд его падал на покорёженный пол, отскакивал к опрокинутому комоду, прокатывался по битой посуде и возвращался к щепкам пола. — Два батона Ореона, — протянул он негромко. — Я точно что-то пропустил! Больше в ту ночь никто ничего не сказал. Решено было отдыхать и успокаиваться. Все разговоры и выяснения отложили на завтра. … Ханси похрустывала бумагами, а на окне похрустывало радио. Из круглого, порыжевшего от времени динамика рассказывали, что в настоящий момент пожар считается ликвидированным. Дальше старого города огонь не распространился. Погорельцев рассортировали по спортивным и актовым залам местных школ, как инвентарь. До сих пор по всему Эфл Тейну собирают матрасы и одеяла. Хаски вошёл в дежурку тихо, только похрустывая пакетом. Он знал, что Ханси будет здесь: где же ещё, раз дома у неё теперь не было. Хотя, даже, если бы её дом остался единственным на пепелище, она всё равно была бы здесь. Поэтому в пакете у Хаски — сменная форма, термос с кофе и пара сэндвичей в целлофане. — Лучше бы тебе отдохнуть сейчас, капитан, — сказал Хаски. И Ханси подняла на него воспалённые от бессонной ночи и дыма глаза — будто достала затёртые монеты из двух мешочков. — Амикум, ты понимаешь, что происходит? — Я принёс поесть, — сказал Хаски. — И одежду. Ханси потеряла интерес и снова погрузилась в бумаги, теперь он мог осмотреть её внимательнее. Засучённые рукава сорочки чёрно-жёлтые, пахнут пожаром. Короткие волосы слиплись в дикобразовые иголки. Водянистые волдыри на паре пальцев: обожглась и внимания не обратила. — Слушай, будет лучше, если отдохнёшь хоть немного. Приходи к нам, если хочешь. Мать извелась, просит, чтобы я тебя привёл. Поживёшь у нас, пока не уляжется. Ханси занято потёрла шею ладонью и смахнула за шиворот соль высохшего пота. Хаски понял, что ответа по теме от неё не дождётся. — Как отец? — Плохо. Патрем упрямый индюк. Полез вытаскивать марки и старые книги, тогда его и придавило. Так мне доложили. — Тогда лучше тебе сейчас быть с ним. Расследование поручили пожарному надзору. Не нам. — Я ещё раз спрошу. Ты понимаешь? — Ханси попыталась скрыть разочарование за отчётной листовкой. — Ты понимаешь, что они заодно? — Кто? — Ну, кто, Единственная с Администрацией. И Империум ничего не делает, потому что все они в одной связке. — Думаешь, девочка с холма сожгла целый квартал просто, чтобы доказать, что она Единственная? — И чтобы расчистить для Администрации место для новых многоэтажек. Спорим, эти пожарники ничего на неё не найдут. Потому что все они заодно, амикум. Хаски, не позволяя себе ни вздоха, ни слова, молча выкладывал на стол сэндвичи. Ханси продолжала: — Вся эта история с Единственной — одна большая афера. Конспиратио! — Ради чего? — хмуро спросил Хаски, отвинчивая крышку термоса и всё крепче убеждаясь в том, как же сильно капитан устала. — Ради наживы, разумеется. Денег, связей. Где-то Эфл-Тейне сейчас оседают огромные суммы. А поломанного старика с ожогами нельзя положить ни в одну больницу, потому что его место давно уже занято каким-нибудь влиятельным иностранцем который трусит умереть от элементарной операции в своей стране. Как думаешь, в чьём кармане оказываются все эти взятки, комиссионные проценты за въезд, повышенные налоги? Горожане оказываются под ударом, но даже не замечают этого, взгляд их затуманен вечной жизнью и может рассмотреть только явление Единственной. Знаковый момент, почти чудо. Миракулум! Хаски молчал и разливал по гормошчатым стаканчикам кофе. Капитан, всклокоченная, пахнущая жарким огнём, уже давно говорила, вроде бы, с ним, но больше — сама с собой. — И она уже далеко не «девочка с холма». Ты сам её слышал. Шеради Вад уже глубоко влипла в магию — она готова на всё. И самое страшное, что ей не составит труда это «всё» воплотить. У неё трое фуйо. И учитель, который обрёк на гибель тысячи людей, руководствуясь собственными туманными мотивами. Впрочем, я не удивлюсь, что все эти маги и чиновники просто используют бедную девчонку. Надо её убрать раньше, чем они сами это планируют. — У нас нет ни одного доказательства, что Шеради Вад причастна к пожару, — сказал Хаски. — Значит, нужно искать где-то ещё. По-хорошему, в самом начале. Хаски поставил перед капитаном кофе, потом заглянул ей за плечо. Увидел в документах номер какого-то рейса, схему самолета и список пассажиров. Расследование причин крушения самолета с Ловцами-паломниками вели недолго, списали на ошибку пилотов. — Чтобы подсветить Единственную, им сначала нужно было избавиться от всех остальных Ловцов. — Ты думаешь, что Шеради Вад… — Я думаю, что это, по меньшей, мере подозрительно. Её имя есть в списке приглашенных пассажиров. Почему её не было на самолете? Ханси закрыла папку с расследованием, упёрлась локтями в стол и уложила подбородок на пальцы с волдырями. — Почему она отказалась лететь? … Утро выдалось совсем не для разговоров и выяснения отношений. Шеради всю ночь рвало: её тело пропустило через себя слишком много маготока, полезли побочки. Первым к ней наведался Син. Сказал «отлично выглядишь» в её измученное лицо и уселся на подоконник по-турецки. Шеради предприняла попытку подняться. — Лучше не рыпайся, — сказал Син и вдруг добавил почти заботливо. — И не беспокойся ни о чём. Мелкий натянул над всем храмом такой же купол, каким тебя защищал. Смышлёный парень. И способности полезные. Сюда теперь ни один журналюга не прошвырнёт. И жуки из Протектория не доберутся. Только мэйки проходят. — Таджина и Оракула всё равно придётся впустить. — Если явятся, — тут же насупился Син. — И Бэла тоже. — Этого я не видел. Наверное, где-то там, докладывает своему хозяину о куполе. Хотя я бы посмотрел, как он об него бьётся своей птичьей башкой. Классная всё-таки способность. Интересного ты пацана подобрала. — А он… — Внизу. Ходит по дому, смотрит. Правда, к твоей комнате теперь даже не приближается. Шуганула ты его, мать. — А тебя? Син промолчал. Он смотрел вниз, обхватил свои ступни руками и отвлечённо прижимал друг к другу пятки, будто проверял, на какой ноге длиннее пальцы. — Ты узнала, что хотела? — вместо ответа он только повторил свой вчерашний вопрос. — Я узнала… кое-что, — тускло сказала Шеради. — Ядро движется. Каким-то образом. И есть некий Он, который здорово напугал Катича. Этот Он требовал от него решения, к которому Катич был не готов настолько, что решил покончить с собой. — Ага, — отозвался Син без всякого выражения. — Ничего хорошего. — Наоборот. Теперь я знаю, что Ядро действительно существует. И что его можно найти. — А потом вздёрнуться? — Син метнул в неё взгляд, от которого сжалось сердце. Она искала, что ему ответить до тех самых пор, пока в дверь не постучала маленькая, лёгкая рука. — Шери-и-и! — привычная улыбка Находки растянулась вместе с её тенью. Свет из коридора бил ей в спину, поэтому сначала в комнату зашла тень, и уже потом — девочка-фуйо. — Как ты себя чувствуешь? Осик ушёл говорить с погорельцами от твоего имени — приносить соболезнования и подбадривать. Город его пока знает и помнит, так что это хорошо для твоей репутации. Но пока его нет, весь завтрак — на нас. И вот тогда он тоже зашел. Хан Говэр. На подносе — завтрак, на лице — улыбка. Шеради вся подобралась под одеялом. И, как и думала, не смогла смотреть ему в глаза. Даже через фиолетовые, непроницаемые очки. — Хан, я… Прости меня! То, что я сделала… — Должна была сделать Находка уже давным-давно, — спокойно сказал Хан. Услышав это, Шеради даже невольно подняла лицо. Инвэниес только присвистнула безучастно, но было видно, что между этими двумя уже состоялся долгий, непростой разговор: Катич надеялся стать фуйо и просил Находку вернуть ему память о человеческой жизни, но та выполнила только половину своего обещания. — Подумаешь, — дернула плечами Находка; видно, она уже объяснилась перед ним по-настоящему, с трепетом в голосе, так что теперь чувствовала право на ребячество и небрежность. — И что ты теперь сделаешь, Ханнушка? Побежишь доделывать за Бэна его проекты? — Не побегу, — признался Говэр без особого сожаления. — У меня тут капуста. Курочки. Ягнят завтра привезут. Куда мне его проекты. — Вот! — с триумфом плюхнулась на край кровати Инви и принялась размазывать по хлебному ломтику мягкое, согретое масло. — Но я все равно чувствую личную ответственность, — сказал Хан и посмотрел прямо на Шеради. — Не надо, не отворачивайся. Я не сержусь. Я хочу помочь теперь не только ради тебя, Шери. Но и ради того, кем был я сам. — Расскажешь мне про Ядро? — после паузы подала голос Шеради; осторожно, с вкрадчивостью, которая теперь наверняка будет сквозить в её голосе всякий раз, когда она захочет с ним заговорить. — Всё, что я вспомнил, ты видела. Но мы можем попробовать ещё раз. Шеради остервенело замотала головой. Никогда больше она не притронется к этому жуткому ритуалу и, наверное, даже на долгое время откажется носить ботинки. — Ну, если ты у нас теперь не такая смелая, ритуал памяти могу повторить я, — легко сказала Находка и облизала измазанный маслом нож. Собрала на себя все взгляды, которые водились в комнате, и, будто не ожидав этого, развела руками: — Что? Я и до Катича этот ритуал знала. Подумаешь. Даже проворачивала его один раз. — Правда? — опешила Шеради. — Очень хорошо, что об этом зашла речь, — разулыбался Хан Говэр и присел, выжидательно. — Инви как раз хотела тебе кое-что сказать. Та только скучающе качнула столовым ножичком, точно маятником, и закатила глаза: — Да-да. Понимаешь, Шери, Говэрушка считает, что у меня нет права тебя кошмарить. И вообще мне надо извиниться. Потому что я поступила совсем, как ты. Даже хуже. — О чём ты? — моргнула Шеради и с какой-то странной опаской подметила, что Син на подоконнике совсем тихий и смирный, как фикус. — Ну, ты знаешь, возвращение памяти процесс неприятный, ошеломительный. И эпизоды прошлой жизни обычно ужасно тяготят душу фуйо. Вон Ханнушка так извёлся, что начал докучать несчастной бабульке в Старом Доме! Находка рявкнула последнюю фразу так ревностно, что Хана это даже рассмешило. Или он просто старался, чтобы это выглядело смешным. — Так вот однажды я захотела, чтобы кое-кому стало неприятно и тягостно. Я хотела наказать этим ритуалом своего соперника, фуйо, который делал больно моему Ловцу. И она