Симфония света

Февраль... Достать чернил и плакать? Нет, достать виноград и есть. Боль мне представляется чёрным спрутом, клюв которого впивается в сердце. Февральский спрут – холодный, как снег, с морозными щупальцами. Он утащил меня в больничную палату, примотал своими конечностями к койке и присосался, чтобы пить кровь из сердца. И тут вошёл воин в белых одеждах. Его сверкающий меч вонзился в студенистое тело чудовища, и оно, пустив чернильное облако, уплыло. У воина – суровое, волевое лицо, тёмные брови и аккуратная короткая стрижка, серебряная паутинка на висках. Халат и брюки со стрелками, а в розовых мочках ушей – крошечные золотые серёжки-гвоздики. Мне хочется расправить, разгладить эти озабоченные морщинки между бровями, но рукой не достать, и я пытаюсь дотянуться улыбкой. Не смотрит на меня, пишет. Заполнять историю болезни – это, конечно, очень важное дело, и его нужно выполнять с очень серьёзным, хмурым и непроницаемым лицом. Пока обезболивающее действует, надо попытаться выудить с этих губ улыбку. – Доктор... – Да? «Воин» вскидывает голубовато-серые, прохладные глаза. Всё моё тело сейчас – как куча пыльных тряпок, слабое и безвольное, но в груди у него – шкатулочка с улыбками. Спрут ковырялся в замочке, но открыть не смог, и ему ничего не досталось. А вот моему рыцарю-спасителю я сама подарю одну из них. Улыбка вырывается солнечным зайчиком, пляшет по моим волосам, скачет по стенам, как сумасшедшая белка, падает в вазу с цветами и выползает, мокрая и ошалевшая, на тумбочку. И история болезни, и ручка, и телефон летят на пол, «воин» смущённо собирает всё. – Да, слушаю вас... Я снова улыбаюсь, и ручка опять падает, закатившись под кровать. Мой рыцарь хмурится. – Да что ты будешь делать... – Доктор, а часы посещений когда? – Ну, надо же что-то спросить. Победитель спрута, достав ручку, опять пытается писать, но то ли паста кончилась, то ли пыль попала на шарик... «Ну расправь же брови», – молю я и выпускаю ещё одну обитательницу шкатулочки в груди. Она бубенчиком звенит по одеялу, прыгает в карман халата. – С шестнадцати до девятнадцати. Нет, я добьюсь своего, я прогоню эти морщинки. Мне скоро снова будет больно, чертовски больно, но рыцарь должен побеждать спрута с улыбкой. Его тонкие пальцы пробегают по коротким волосам, теребят серёжку, горло издаёт «гм-кхм». – А если мне принесут ноутбук – можно? – У шалуний из шкатулочки должно быть официальное прикрытие, это оно и есть. – Гм... Да, пожалуйста. Доктор немногословна. У неё что-то не получилось написать, ручка забарахлила, но морщинки исчезли, брови расправились. – Спасибо. – Ну, и ещё одну дикую белку вдогонку: пусть запрыгнет доктору на плечо. – Да собственно... не за что. – Снова пальцы – по волосам, спина расправилась, и уже плевать на ручку, которая не пишет. Вместо неё из другого кармана появился карандаш. Вопросы лечения маршируют строгими рядами: первый полк, второй полк, третий... Спрут – огромный, как гора, но они вооружены копьями-шприцами, гранатами-таблетками, снарядами-ампулами. Я слушаю и киваю, доктор встаёт. – Форточку прикрыть? Вас не продует? – Нет, тут тепло. Даже душно. – И ещё одного улыбательного пушистика-попрыгунчика доктору под халат. Выходя из палаты, она натыкается на дверь, смеётся