покосилась на Сина. Тот замер. Он и раньше сидел без звука, без шороха — только слушал, безучастно вставляя разноцветные кукурузные колечки завтрака между пальцами на ногах. И Шеради замерла тоже. Даже губы у неё едва шевелились: — Ты… вернула память Сину? — Много лет назад. Когда тот еще был фуйо Фано, да. Не веришь, давай спросим у него. Правильно я говорю, Синнушка? Син не ответил, только отработанным движением поддел локтём клювик, открывающий окно, и кувыркнулся спиной назад куда подальше из этой комнаты. Стукнулось об подоконник и покатилось по полу розовое колечко. — Вот видишь. — Он никогда не рассказывал об этом… — Потому что Син — хороший ребёнок, — сказала Находка с неожиданной материнской теплотой. — Намного лучше, чем я. Но тогда он был опасен для моего хозяина, так же, как теперь он опасен для тебя. Не знаю, как Оскулум держится… Я вот не сдержалась. И сделала ему очень больно. У меня не было какой-то глобальной цели, как у тебя в случае с Ханом. Я просто хотела, чтобы ему было плохо, и чтобы он исчез с моего пути. Фуйо одного Ловца не могут вредить друг другу… ну, физически. Поэтому я взялась за его голову. Она затихла. Вспоминая что-то, съёжилась, и от этого показалась ещё меньше, чем она есть. — Что ты видела? — спросила Шеради. … Где-то в тёмном углу затхлого чулана возилась здоровенная мышь. А то и крыса. Где-то внутри мальчика завозился комок страха, и он покрепче сжал свечу, руки сразу же стали скользкие от жира. Но уж лучше так. Уж лучше потерпеть капающий на пальцы воск — если крыса нападёт, он постарается подпалить ей хвост. Как раз этим утром весь двор судачил о том, как один парнишка сдуру потушил свечу на ночь, и в темноте к нему в кровать залезла крыса, сгрызла палец на ноге и утащила ноготь. Этого мальчик допустить никак не мог — поэтому бережно прикрывал язычок огня ладошкой от собственного неровного дыхания. Только бы не погасла. Чулан был тесный, тёмный, с паутиной на потолке и крысой-убийцей в углу. Но выйти он не мог. Не сейчас, когда у мамы гости. Когда она там смеется так, как он давным-давно не слышал. И, если он будет хорошим ребёнком и посидит здесь тихонечко, она будет им очень довольна. Мальчик сидел. Крыса притихла. Точно что-то замыслила — нехорошее, крысиное. Наверняка уже примеряется где-то в темноте к его ногтям, которые отлично видно через дырявые ботинки. Где-то близко-близко застучали лапки. Мальчик взмахнул свечкой, как мечом против чудовища — очень резко. Огонёк не справился, свеча погасла. Надо бежать, подумал мальчик. Мамочка расстроится, но лучше так. Без ногтей она его точно не полюбит. И он побежал в темноте — прочь от крысы. Услышал, что мама за стенкой перестала смеяться и теперь вздыхала. Наверное, почувствовала, что он хочет её ослушаться. Что сегодня он не хороший ребёнок. Но крыса настигала — он нащупал ручку скользкими пальцами и, собрав все силы, потянул дверное кольцо на себя. Дверь чулана приоткрылась ровно настолько, чтобы мальчик смог протиснуться. Он просунул голову, плечо, одну ногу со спасёнными ногтями… и остановился. Так и замер наполовину в комнате, наполовину в чулане, будто дверь придавила его. Он вмиг забыл о крысе. В комнате он увидел кое-что пострашнее. Какая-то непонятная масса, похожая на задеревенелые скомкыши бежевого пластилина то и дело пыталась себя переслепить. Четыре руки хватались и месили, где-то что-то надувалось и сдувалось, и самое жуткое, что мальчик не мог понять, где во всем этом начинается и заканчивается мама. — Мама! — позвал он беспомощно. — Мамочка! Масса остановилась. Откуда-то снизу к нему обернулось красное, как он злости, лицо матери: — Я же просила сидеть тихо! И тут же показалась ещё одна, но уже незнакомая голова: — Это что за щенок? Твой? Отвечай, твой?! … После того случая мамочка опять перестала смеяться. Ходила пустая и траурная. Её гость больше не наведывался, и даже забрал у неё свой подарок — ниточку подвески с изумрудами. Это была какая-то волшебная подвеска — каждый раз, когда мама её надевала, она становилась совершенно особенной, гордой женщиной, которой не место среди всех этих грязных людей на грязном дворе. А теперь всё волшебство куда-то ушло, и над ней стали смеяться. Мальчик чувствовал себя отвратительно. Это он во всем виноват, надо было сидеть тихо, потерпеть крысу и быть хорошим ребенком. Он долго думал, как бы порадовать мамочку, сделать так, чтобы она хотя бы взглянула на него… Двор стоял тихий. Мальчишки постарше без разговоров кидали ржавый ножичек в землю, история про отгрызенный палец и украденный ноготь давно перестала хоть кого-нибудь интересовать. В этой дворовой тишине, прерываемой только вонючим выплеском из ведра, да хлопками пыльного, перекинутого через бельевую веревку ковра, мальчик вытащил из какой-то кучи моток проволоки и выковырял из земли пригоршню замечательно зеленых осколков. Обстучал их камушком до маленьких стекляшек, выпросил у соседей шлифовальную шкурку. Через пару дней ожерелье из кругленьких изумрудных стёклышек было готово, и он нёс его торжественно на изрезанных руках. Даже похлюпывал довольно разбитым носом (мальчишки постарше приметили красивую поделку, и за неё пришлось сражаться). Пришёл домой, чтобы вручить подарок маме. И увидел там гостя. — Я возвращаюсь. Этот город ужасно бедный, и делать мне здесь больше нечего, — говорил гость, и сейчас, по крайней мере, его голова и руки были там, где нужно — отдельно от мамы. — Но я могу забрать тебя из Эфл Тейна. Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Только ты. — Но как же… — тихо отозвалась мамочка и, кажется, сама не поверила, что это её тяготит. — Он один здесь не выживет. — Я могу забрать тебя. Одну. Дальше — решай сама. … — Посмотри, что я сделал! Стеклянные изумрудики блеснули в свете жировой свечи. Мама долго смотрела на проволоку и криво обтёсанные стекляшки без слов. А потом вдруг улыбнулась. И наклонила голову. Мальчик надел на неё ожерелье трепетно, как на королеву. — Спасибо, — сказала мама. — Ты хороший ребёнок. Ложись сегодня со мной. … А ночью в какой-то момент стало нестерпимо тяжело — так, что невозможно было вдохнуть. Он проснулся резко, но кошмар не ушёл — тяжелая крыса с гладким брюхом всё ещё лежала у него на лице и придавливала всем весом. Только в следующую секунду, забившись, он понял, что у крысы нет ни лап, ни хвоста, она совсем лысая и квадратная, как подушка. Женщина держала подушку крепко и ровно. Она удивилась, насколько это было легко. Сын маленький, совсем слабый, даже в агонии он не смог от неё отмахнуться. Даже когда забил ногами, даже, когда поймал скрюченной ладонью и стиснул её ожерелье, притягивая к себе, ей казалось, что она всё ещё слышит за слоями ткани, деревянной стружки и скатанных перьев, как он зовёт: «Мамочка, мамочка». … — Вот и всё. После такого я от него отстала. Вообще навсегда. Находка закончила свой рассказ и надолго замолчала. Шеради смотрела в сторону распахнутого окна, в комнату тянулись ветки каштана, будто руки, готовые ловить выпавших детей. Она представила Сина. Сина, сидящего на крыше. Сина, держащего на вытянутых руках енота. Сина, который оттирает от грязи подобранную пуговицу для коллекции. Всё это время он жил с ощущением предательства. Ребёнок, который не был нужен собственной матери. Мальчик, которого не выбирают. — Потом Фано оставил при себе меня, а не его. А теперь он узнал еще и про Хана… — Находка качнула ногой, так чтобы тапок почти сполз, а потом подцепила его обратно. — Я это к чему. Ты дала ему повод на что-то надеяться. Теперь не плошай. А то станешь для него новой подушкой. — Видишь, Шери, у тебя есть тысяча причин не спасовать, как Катич, — сказал Хан Говэр с выражением, которое она ещё не видела на его лице. — Не смотри на то, что он с собой сделал. Ты — другой человек. — Ужасный человек! — засмеялась Находка. — Не отступайся. А то получится, что ты обидела Хан Говэра зря. Потом сто лет смотреть на себя в зеркале не сможешь. Верь мне, я давно не смотрелась в зеркала. … Она вышла, чтобы отыскать Сина, но наткнулась на Фано. Входная дверь была распахнута, он сидел на ступенях сухой и грузный как пень. И трубка, прилипшая к его нижней губе была похожа на свеженький деревянный отросток. Рядом с ним, чуть-чуть притаившись, сидел Пайянг. Наблюдал почти напряженно. А когда Фано выдувал облако дыма, Пайянг пытался схватить это странное, тающее явление рукой. Смять в кулаке, спрятать в карман, чтобы не исчезло. Но тут осёкся, разжал пальцы: Пай почуял её первым. Обернулся. Всё ещё ужасно бледный, с болезненно-ассиметричным, некрасивым лицом и тусклыми глазами, светло-серый зрачок был едва различим на белке. Пай почуял её первым, — посмотрел ей в лицо каким-то совершенно новым взглядом, потом куда-то сквозь рукава её рубахи. И через мгновение его лицо приобрело привычное выражение — непонимание и немного тревоги. Он встал, уступая ей место, и зашагал прочь. Солнце просвечивало его тощий силуэт под широкой и длинной рубахой Хана — Пайянг был похож на миниатюрную напольную вешалочку под огромным пальто. За всё это время он не произнёс ни слова. Шеради хотелось сейчас тоже стать немного Пайянгом — и молча прошагать мимо Фано, но… Она шагнула в облако белого дыма и выпала на ступени рядом с Фано угрюмыми осадками. Первые несколько секунд оба молчали. — Почему ты меня не выгнал? — Потому что ты несчастная пигалица, — Фано смотрел вперёд, лениво, по-стариковски жевал слова и загубник трубки. — А я скоро умру. Шеради покосилась. — Я скоро умру, и эти двое останутся — тебе, — сказал Фано так, будто слова эти были совсем не нужны. Будто все это и так понимали, особенно «эти двое». У Шеради закололо в коленках. Никогда раньше она не задумывалась о такой перспективе. Никогда не думала о Находке и Хане, как о своих будущих фуйо. А сейчас задумалась… и ей стало ужасно не по себе. — Ты не умрёшь, — медленно сказала Шеради. — Ты не сможешь умереть, пока здесь Син. Учителю не понравился её ответ, и он мрачно запыхтел. Застучал по загубнику зубами. — Дарующие никого не спасают. Не может одна пробка надолго сдержать прорыв в плотине. Естественное течение всё равно возьмёт верх, что бы мы не выдумали. Верни Находку — и город вмиг потеряет столько же, сколько нашёл с её помощью. А когда ты сдашь обратного этого своего Сина, в Эфл-Тейне обязательно помрёт столько же народа, сколько и должно было отойти за эти месяцы. Только произойдёт это разом, заметнее. Большая трагедия — река выйдет из берегов, или какой-нибудь взрыв газа, землетрясение. Эпидемия. Тебе только кажется, что сейчас тут никто не умирает. Умирают, да ещё как. Умирают, но продолжают ходить. Или лежать. Или курить трубку. Никто никого не спасает. Просто на выходе образовалась пробка: винтик выдернули, дверь не открывается. Но должок божкам всё равно копится, очередь уже стоит, дожидается. И я там первый. Я там первый, чтоб вас всех! Он горячо выдул дым через стиснутые зубы. — Значит, и тебе, и богам придётся подождать, — ответила Шеради почти холодно. — Я не собираюсь его сдавать. Я Ловец, и никогда не поступлю с ним как… — Как я? Фано посмотрел на неё так, что она прикусила язык. А ведь он его помнит, сообразила Шеради. Он помнит Сина, и главное — он помнит, что сделал. Как он его сдал. Да так явно, что предпочёл сделать вид, будто совсем не узнаёт фуйо смерти, будто никогда их не связывал амулет и один путь. Фано сгорбился и сплюнул горечью себе под ноги. Шеради смотрела на его плечи, на них лежали, придавливая к земле, все жертвы давней эпидемии — отплаченный должок богам. Он собственной рукой однажды сдал Сина обратно, выдернул пробку, вставил винтик, открыл дверь… Если бы он мог вернуться в тот миг, поступил бы он иначе?.. — Учитель, — позвала Шеради. — Что мне делать? — Ты Ловец, — повторил за ней Фано. — Вот и займись своими фуйо. … Он мог убиваться по прошлому сколько угодно, но сейчас был ужасно прав. Последнее время она вся была там — в легендах о Единственных, в строительстве храма, в ритуалах, в огне старого города и душевных метаниях. Шеради попыталась вспомнить, когда она в последний раз говорила хоть с кем-то из них — ни о чём, по-человечески. Просто о том, как дела, научился ли Оскулум заваривать чай, нашёл ли новые пуговицы Син, нравится ли Паю огромный, пугающий мир, и где он умудрился так измотаться, что еле выжил? Шеради твёрдо решила — первого же, кого она встретит, обязательно заключит в объятия, напомнит, что она тут, с ними, и никогда от них не откажется. Она обязательно их всех обнимет. Даже Сина. Особенно Сина. Шеради свернула к красной дорожке, которая вела к террасе переделанной под храмовую сцену. Красной дорожка была из-за высаженного по её краям амаранта. Его красные хвосты, как перевёрнутые пожары, стойко ассоциировались у народа с Богиней Несогласия и Сопротивления. В Писаниях и храмах её часто изображали с веточкой амаранта в одной руке и горящим факелом — в другой. Прямо в начале дорожки, между двух амарантовых кустов стоял Оскулум и слушал отчёт одной из мэйек. Девочка Ритты с чёткостью профессионального шпиона рассказывала о передвижениях Таджина в городе, об уличных слухах и новых указаниях Администрации. И ещё о том, что Протекторий зашевелился не в ту сторону, в которую его обычно шевелит Империум. Ос кивнул с непроницаемым взглядом. Хвост его был завязан высоко — лицо острое, с обнажёнными ушами-кинжалами. Шеради приблизилась. Мэйка (кажется, это была Саша… или Майя, она их всех до сих пор не запомнила) давно знала, что она идёт, но отчёт не прервала, закончила. Только потом отвернулась от Оса улыбчиво и, проходя мимо, приветливо кивнула Шеради. — Вижу, у тебя тут всё под контролем, — сказала Шеради, когда Саша-Майя совсем удалилась. — Разрываюсь немного, — признался Оскулум. — Половину погорельцев, тех, что целые, отправили за город. Туда я сегодня уже не доеду. — Спасибо, что поговорил с ними. — Они должны знать, что Единственная печётся о них, пусть и не может выйти из храма. Шеради посмотрела под ноги: кроме себя и своих фуйо, она уже давно ни о ком не пеклась. — Спасибо. Я… — Тебе что-то нужно, госпожа? — он участливо склонил голову; лицо его было острое, ещё и потому, что усталое — щёки ввалились, как у настоящего человека, которому уже давно не удавалось вынырнуть из дел и отдохнуть. Шеради стало ещё совестнее. — Нет, ничего. Я хотела немного побыть с тобой. Поговорить. Мы давно не разговаривали. Лицо Оскулума на глазах смягчилось и просветлело. Он позволил себе, не мешкая, взять её за руку и повести куда-то по красной дорожке. — Пойдём. Покажу тебе одно место. Через минуту от дорожки вдруг отделился узенький рукавчик посыпанный плоским мелким камнем. Он вёл к незаметной, почти тайной беседке. Невероятным образом прямо из-под козырька крыши вниз рос густой, сочный амарант. Его красные хвосты были похожи на созревшие виноградные гроздья. Очень красивая беседка. — Она настоящая? — ошарашено глянула на Оса Шеради. Тот только обидчиво фыркнул. И развёл руками — настоящая, щупай, проверяй. — Ты её сделал?! — В основном — я. Когда только успел, подивилась Шеради. Беседка правда была замечательная. Укромная. И в то же время отсюда открывался вид на леса храмовой башенки. Скоро её достроят, и установят наверху гонг, а внизу — казан с песком и ежиком из палочек благовоний. Видно было, что фуйо совсем не прерывались — без сна, отдыха и перекусов они отстраивали храм, украшали убежище. Они все очень старались. Старались так, будто действительно планировали прожить здесь долго — целую вечность. Они будут жить долго. Гроздья амаранта будут цвести до самых заморозков. А потом они сделают из них амарантовое масло и будут продавать в храмовой лавочке. И не только: Хан предложил делать амарантовые хлебцы. Они будут хрустеть ими всю зиму, а ближе к лету амарант зацветёт снова… — О чём ты хотела поговорить? — мягко напомнил Оскулум, нехотя и нежно выводя её из дум. Шеради моргнула. Верно, они же в беседке. Самое место говорить. — Как… Как у тебя дела? Есть прогресс с чаем? Оскулум посмотрел на неё умилённо и немного насмешливо. Верно, разве есть у него сейчас время на такие мелочи. Ос, невероятно красивый, улыбался, растягивая впалые щёки. Шеради сделала шаг и обняла его. Оскулум засмеялся и погладил её по спине, будто успокаивая: — Хорошо у меня дела. Всё в порядке. И всё будет в порядке до самого конца. Его руки остановились, и Шеради, прижимаясь ухом к его груди, почувствовала, как близкое дыхание и новые слова шевелят волосы на затылке. — Потому что здесь, — стоя в беседке, завтракая за одним столом, сражаясь с целым миром, мы можем забыть, кто мы. Оскулум смотрел вперёд, и она не видела сейчас его лица. — Но придёт День Определения, и тогда мы вспомним. Кто ты и кто мы. И придётся принять, что для одного из нас всё было зря. И усилия, и леса храма, и огонь, и твои слёзы. Кажется, он говорил сейчас только о себе и о Сине, всё ещё не принимая Пайянга всерьёз, всё ещё надеясь, что он сам собой куда-нибудь денется. Зачем он так? Она и сама прекрасно знает правила Определения. Зачем он говорит ей это? Шеради, затвердев руками, отстранилась. — Нет. Подожди. Дослушай, — спохватился Оскулум и поймал её ладони. — Все сражения будут зря. Но разговоры, завтраки, объятия — вот что мы никогда не сможем забыть. Вот что будет наполнять нас и здесь, и там, и снова здесь, хоть через сотню, хоть через тысячу лет. Никакая свобода с этим и рядом не стоит. Я говорю всё это не потому, что не верю в твой успех. Я верю. Но от этого не легче смотреть, как много мы теряем времени. Ты не понимаешь, насколько нам повезло. Настолько нам уже повезло. Что мы здесь, что мы снова можем жить и забыть, кто мы есть. Что ты — это ты. И что ты за нас борешься. Но, прости мне мою откровенность, иногда это невыносимо… — Смотреть, как я всех обманываю? — Делить тебя со всем миром. Это для нас ты единственная. Не для них. Он поднял её ладонь, лёгкую, почти невесомую, как гроздь амаранта. Чуть наклонился, чтобы припасть к ней щекой. Но рукав рубашонки съехал к маленькому девичьему локтю, и Оскулум передумал. Наклонился теперь только, чтобы разглядеть следы на её коже, которые раньше не замечал. Которых раньше не было. Синяки — густо фиолетовые и рыжие, как порча дарующих — укусы с покрасневшим пунктиром зубов под шершавой корочкой. Фуйо, которые не осознают себя — всё равно что звери. И ведут они себя, как животные. Как тварьё. Шеради, очнувшись, выудила ладонь. Рванула манжету вниз, дотянув её чуть ли не до локтей. — Прошу меня извинить, — тонко улыбнулся Оскулум с остекленевшим взглядом. И сделал широкий шаг мимо неё — куда-то к дому. Шеради обернулась с испуганным порывом: — Погоди! Ос! Он ничего такого… Он просто!.. Но кричать вдогонку было уже некому. … Она нашла их почти сразу же, но всё равно слишком поздно. В подвале, в квадрате света, который пробивал через открытый люк, стоял Оскулум. Его длинные волосы плавно расплывались в стороны и вверх, будто он находился под водой. Шеради прыгнула в люк, как в прорубь. И увидела вторую часть картины: оказалось, что здесь был уже и не Ос, а его второе воплощение. Фантомные руки — длинные, пальцатые, подвесили Пайянга над землёй. Держали за горло, за шкирку, за волосы. Мальчик поджимал к себе коленки и с силой взбрыкивал, но не находил опоры — земля была далеко. — Ос. Сейчас же прекрати это. — Я его не трогаю, — и Оскулум, даже не обратив к ней взгляда, поднял свои собственные — нормальные — ладони. Вот они. Никого не трогают. Пайянг тихо захрипел. Даже, когда он понял, что в подвале есть кто-то ещё… Даже когда к нему потянулись страшные руки, он никого не позвал, не пикнул. — Оскулум! — Никто его не трогает! — внутренне оскалился Оскулум, но лицо его оставалось спокойным, как туман. — Фуйо одного Ловца не могут вредить друг другу! — Вот как? Одна из рук, со вздутыми, воспалёнными шишками вместо костяшек, потянула мальчишку за волосы. Вверх вскинулся его жалкий белый подбородок, скукоженный из-за сцепленных зубов. Неважно в каком эта тварь образе. Ребёнок или нет — но этот неблагодарный выродок тронул Ловца, и теперь уж он ему навредит… Он его так повредит, бог родной не узнает! Но дарующие одного Ловца не могут навредить друг другу. Это запрещено всеми законами… Эта мысль вместе со словами Шеради наконец продралась через водянистые пласты ярости. Он ждал, что вот-вот руки его сведет судорогой, его схлопнут в симпатичный комок или грянет ещё какое-нибудь наказание… Но наказания не наступало. И только тогда Оскулума вдруг охватил неподдельный ужас. Его волосы скатились вниз и прилипли к лицу, словно он резко вынырнул из воды и схватил воздух. Руки исчезли, и Пайянг грянулся вниз. Прокашлялся тяжело, будто и его самого только что выудили со дна морского. Шеради хотела ринуться к нему, но Ос вскинул в сторону руку, отрезая ей путь. Кончики пальцев у него едва заметно дрожали. — Фуйо одного Ловца не могут навредить друг другу. — повторил он, глядя вниз на скрюченного мальчишку. — Значит, он не только твой. Или вовсе не фуйо… Ему показалось, что малец странно улыбается сквозь кашель. И он резко посмотрел на Шеради: — Госпожа... Кого ты к нам притащила?! … — Не волнуйся. Я знаю, кого притащила. Мне кажется, что ты фуйо Защиты. Заступничества. Что-то близко к этому. Империум окосеет от счастья. Пайянг быстро пришёл в себя и теперь только часто сглатывал. Шеради наблюдала за ним, сидя на ступенях под люком. В погребе стало светлее: она глянула вверх и разогнала любопытные головы, которые нависали там и загораживали свет. Смотреть больше было не на что: Шеради с трудом выпроводила Оскулума, и теперь здесь, внизу, остались только она и Пай. Тот неприкаянно ходил в полусвете и ощупывал все предметы, которые попадались ему под руку. Гладкий бок стеклянной банки с маринованным имбирём, выцветшая дощечка для сушки тканевых заклинаний, венички эвкалипта, связки сушеного ревеня. — Оскулум не такой. Он разозлился, потому что увидел мои руки, — сказала ему в спину Шеради. — Твоей вины тут нет. Ты первый раз в мире, и пока не понимаешь, что с тобой происходит. Она правда считала, что все новички-фуйо такие. Хан рассказывал, что сам, здоровенный и сильнючий, бросался на Фано, потому что ни черта не соображал. А Бэл клюнул Катича в щёку. И, соколом приземляясь на вытянутую руку Таджина, наверняка драл её до костей. Ну, первое время. Может быть, Пай сам ещё не понимает, что он фуйо. Может, его вырвали у бога сразу после человеческой смерти. Но тогда кто вырвал? И как это вообще получилось, если в Эфл-Тейне уже несколько месяцев никто не умирал? Пай влез пальцами в взведённую мышеловку и без вскрика одёрнул руку. Прижал к груди, накрыл второй ладонью. — Больно? Мальчик задумался, но как всегда ничего не ответил. — Пайянг. Скажи что-нибудь. Давай поговорим о том, что с тобой случилось. Из открытого люка бил свет, и в солнечном квадрате блестела невесомая пыль. — Мне очень жаль. Ты был человеком, а потом умер. И тебя не похоронили… по традициям. Не подсветили путь фонариком. Понимаешь, огонь, он, вроде бы как, рассеивает маготок. И твоя душа… она как бы заблудилась в нём. Не ушла из мира, и попала к богу. Я предполагаю, что это была Богиня Защиты, Материнства и Кузнецов — Курай. Наверное. Шеради говорила, глядя, как покрывается мурашками шея Пая над широким воротником, и пытаясь понять, во что из этого она теперь верит, а во что нет. — Я сама точно не знаю, что случается с человеком после смерти. Но вот потом… Расскажи, что с тобой было потом, когда ты пришёл в мир, что ты видел? Помоги мне, пожалуйста. У тебя есть Ловец? Ну, кроме меня? Это очень важно. Пай не ответил. Только пошёл вдруг куда-то вперёд — где висели на крючках косицы с десятками головок чеснока. Он потянулся. Не за чесноком — к крюку. И одним движением проткнул кисть насквозь. Заострённая толстая проволока выпрыгнула между двух тонких пястных косточек на тыльной стороне ладони. По чесноку закапало. Пайянг медленно снял себя с крючка и обернулся с растопыренной пятернёй, показывая проткнутую руку. Потекло в рукав. В глазах стояли слёзы от боли. Они поменялись, эти глаза: как бесцветная скрепка у него в ухе отражает все, что вокруг, так и его глаза сейчас почернели от полумрака подземелья, и в нём тонул квадратный солнечный блик в окружении алых крапинок. Пайянг смотрел на неё тяжелым тёмным взглядом. Видишь? Мне больно, хоть плачь. Мне больно, и у меня идёт кровь. Зачем ты говоришь, что я умер? Я очень живой! Мне очень больно, и у меня идёт кровь. Шеради не выдержала — вскочила и обняла его. Потерянного фуйо, душу, которая заблудилась, мальчика, которому больно. В первый миг он весь сжался, словно его никто не касался так раньше — он ждал, что это близкое движение вот-вот принесёт новую боль. Но пришло совсем другое ощущение, он на секунду расслабился чуть-чуть проваливаясь в её руках, а потом вдруг тоже обнял Шеради. Но вовсе не объятиями плачущего ребёнка и вообще едва ли по-детски. Шеради, выпрямившись, как деревянная дощечка, вышагнула из этих объятий, как из зоны поражения небольшого метеорита. Бросила быстрый взгляд вверх — на люк. Пайянг испуганно поднял ладони. Подожди! Дырочка на ладони у него совсем затянулась, будто её и не было. Шеради сощурилась и уверенно закарабкалась по лестнице, пока не упёрлась макушкой в невидимую преграду. Люк был открыт, но пройти дальше одна не могла — упёрлась в стеклянный купол. Резко, сердито обернулась на архитектора защитных куполов и непроницаемых оболочек. Пайянг смирно стоял внизу. В глазах — солнечный квадрат и мольба. Не уходи. Останься. Расскажи ещё о том, что я умер. Шеради, сгорбившись под потолком-полом, присела на ступени повыше. Щёки предательски горели: никогда Ловцу не стоит забывать, что внешность фуйо обманчива. И что застрять в теле ребёнка дарующему мучительнее, чем человеку ходить в обуви на три размера меньше. Боги, они же спали в одной постели! Она почувствовала, что может расправить спину: купол исчез, люк был рядом — теперь никаких препятствий, при желании она хоть сейчас могла высунуть голову в коридор и увидеть вдалеке щиколотки Хан Говэра, хлопочущего на кухне. Пай смотрел теперь только вниз. Извини. Я не буду больше тебя держать. Шеради вздохнула носом, почесала пальцем его кончик, предотвращая щекотку от пыли. И спустилась обратно вниз. — Слушай… А зачем ты в подвал залез? Пайянг сделал маленький шажок назад на всякий случай. Потом посмотрел в темный, заставленный коробками угол. За ними стоял давно не знавший дороги мотороллер с ржавым прицепчиком. — Это «кузнечик» Фано. Старенький, уже не на ходу, — сказала Шеради. — Ты что-то вспомнил? У тебя тоже был похожий? Мальчик хмуро дёрнул плечами под огромной рубашкой. — Хочешь, попробуем его починить? Он посмотрел на неё долгим взглядом. Глаза у него сияли, как у ребёнка. … — Ты чего тут шарошишься? Она чуть лампочку не выронила из рук. Но это был всего лишь Син. — Ночь на дворе. Он стоял у подвальной лестницы — уже внизу, но всё ещё держась внешнего света. — Ночь, — согласилась Шеради и поудобнее повела плечом: она держала между ним и ухом фонарик, руки были заняты. — Но завтра мы открываем храм, и у меня совсем не будет ни на что времени. Хорошо, что ты здесь. Иди сюда, поможешь. Он подошёл, немного ёжась из-за темноты замкнутого пространства. Полегчало, когда взял у неё фонарик. — Отлично. Свети сюда. Он посветил. И увидел, что Ловец в пижаме подвязывает к одной их полок лампочку. Именно подвязывает, не вкручивает. Син посветил по сторонам и увидел по всему подвалу нити, обмазанные плавленным воском. На них, как на проводах, висели лампочки-груши. — Сюда, говорю, свети! Он послушался. Стало ясно, что Шеради задумала какую-то бытовую магию. — Сооружаю ещё один солнечный квадрат. Подсоединю конец верёвки к лампочке в прихожей, и, когда она загорится, маготок побежит по нитям, как электричество. И тут всё будет гореть гирляндой! А то темно. Верно. Электричества в подвале не было. Хан Говер всё грозил заняться, но снова и снова спускался сюда то с фонариком, то с лампой. Говорил, есть в этом какая-то романтика. Пещерное приключение, откуда обязательно возвращаешься победителем с каким-нибудь трофеем. Банкой с соленьями, например. — Теперь вот сюда посвети, пожалуйста, — Шеради перебралась к месту гнездования следующей лампочки почти наощупь. Если бы не фонарик, пришлось бы находить, идя по нитям. Вообще-то фуйо умеют видеть в темноте. Если, конечно, её не боятся. Син перехватил фанарик покрепче: — А нафига? — Свет? А. Мы с Пайянгом решили чинить «кузнечика». — Заняться нечем, — буркнул Син, и всё равно переступил с ноги на ногу заинтересованно: он видел «кузнечика» в его лучшие годы, когда тот ещё скакал по дорогам и развозил в кузовке грузные скульптуры богов, которые вырезал и выстукивал Фано. Они были завёрнуты в пледы, чтобы не побились в дороге, и многие думали, что он возит детей. Детвора иногда даже долго бежала за «кузнечиком» и клянчила прокатить. Син хмыкнул: — А не легче было поднять его на улицу, а не возиться тут с лампочками в пылище? И Шеради вдруг на миг замерла. Оглянулась по сторонам по-новому. И правда, как они вообще умудрились спустить в подвал мотороллер? Через люк? Или, может, отсюда есть какой-то тайный выход? Вот бы здорово и полезно! Она об этом обязательно ещё спросит учителя, а пока… — Сюда свети! Ты сам-то здесь чего забыл? Соскучился? — Ну да! Меня здоровяк послал… За соленьями. — Ну да… Шеради улыбнулась скептически и ловко пустила ломкую от воска нитку по цоколю. Никогда он сюда не спускался. Даже по большой просьбе. Ему и сейчас, пусть любопытно, но ужасно неприятно стоять по пояс в темноте. Дурные воспоминания. Стоит чему-нибудь невидимому шелохнуться где-то в темени, и он тут же готов вертеть головой и фонариком. Сдерживался только, чтобы не потерять перед Ловцом лицо. — Не бойся, крыс здесь во век не было, а мышей всех Хан Говэр ещё в прошлом году вывел. — Начинается, — мученически протянул Син в ответ. — Вот не может эта стерва язык за зубами держать. — Син, если хочешь… — Вот только не надо!.. — бросил он с нажимом. — Давай, пока ты не раззадорилась, я тебе проясню. Не надо меня жалеть. Это был не я. Просто какому-то сосунку не повезло с мамашей. При чём тут я… О, соленья! И он нырнул куда-то в сторону вместе с лучом фонарика. — Здорово ты помогаешь, — проворчала Шеради и покосилась в его сторону. Син тяпнул банку, одной рукой отвинтил крышку с изображением пупырчатого огурца, сунул пальцы в холодный рассол, выудил пузатый помидор и точно не ждал, что он лопнет и потечёт, стоит тронуть кожицу зубами. Весь обляпался, выругался шёпотом, потом засмеялся. Вот кто ребёнок. Вот у кого внутри молодая душа, совсем кроха. Сколько ему тогда было? Пять? Шеради улыбнулась тепло и не стала требовать у него свет. Прогнулась под какую-то балку, нащупала другую ногой — чтобы опереться и подтянуться до подходящего места, куда собиралась закинуть нить. Что-то затрещало сухо, как порванная слоистая ткань. Как здоровенное панно с изображением Тысячи Тысяч, погоревшее совсем недавно — целую вечность назад. Что-то где-то посыпалось, разбилось. Балки покорёжились, ухнули устало и повалились. Свалилась и Шеради: опорная доска тоже куда-то отъехала с недовольным хрипом. Если бы Син светил — она бы испугалась. Она бы увидела, как на неё рушится целая стена из старых, сколотых вместе ячеек, полок, ящиков. Но она не увидела. Фонарик со стуком грянулся о землю и погас: Син метнулся к ней с почти звериной прытью, оттолкнувшись для прыжка и ногами и руками. Всё затихло. Глаза по-новому привыкли к темноте. Из открытого где-то далеко-далеко люка всё ещё сквозил жёлтый свет. Сначала Шеради поняла, что она может дышать и что дурацкая доска больно упирается ей под лопатку. А потом увидела Сина. Он полустоял над ней на локтях и коленях. И на спине держал многоэтажный подвально-пещерный город. — Не шевелись! — Ты… как? — Держу. Нормально. Ты только не двигайся. Сейчас сладколицый или этот с пузырями почувствуют, что ты в опасности, и вытащат, моргнуть не успеешь. Не двигайся, ладно? Она, боясь пошевелить и пальцем, пустила взгляд куда-то за его ухо. Кажется, позвонки на его шее и спине под джинсовкой были единственным механизмом, который сейчас поддерживал шаткий баланс этого накренившегося небоскреба со стеклом бутылок, с мешками и шкатулочками, с наслоением старых, слипшихся газет. Шеради вернула взгляд к его лицу. Оно было близко-близко, Шеради чувствовала, как слова оседают на коже вместе с поднятой пылью: — Дёрнешься — обязательно налетишь на меня. Брыкнешься в бессознанку, я психану, и всё это хренакнется вниз. Я серьёзно, ни шороха! Руки у него дрожали — от натуги и от того, что в паре сантиметров от всего Сина — от любой точки на теле Сина — была Шеради. Краем глаза она могла разглядеть стиснутые кулаки. Что-то закапало ей на щёку и шею. Слишком горячее, чтобы быть помидором из банки, которым он минуту назад уляпался. Короткой, какой-то нездешней мыслью Шеради отметила, что эта кладовая видела слишком много крови за один день. — Ты там? — Син тронул взволнованным дыханием её ресницы. И Шеради поняла, что глаза его закрыты. С силой зажмурены. Он специально напустил свою темноту, чтобы разбавить здешнюю, чуланную. Чтобы не дать себе психануть из-за близости, любое прикосновение закончится катастрофой. — Я здесь, — оцепенело сказала Шеради. — Хорошо. Слушай, тут точно нет крыс? Он спросил это просто, чтобы продолжать её слышать; даже, если бы дюжина крыс сейчас набежала и вгрызлась в его пятки, он бы не шелохнулся. И продолжил держать до тех пор, пока от него не останутся одни ногти. Но крысиных коготков нигде не было слышно, только наверху застучали нечеловечески быстрые шаги. — Наконец-то, — огрызнулся Син, давя в голосе титаническое напряжение. И открыл глаза. И увидел, как она на него смотрит… — Только не двигайся, — умоляюще прошептал Син ещё не понимая, но уже предчувствуя то, что мог выражать этот взгляд. Шеради медленно подтянула к себе руки под его животом, осторожно, будто кожица на них теперь была как на помидоре из банки — и могла лопнуть от малейшего надрыва. Приподняла голову плавно, как в смоле, и едва-едва прижалась щекой к его щеке. Если бы она могла растянуть этот момент дольше, чем на секунду, то успела бы почувствовать, какая она у него мокрая — потому что кровь, и тёплая — потому что Син. Вмиг стало ещё темнее. Где-то далеко вспышками звенели голоса. … Той ночью никто не спал. И не только из-за обвала в подвале; Шеради и Сина вытащили на раз-два-три. Ещё секунда и вокруг них скрутились непроницаемые защитные панцири, множество длинных, как змеи, рук, впились в покорёженные балки и подхватили падающую конструкцию. Как бы они не относились друг к другу, Пай и Оскулум отлично сработали вместе. Прикосновение к фуйо боли было лёгким, и Шеради быстро пришла в чувства. Син, отмахнувшись от любой помощи, отлежался на крыше часик и зажил. Даже следа не осталось, только пара красных и круглых засохших капель на воротнике джинсовки. Если не присматриваться, сойдут за пуговицы. После того, что случилось, вход в старых подвал был открыт только взрослым. (Взрослыми тут почему-то считались только Хан Говэр и Оскулум, остальные входили в состав детей и стариков). Да, нельзя. Да, даже, чтобы починить «кузнечика». Сейчас не до кузнечиков. Всю ночь никто не спал: поджимали хвосты перед открытием храма. Башню пришлось достраивать с помощью сильной бытовой магии, которую знал только Фано. Старик после этого, кажется, усох ещё сильнее. И всё время бронебойно ругался. Однако, башня получилась крепкая и держалась на его брани лучше, чем на цементе или гвоздях. Засыпали здоровенный казан песком; пока придётся обойтись без гонга, его блестящий блин ещё неделю будет ехать к ним откуда-то из-за моря. Хан Говэр поселился на кухне. Витто носился в ночнушке туда-сюда, перепроверял всё по несколько раз, сокрушался и дико нервничал. Никто не спал. Наверное, именно поэтому весь следующий день был окутан дымкой нереальности всего происходящего. Вот к ним на холм поднимаются незнакомые люди, ходят по двору, как у себя, жуют хлебцы и запивают сливовым вином, каждому прихожанину — по крышечке. Вот прибывают первые репортёры, выставив вперёд треноги, как ружья. Пока ещё зачехленные. Все они ходят здесь, но дальше башенки не суются, даже к террасе подходят с опаской. Потому что дальше — обиталище Фано Патра Младшего. Вот мэйечки с красными праздничными лентами в волосах, умиротворенно склоняя головы, показывают прихожанам новый храм, водят по дорожкам, предлагают купить обереги от нежелательных воздействий. А сами постреливают глазками по сторонам. Ольшская мафия. Вот вокруг Оскулума ожидаемо собралось небольшое общество. И он им что-то рассказывает. Иногда улыбается, иногда в знак поддержки берёт в руки чью-то ладонь, и чьё-то лицо вмиг преображается. Вот Находка собирает комплименты, кудряшки у неё сегодня действительно особенно милы. Вот Витто хлопает большими ладонями, кого-то подгоняя. И вот она, в вопиюще-нарядном и немного грузноватом одеянии Единственной стоит перед зеркалом и не может себя узнать. И поэтому так спокойно слушает речи (прибывших сюда сразу после Таджина) Оракула. Потому что Оракул говорят не с ней… С какой-то другой девочкой. — Потом ты поклонишься, дитя. Потому что служишь этим людям и богам, под которыми они ходят. И ты восславишь их. Я прослежу, чтобы Империум растолковал эти слова правильно и не затаил на нас обиду. Оракул истолковали, что ей говорить, чтобы потушить тревогу из-за недавнего пожара. Как держаться, чтобы выглядеть в глазах прихожан возвышенной и немножко блаженной. — Ты услышала меня, дитя? — Да. Из зеркала смотрела чужая девочка, моргнула, подровняла ножницами пару выбившихся из рукава ниток. — Только я не служу им. — Мои уши тебя не услышали, — как-то слишком весело отозвались на это Оракул. И Шеради обернулась к ним. Широкая, как баба на чайник. — Я служу… не им. Если бы я хотела осчастливить человечество, то первой побежала бы в Империум, если бы я хотела усилить власть богов, то пошла бы к вам, в Жречество, молиться и устранять дыры, через которые Ловцы воруют у них прислужников. Но я плохой человек, и Единственная тоже не очень… — Если хочешь покаяться, иди к другим жрецам, — сказали Оракул неожиданно резко. Шеради больно прикусила язык. Она и сама не понимала, зачем взялась перед ними изливаться. Как будто одеяние так сдавливало её, что выжимало изнутри всю правду, как из тюбика. — Кажется, ты позабыла слова, которые успела налепетать в нашу первую встречу. Лицо Оракула, сотканное из многих лиц, выражало сейчас одно — холодное разочарование. Ледяное. Оно смотрело на неё, как на девочку, которая храбрилась, а теперь струхнула так сильно, что вот-вот выпрыгнет из своей огромной юбки и побежит. — Нет, — Шеради поспешила выдавить из себя ещё немного правды. — Я хорошо знаю, кто я есть. Я не врала, я сделаю всё. Я сделала больно своему другу… Я плохой человек, но я сделаю всё, чтобы их освободить. Чтобы мир снова вошёл в своё русло. Она подумала, что Их Богословию понравится, что она говорит их словами. Но лицо из многих лиц всё ещё смотрело на неё с надменным скептицизмом: — А они хотят свободы? — Я хочу их освободить, — вместо ответа повторила Шеради, как заведённая разодетая кукла. — Если для этого нужно быть Единственной, я буду. Я скажу со сцены всё, как вы велели. Я скажу, что служу людям и богам. Губы Оракула совсем искривились. Сначала от неё отвернулись лицо и плечи, а за ними и вся его длинная белая мантия. Будто поток устремился от Шеради прочь. — Если единоличие вызывает такое же презрение, как многоликость, то сколько надо иметь лиц, чтобы тебя уважали? Оракул говорили это уже не ей, и не девочке из зеркала — а просто вперёд, в пустоту, которой она для них стала. Она поняла, что это невероятное существо — ничто и всё одновременно — уходит из её жизни. Навсегда. И потому, последним нажатием на себя, она выстрелила им в спину: — Кто такой Он? Оракул остановились. Только мантия всё ещё тянулась за ними, как белая тень, но и та через мгновение затихла. — К какому решению он призывает тех, кто приближается к Ядру? Кажется, действовало. Страх ли это был, избавление, адреналин или последнее вдохновение смертника, но какая-то сила определённо заставляла её метать неудобными вопросами. Выкладывать на спине Оракула пасьянс всех тайн, что она узнала. Тайн, за которые другие отдали жизни. — Это Ядро… Оно движется, так? Ядро Земли, куда я должна попасть, падая и ломаясь, — она даже позволила себе нотку ехидства. — Вы знаете, где оно сейчас? Его контролирует Империум, да? Оракул так же медленно развернулись к ней лицом вновь. С высоко поднятыми бровями, с поражённой улыбкой, они взглянули на девочку, которой была Шеради, с тем же выражением, с которым встречают человека, на возвращение которого была потеряна любая надежда. — Как туда попасть? — решила дожать Шеради. — Туда не попадают… случайно, — пошевелились губы Их Богословия. — Да и специально не попадают. Туда могут только пригласить. — Кто? Боги? — Дитя задаёт смешные вопросы. — Но рано или поздно вы на них ответите. Во всех ваших Писаниях сказано, что Оракулы всегда помогали Единственным в их исканиях. — Исканиях, — повторили Оракул, помолчав. — А если я отвечу тем же? Я не служу тебе. Не тебе я служу. Но я сделаю для Единственной всё, что угодно. Потому что и я алчу свободы. Видишь, мне тоже присуще единоличие, хоть по моему лицу и не скажешь. Шеради втянула воздух носом и замерла в опасливом ожидании. Она явно пережала в их душе что-то, и теперь из Оракула тоже полилось, как из скрученного стерильного полотенца. — Подобно тебе, в моих словах не было обмана. Мне чужды судьбы фуйо. Мне чужды судьбы богов, и уж тем более людей. Но Предназначение держит меня там, где я есть. И только Единственные могут дать мне то, что я хочу. Чего я давно заслуживаю… И Оракул направились к Шеради. Их изящно-мерный шаг рождал гром биения крови у неё в ушах. — Дитя называет себя Единственной. Люди тоже называют тебя Единственной. Что ж, мы можем проверить, являешься ли ты таковой на самом деле. Их Богословие шли прямо к ней с неразгаданными намерениями. Шеради пожалела, что рядом нет Пая, Оскулума, Сина… хоть кого-нибудь. Оракул имеют право посещать любой храм, когда посчитают нужным, и устраивать приватные рандеву с любым из тех, кто за этот храм отвечает. Так что в комнате сейчас больше никого не было. Только белый сокол сидел снаружи на когтистой, голой ветке и косил красным глазом в окно. — Давай вместе вспомним легенду. Лики богов уже умылись огнём? Было: панно Тысячи Тысяч ещё лет пять будут восстанавливать — по ниточке из каждого храма мира. Оракул шли. — Звёзды раскрошились и выпали жёлтым снегом? Какая пошлость, но да, говорят, в вашем захудалом маленьком городке это видели все — от мала до велика. Я засчитаю. Что ещё? Оракул шли. — Настанут потрясения. Взметнулся ли огонь? О, спроси любого уцелевшего жителя старого города, и он расскажет… Осталось подождать, когда начнут рушиться храмы, и когда дождь пойдёт снизу-вверх. Когда боги позовут тебя в свои чертоги, и когда жертвы будут принесены. Похоже, впереди ещё долгий путь. Оракул остановились прямо перед ней. Ни высокое, ни низкое существо, оно всегда странным образом оказывалось лицом к лицу с собеседником. И глаза его смотрели прямо ей в глаза. Они всё прекрасно видят, подумала Шеради, от страха покрепче сжимая ножницы для ниток. Они глядят в неё и видят ничтожную девочку под шкуркой Единственной, скомороха в королевском платье. — Давай сразу к жертвам, — сказали Их Богословие. — В древних Писаниях, во времена, когда их ещё не пускали по кругам цензуры, было сказано… Чтобы услышать богов, Единственный должен оборвать жизнь Оракула. Ей стало нехорошо, сердце билось так, что отдавало в животе, будто она его проглотила. — Понимаешь, дитя… У меня нет такой привилегии — умереть естественной смертью. Да и насильственной тоже. Многие пытались, слухи ходят не просто так. Стоит кому-то вознамериться поднять руку с кинжалом, сделать выстрел или отравить еду — я остаюсь в живых, а злоумышленник погибает в ту же секунду страшной смертью, чтобы другим было неповадно… Оракул взяли руку Шеради в свои ладони и подняли её кулак с зажатыми ножницами куда-то на уровень живота, где грохотало сердце. Их прикосновения были ни теплыми, ни холодными, пятнистая кожа — ни мягкая, ни твёрдая, но очень гладкая. Такая, что посмотри на пальцы — и не увидишь там никакого папиллярного узора, загадка для дактилоскопии. — У меня нет ни рода, ни имени. Ни начала, ни продолжения. Только священный образ, только чёртова оболочка. Они думают, это жизнь… Но так вышло, что прикончить меня и подарить мне то, чего я так долго жду, может только Единственный. Оракул тихо, но горячо говорили. Жало ножниц смотрело в пупок под белой мантией. Или, по крайней мере, туда, где был бы пупок, будь это существо обычным человеком. — Давай не будем терять время и посмотрим наперёд. Если ты Единственная, то с тобой ничего не случится. Сможешь загнать их по самые кольца, если хватит сил. Рука Оракула поддерживала дрожащий кулачок с ножницами, всецветные глаза наблюдали, тело под мантией качнулось вперёд. — Смелее… Ты говорила, что ты Единственная, и что ты сделаешь всё… Тонкое, стальное жальце едва-едва ткнулось во что-то плотное за невесомой тканью. Шеради жалко вскрикнула, с силой выронила ножницы и отшатнулась назад в ужасе, который не испытывала даже в момент, когда на неё рушился подвальный мир. — Видишь, теперь нам обоим всё ясно. Улыбка Оракула выглядела торжественной и немного печальной. Они посмотрели вниз на брошенные трусливой рукой ножницы… и не поверили своим глазам. Под взгляд угодила мантия; на месте короткого, неощутимого укола среди безукоризненной белоснежности расползалась красная точка. Малюсенькая, размером с божью коровку. Брови Оракула поползли вверх. Шеради качнулась, мертвея ногами и осела в юбки своего одеяния, как провалилась в несвежий слоёный торт. Она только что ранила Их Богословие, главу Жречества! Это была её рука! А значит, сейчас придёт страшная смерть. Кости полезут из её тела наружу, в черепушке вспенится мозг, маготок петлёй затянется на шее, боги отомстят за своего посланника. Она скрючилась, закрыла голову руками, зажмурилась и начала ждать — когда уже? Когда?! Это просто невыносимо! Оракул, кажется, тоже чего-то ждали. Прошло несколько секунд, потом ещё несколько… Они тянулись веками, тысячелетиями, за это время за пределами комнаты должны были зародиться новые цивилизации. Может, всё уже кончено, подумала Шеради и ещё через пару тысячелетий всё-таки заставила себя открыть глаза. Оракул всё ещё стояли перед ней. И пятнышко тоже никуда не делось. — Шеради Вад, — сказали Оракул одними губами; и таким голосом, что та поняла, никогда ей больше не услышать «дитя» в свою сторону. — Обещай, что в следующий раз тебе хватит смелости. В полном замешательстве Их Богословие прошелестели мантией мимо неё. И не пожелали помочь ей подняться. Только сказали, бросив последний взгляд за плечо: — Пройди по своему пути, Единственная. Обещай, что тебе хватит смелости… И я скажу, где Ядро. … Их Богословие спускались по лестнице, точно плыли в своей мантии размеренно и спокойно. Лицо — безмятежно, лишь чуть-чуть сужены глаза. Ничего не должно было выдать их потрясение… Только рука, скользящая по перилам, едва ли смотрелась привычно элегантно: пальцы вцепились в дерево и оставляли на нём следы от ногтей. «То есть, от тебя правда ускользнуло, что там по всему полу была размазана печать «на честность?». Боже правый, неужели чутьё покидает тебя, и ты впрямь стареешь?» «Помолчи». «Если в тебе варилось такое дикое желание исповедаться — надо было найти жреца…» «Заткнись!» «Ну нет, тебе же нравится, когда я говорю с тобой по-человечески». «Ты её не тронул!» «А должен был? Она ребёнок, которая не могла противиться твоим же манипуляциям. Откуда в тебе вся эта истерия? Может быть, я в последний раз что-то не так выкрутил?» «Не говори со мной так…» «По-человечески не хочешь. Так — тоже нельзя. Мне кажется, или в наших отношениях случился разлад?» «Она Единственная, или ты играешь со мной?!» «Это ты ведешь с собой странные игры. Давай признаемся, всем страшно умирать. Даже тебе, дружище». Внутренний диалог на мгновение прервался. Оракул попытались отстраниться, но он не отпустил. Нормальные люди могут бросить трубку, а им досталось сплошное издевательство. Сейчас он выдержит свою благонамеренную паузу и прискажет какую-нибудь дофига вселенскую мудрость: «Не потому ли ты заставишь её повторить твою глупую легенду? От сценки до сценки. Чтобы отсрочить свой конец…» Нос Оракула — не прямой, не курносый, раздраженно сморщился на секунду. Оракул долго молчали, но этот не отставал: «Возвращайся. Мне тут совсем не с кем поговорить». «Пригласи Единственную!», — ехидно скривились губы Оракула. И в голове отдалось спокойно и осаждающе: «Может, и приглашу… Не торопись. Давай посмотрим на неё ещё немного». … Таджин давно был где-то поблизости, но в комнату зашёл далеко не сразу. Он проводил Оракула взглядом, наблюдая, как те уходят на дно дома, как парусник. Потом подождал у дверей: дал Шеради отреветься. И, наконец, зашёл. Шеради неохотно вынырнула головой из волн хрустящих юбок. И поднялась на ноги в полной тишине. Рассказывать ей было нечего, скрывать — тоже. Таджин наверняка и так всё видел соколиным взглядом. — Приведи себя в порядок, — сказал Таджин, усаживаясь в плетённое кресло. Шеради влажно шмыгнула носом: это он верно говорит, ей скоро выходить к прихожанам. — Твои родители скоро будут здесь. Я помог им попасть в город. Шеради моргнула куда-то в пустоту. Потом посмотрела на него настороженно. Таджин расслабленно уложил скрещенные руки на упёртую в пол трость: — Спокойно. Они хотят тебя поддержать. … Она думала, что это будет неудобная и очень смущающая встреча. Но родители вошли в комнату и привели с собой, казалось бы, уже давно забытое ощущение. Ощущение нормальности. В сетчатых перчатках мамы, и в её маленькой сумочке, в дырочках на вязаном жилете отца и за его клетчатым воротником они тайком пронесли, словно контрабанду, время, когда всё было простое и обычное. И Шеради была просто Шеради, девочкой, мечтающей о фуйо. Дочерью химика-фармацевта и кабинетного археолога, а это уже не мало! Возможно, это даже больше, чем быть подсадной Единственной. Или, всё-таки, не подсадной? Нормальность понятная, без потрясений. Без гвоздей в супе. Мягкая, тёплая и вязкая, как каша в детстве. Шеради захотелось подержать это чувство в себе как можно дольше. Хотя бы до того момента, когда они откроют рты и хором заговорят о том, какую кашу она сама заварила. А потом, наверное, попросят поехать с ними за море. К нормальному будущему нормального человека. — Шеради! Персичек! Мы приехали сказать… Вот сейчас, подумала Шеради из глубин теплых, кашистых объятий матери. — Мы приехали сказать, что ужасно гордимся тобой! Только посмотри… Какая ты красивая! Мама совершила лёгкое, но властное движение руками, от которого Шеради была вынуждена крутануться на месте пару раз, вздувая юбки ритуального наряда. — Столько людей собралось на тебя посмотреть, — отец, человек мягкий и податливый, всегда подхватывал настроение матери. — Чем боги не шутят, этот день может войти в историю, и через тысячу лет сюда будут подниматься мои коллеги, чтобы исследовать древний храм, колыбель народного фольклора. И найдут они — тебя. И нас! Нужно срочно закопать в саду парочку пластиковых визиток! — Наша дочь — Единственная. Кто бы мог подумать… О тебе говорят далёко за городом. Да что там, далеко за морем! Я постоянно получаю звонки! Ото всех! — лепетала мама. — Мы ужасно тобой гордимся, — повторил отец. И вот тут-то пришло смущение. Но не то, которое ожидала Шеради. Другое — приятное, торжественное… — Мам, па, вы… правда? — Ты даже не представляешь, какие это возможности! — и мать крутанула её снова в каком-то несвойственном ей кураже. В короткой круговерти Шеради заметила краем глаза Таджина в кресле, он настоял остаться, потому что после Оракула наступало его «время переговоров», но, кажется пожалел: с каждой миной дядька из Империума становился всё мрачнее. Может быть, он слабо умел переваривать семейные сцены. — Персичек! Ты, наверное, ещё не понимаешь, как мы теперь заживём! — всё егозила мама, глаза её сияли, как под заклинанием. — Империум, Жречество, Город — все будут перед тобой прыгать! Уже прыгают, да? — и она коротко зыркнула на того, кто открыл им ход в город. — А ты не робей, бери, что дают, а проси ещё больше! Ты, наверное, ещё не понимаешь. Хочешь, я помогу? Уж я с ними пообщаюсь! — Мам, я ничего… — О, я слышала, у тебя сейчас трое фуйо? Трое! С ума сойти! Могу позаимствовать одного? — То есть? — посмотрела ей в лицо Шеради. На смену ощущения нормальности и торжественного смущения приходило какое-то новое, нехорошее чувство. Мать, всегда собранная, часто холодная, почти вытанцовывала перед ней какие-то ломанные па, будто подошвы её туфель горели. — Ты пока не понимаешь, но я всё, всё расскажу. Но сначала можно мне одного? Ненадолго! Любого, но лучше того, что берет начало от бога Любви. — Зачем? — посмотрела в её раскрасневшееся лицо Шеради. — Ну как же. На забор материала. Дерма, костные ткани, плазма. Может быть, слёзы, если твой подопечный будет так любезен. Или, хотя бы, пару роговиц. — Роговиц?! — Не надо так нервничать, у нас хорошие специалисты, — обиделась мама, потому что больше защищаться ей было нечем. Слова сами сыпались с её воспалённого языка, глаза были полны ужаса. Но остановиться она уже не могла. Глава Империума смотрел на неё цепко, чуть подавшись вперёд и сжав в руках свою трость. — Ты не представляешь, как сложно сейчас фармацевтическим компаниям! Какая это редкость, выцепить подходящий материал на чёрном рынке, не какого-нибудь бедолагу разобранного на органы, а составляющие настоящего фуйо. Не приведите боги тебе узнать, какое это унижение, иметь дело с теневой торговлей! Она всё горделивей, всё выше задирала подбородок, чтобы слова вкатились обратно. Но остановиться уже не могла… — Мир считает, что лучшие лекарства получаются сами собой. Что производство сейчас на подъёме. Новаторы хлещут идеями. Медицина действенна, как никогда. Как же! Посмотрели бы вы… Ни одна чудо-микстура не продержится на рынке и неделю без эссенций фуйо в составе вспомогательных веществ. У Шеради похолодело внутри. Ни на одном блистере в графе «состав» ей не попадались слова «кровь фуйо долголетия»… Но теперь она всегда будет видеть невидимые штампы на каждой упаковке в аптеке. «Антидепрессанты со слезой фуйо Радости», «капли для глаз с экстрактом роговицы фуйо Дальновидности», «оральные контрацептивы с настоем на крайней плоти фуйо Планирования», «почки фуйо Щедрости, отдельно, левая», правую уже продали, следующий завоз через неделю. Шеради покрывалась ледяными мурашками, а Таджин пока просто смотрел. Безмолвно, исподлобья. — И не надо на меня так смотреть! — презрительно рявкнула на него госпожа Вад. — Ваши к нам тоже обращаются. Первыми прибегают за таблеточками по блату. — Мама, ты… Твои аптеки… — Шеради не знала, как правильно спросить; язык уже шевелился, а мозг всё ещё думал, как правильно спросить, чтобы не выставить мать последней преступницей. — Ваша компания заставляет сотрудников разбирать фуйо по частям? На… материалы? — Своими руками очень редко, — честно ответила та. — Ловцы, бедствующие бездельники, сами сбывают их органы тем, кто готов за них заплатить. А готовых находится ого-го! Только обычно это какие-нибудь мерзавцы. А мы делаем добро. Знаешь, сколько больниц ждут от анонимных доноров сердца, ткани, лёгкие и поджелудочные, которые не изнашиваются? Мы идём богамугодным путём! Как считаешь, почему светлейшие Их Богословие живут вечно? Потому что они целиком, и внутри, и снаружи, собраны из многих, хм, частей разных фуйо. Вот мое профессиональное мнение. Так что и Империуму, и Жречеству это дело на руку. Все это понимают. Не надо на меня так смотреть. — Но вы калечите фуйо, — прошептала Шеради. — Отрастёт! — бросила ей мать. И это небрежное «отрастёт» странно было слышать из уст человека, посвятившего себя сложной медицине. — Они не болеют… Им не больно… Они уже давно мёртвые и сейчас могут послужить живым. Мы делаем это для людей. Чтобы они жили… Мы люди! Нам сложно жить! Мы тоже люди! Таджин ткнул трость в пол и держал её прямо, как заводной ключ музыкальной шкатулки. Пошевелив пальцами, покрутил набалдашник по часовой, словно тот был регулятором громкости какого-то неведомого механизма. Госпожа Вад затихла. Обессилено опустилась на пуфик и принялась пощипывать плетенье своих сетчатых перчаток, негромко приговаривая куда-то вниз: — Мы с твоим отцом тоже люди… Меня пригласили в большую фармацевтику, когда мне было столько же лет, как тебе сейчас. Заметили. Большой успех. Всё, что мне хотелось тогда, это спасать людей. Чтобы работать со сложными составами, не нужно быть магом… полностью. Надо только, чтобы твой глаз мог различить то, что принадлежало фуйо от хорошо законсервированной подделки. И чтобы твой мозг расшевелился настолько, что ты без труда сможешь разобрать эмоции, явления и чувства на химические формулы. Но мы должны оставаться талантами, профессионалами, а не бросаться в магию, теряя всё. Так что во время ритуала мне велено было разрезать только одну ниточку. Не все. Я выбрала самую тоненькую — самую новую. Она помолчала немного. А потом подняла к Шеради лицо: — Я не знала, что в тот момент была беременна тобой. Я думала это кто-то… совсем незначительный. Я о тебе и не догадывалась тогда. Вот такой была моя плата… Ты представить себе не можешь, как это разбивает сердце… Когда держишь на руках своего ребёнка и ничего не чувствуешь. Когда с ужасом понимаешь, что не любишь свою собственную дочь. Шеради молчала. Таджин держал трость и раскручивал. — Тогда я решила, что посвящу тебе всю свою жизнь. Всё своё время, все помыслы и стремления. И я начала искать средство. Лекарство, которое сращивает разорванные связи, как кости. То, что поможет мне… полюбить тебя, как нормальная мать. Я… всё перепробовала, пахала, как проклятая. А потом ты выросла и решила бросить себя на растерзание магии, пожертвовать всеми связями, потерять всякое чувство близости ко всем, кого ты знаешь. Конечно, я была против. А как, по-твоему, я должна была отреагировать? Шеради молчала. — Ну что ты молчишь?! — нервозно захрипела госпожа Вад, но взгляд бросила совсем не на дочь, а на мужа. — Ты тоже там был! Это и твоя дочь тоже! Скажи что-нибудь, что молчишь! Господина Вада словно включили. Слова жены взяли за клетчатый воротник и хорошенько встряхнули, он заговорил так, будто всё это время мучительно терпел: — Всё верно. Твоя мать посвятила всю свою жизнь тебе. Она была поглощена своими исследованиями. Так что я мог спокойно работать. — О боги! — всплеснула руками его жена, по шее её поползли новые красные пятна. — Что? Я всегда говорил, чтобы считаться нормальной семьёй, не обязательно быть близкими. И мне надо было работать! Когда я попал в большую археологию, ваша Находка могла найти только фигу в своём кармане, совершенно отказывалась работать. Всё приходилось делать самому! Конечно, я не мог отказать твоей матери, когда она предложила ритуал. Я ни в чём ей не отказывал. Никогда. Я поступил как она — отрезал самую тонкую и маленькую ниточку. Я тоже ничего не знал… Но я не жалел ни дня. Вы не можете представить… какое это невероятное ощущение — пятками чуять, что под ними лежат цивилизации. Я такой вклад внёс, вашей Находке и не снилось… Он говорил с запалом, со рвением, казалось ещё чуть-чуть и с отца посыпятся квадратики мягкой клетчатой рубашки, а за ними все они увидят настоящего Вада — в броне из древних костей, которые всегда интересовали его сильнее, чем ныне живые люди. — Это я, моя экспедиция откопала далеко за морем маленькую, но отлично сохранившуюся арену, где во времена гладиаторов проходили битвы «феос-гладиус» — боевых фуйо. Они и сейчас там проходят. Местный Империум проводит. Прямо в амфитеатре! Меня мало беспокоит, что я получаю копейки с этих мероприятий. Меня заботит только то, что их организуют неправильно! — Но… Бои фуйо запрещены, — слабо пошевелила губами Шеради. — Где это место? — наконец подал голос Таджин, накрепко прибив трость к полу. — Недалеко от Имма, господин Таджин. И не делайте вид, что вам не известны маленькие забавы ваших заморских коллег. Тайные развлечения, только для своих. И для тех кому нужно показать — смотрите, какая в наших руках мощь! Запрещено использовать фуйо как солдат в мирное время — так мы хоть так посмотрим! «Делайте ставки, делайте ставки!». Господин Вад — интеллигентнейший человек в вязаной жилетке — с чувством сплюнул. Слюна зашипела на полу, как на сковородке. — Они всё делают не так! Моя дочь теперь успешный Ловец, и однажды к ней перейдёт сама госпожа Находка. С её помощью я отыщу ещё одну арену, побольше и сделаю, как надо! Настоящую историческую реконструкцию! Вот это будет верхом моей карьеры! — Умолкни уже… — вздохнула его жена очень устало и потёрла переносицу. — Господин Таджин, мы больше не скажем ни слова. Здесь. Теперь только в присутствии адвоката. Таджин поднял брови: умная женщина, хоть и недомаг, а раскусила. Но теперь уже что… Теперь уже слишком поздно даже для неё. — Мам… — обеспокоено позвала Шеради. Но её мать была очень собранной, холодной женщиной, и если грозилась, то всегда всерьез. Поэтому она встала, потянула мужа за клечкатый воротник и вышла из комнаты. Она не сказала больше ни слова. … Родители ушли и не оставили после себя и толики нормальности. — Что это было? — опустошенно спросила Шеради. — Простое заклинание «на честность», — прямо сказал Таджин и, не вставая, поддёрнул уголок ковра тростью. Тот отслоился, как наклейка с переводным рисунком. На полу под ним нашёлся странный узор: ламель выцвел в местах, где инструмент заклинателя касался деревянных пластин. — Вы всё знали? Специально всё это подстроили! — Нет. Я ставил на то, что в них взыграет честное родительское — и они запретят тебе играть в Единственную. А ещё лучше — возьмут за ухо и отвезут домой. Он взял задумчивую паузу под тусклым взглядом Шеради. И продолжил буднично: — Но выяснилось, что твоя мать взаимодействует с чёрным рынком и подмешивает в лекарства запрещённые, гм, вещества. А отец получает бабки с боёв фуйо. Шеради неприятно улыбнулась: — А вам-то что. И то, и другое ваш Империум прекрасно покрывает! — печать «на честность» всё ещё действовала на неё. — Не наш, — сказал Таджин. — Я сам первый раз слышу. Займусь. И встал с кресла. По дому ходил сквозняк, где-то забыли закрыть окно. Снаружи расходился ветер. — Будут разбирательства, — сказал Таджин и сделал шаг на поддёрнутый ковёр. — Но я могу обставить всё так, чтобы защитить репутацию твоих родителей. Никто не узнает, что они были в чём-то замешаны. Семейство Вад избежит многих проблем… если их дочь сейчас выйдет на сцену перед людьми и камерами и скажет, что золотой снег был иллюзией Оскулума. Что всё это игра, куда тебя случайно втянуло. Что ты будешь спокойно доживать дни до Определения в гармонии и радости со своими фуйо. А потом оставишь себе одного, а двух других передашь нам. Виве дью Империум. По полу гулял ветер. Такой ледяной, что у Шаради сводило пальцы в деревянных сандалиях. — Я обещаю, — сказал Таджин как-то иначе, чем всегда. Он выразительно стоял в самом центре печати, с самого начала она действовала и на него тоже, а значит, он не врёт. Сдержит слово. Шеради подумалось вдруг, что даже и без магии он бы его сдержал. Потому что это был Таджин Фловэр. Страшнейший из Империума. Лучший из людей. … Храм затих. Приглушённо защёлками камеры. Мэйечки мягко вскинули руки с ленточками, возвещая о явлении Единственной. Витто, нарядный, как жених, и очень важный держал в руках старый кассетный магнитофон, такой же глазастый, как и он сам. Вдавил кнопку play. Пошла ритуальная музыка со звуками цитры и колокольчиками, затрепетала наклейка «на громкость» на динамике. Шеради поднялась на сцену. Деревянные сандалии чувствовались на ногах, как два бетонных блока. Она встала. Повернулась ко всем лицом. Хотелось бы ей, чтобы всё было, как в театре, например. С софитами. Такими яркими, что не видно лиц. Но Шеради отлично видела. Видела всех. И Таджина с Бэлом; последний уже не белый и пернатый, синеволосый до невозможности, с искорками игривого ожидания на донышке красных глаз. Она видела дуэт из Протектория. Женщина нервно перебирала забинтованными пальцами. Она видела лицо матери, которая так хотела её полюбить, что готова была на всё. Она видела её лицо… и ничего не чувствовала. Ещё она видела Оракула. Четыре жреца держали шлейф белого одеяния, а сами Оракул держали себя за локти, чтобы скрыть за сложенными руками маленькое пятнышко. И она видела их — своих фуйо. Не попади к ней, они бы сейчас могли быть частью неосознающего себя потока. Или смотреть, как спица Империума входит им в грудь. Или мариноваться в капсулах. Участвовать в жестоких боях, как стравленные собаки. Чувствовать, как кто-то достаёт их внутренности и несёт на благо человечеству… Шеради уже неприлично долго молчала. Так молчит только дилетант, пафосно поднявшись на сцену и начисто забыв свой текст. Шеради, или как там звали Единственную, провела взглядом по лицам собравшихся ещё раз. Она прекрасно знала, что, по сути, мало кому есть дело до того, что с ней происходит. У толпы не ищут сожаления. Толпе интересно всё, что ни подай, так же, как огню интересно всё, что он может сожрать. А значит, какая разница… Шеради улыбнулась. Рванула в сторону крыло своего нарядного никчёмного одеяния и вышла из него, как из клетки. Зрители неоднородно ахнули. Перед ними была теперь только Шеради. Только Ловец в изношенной пижаме. С небрежно вышитой буквой S под воротом. С длинными бусами из скрепок. Глупая поделка, подаренная ребёнком. — Меня зовут Шеради Вад. Я Ловец… И Единственная. Под прямым и острым, как у птицы, кончиком носа Таджина раздулись ноздри. Бэл рядом с ним чудом стоял на ногах, глубоко дышал и, кажется, испытывал бунтовской экстаз. — Я знаю, что многие пришли сюда, потому что сомневаются в этом. Не нужно. Их святейшество Оракул может подтвердить мою избранность. То, что Их Богословие сейчас здесь — уже говорит о многом. Но, если вам нужен прямой ответ, — спросите у них сами. Множество голов обернулись на Их Святейшество. Оракул едва заметно дернули бровью, а потом, кажется, с излишней охотой и удовольствием медленно кивнули в толпу. Шеради стояла на сцене прямо и недвижимо, будто держала на голове вазу. — В отличие от Оракула и Жречества, я не служу богам. У них достаточно слуг и защитников. Так же как и у людей имеются свои заступники — Империум и Протекторий. Но ни Жречество, ни Империум, никогда не добьются того, чтобы мир вошёл в своё русло и стал таким, каким должен быть. Потому что мир — это не только боги и люди. Мир стал больше. И в нём появились те, у кого за тысячи лет так и не нашлось своих защитников. Фуйо используют и боги, и люди. Дарующие — бессмертны, как Тысяча, но чувствуют всё, как любой человек. В них — человеческие души облачаются в тела из маготока. Если мы одинаково признаём и богов, и людей, то почему не можем принять фуйо? Ветер усиливался. Шеради говорила, и голос её был уже далеко отсюда. Он, похрустывая, лился из радиоприёмника, вечно включенного в комнате Фано Патра Младшего. Из телевизоров в квартирах и городских закусочных. Из колонок в маленькой гримерке где-то в Ольше. В больничных комнатах отдыха, в храмах, в залах Империума. — Это самое малое, что мы можем для них сделать. Хотя, и мы, и боги должны вымаливать у них прощение. Боги ловят наши души, не пуская их туда, где они должны оказаться. Чтобы подчинить себе. А потом их снова ловят люди. Чтобы подчинить себе. Так ими и перебрасываются в борьбе за властвование, за управление явлениями, эмоциями и чувствами. Они этого не просили. Они — единственные жертвы этой вечной борьбы и больше остальных заслуживают защиты. Но у фуйо есть только их Ловцы. Надеюсь, сейчас они меня слышат… Шеради подошла ближе к краю, чтобы глазницы камер лучше её разглядели. — В первую очередь я Ловец. И потом уже — Единственная. И я считаю, что мир не починить, пока идёт эта война. Только тогда всё встанет на свои места, когда и боги, и люди их освободят. Когда мы дадим им лучшую жизнь. Когда они нас простят… Она не пыталась снова найти взглядом своих фуйо. Она даже боялась этого: думала, если увидит сейчас выражения на их лицах, то, как они на неё смотрят, точно запнётся. Покачнётся и разобьёт невидимую вазу на голове стоимостью в несколько судеб. — Я открываю здесь храм, потому что хочу, чтобы в этом поломанном мире было место, где я и мои фуйо могли бы чувствовать себя свободно и безопасно. Пока я иду к своей миссии, я отменяю День Определения. Виве дью Фламини! И она вскинула вверх сжатый кулак. Правда он едва ли был похож на символ Империума: тот сжимал перо. А в руке у Шеради — цепочка из скрепок. Благо, достаточно длинная, иначе это выглядело бы так, будто девочка в пижаме решила подвесить себя в петлю. Камеры защёлкали с новой силой. Стихия толпы с охотой жрала то, что ей дали. Кто-то аплодировал, кто-то переглядывался, кое-где в небо потянулись кулаки, в полной решимости постучать наверх. Кто-то что-то выкрикивал. Кто-то куда-то шёл. Однако с каждым мигом поднятых рук становилось всё больше, и общий шум стал сливаться во что-то связное. «Виве дью Фламини! Виве дью Фламини!». У Шеради застучало сердце. Растормошённый её речью Витто спохватился, отключил ритуалку и зачем-то врубил какой-то рок. Таджин, толкаясь в этом безумии, двинулся куда-то к дому. Бэл восторженно хохотал. Мощный, шквальный ветер налетал с вызовом и трепал Шеради волосы, забирался под пижаму и раздувал её по сторонам, как плащ супергероя. — Интересная точка зрения! — вдруг выкрикнули из стихии, когда та немного подутихла. — Интересная. Благородная! Вот только как Шеради Вад и Их святейшество Оракул объяснят, почему Единственная — это именно та, кого мы перед собой видим? Ведь она далеко не единственный действующий в Эфл-Тейне Фламини, Ловец. Шеради медленно опустила руку. Кассету в магнитофоне Витто зажевало. Все увидели, что это говорила Ханси, женщина из Протектория. Перебинтованные руки скрещивались у неё на груди. — И я сейчас даже не намекаю на Фано Патра Младшего. Нет. Есть ещё… Шеради непонимающе наклонилась, невидимая ваза, которая держала её спину прямо, опасно поползла с её головы. Операторы спешно скручивали камерам шеи, поворачивая их в сторону говорившей. Ханси из Протектория, Ханси из Горелого Города наклонила голову к плечу, за которым стоял её верный напарник с глазами хаски. — Почему ты молчишь об этом, Единственная? Почему не рассказываешь, что от авиакатастрофы, которая унесла жизни городских Ловцов, спаслась не только ты? Не ты одна выжила. Таджин остановился. — Кто?! — Шеради тут же дёрнулась. Невидимая ваза ценою в несколько судеб полетела вниз. Ханси улыбнулась из толпы: — Получается, не такая уж ты и единственная? — Кто выжил?! Она хотела спрыгнуть со сцены, побежать к Ханси, но чьи-то руки уже останавливали её, мягко, но решительно оборачивались вокруг плеч, как длинные рукава смирительной рубашки. Люди зашумели. Шеради напористо уводили прочь, подальше от толпы, и той приходилось умоляюще надрывать горло. Голос её уже был далеко отсюда. И всё повторял: — Пожалуйста! Скажите мне, кто… Кто выжил?!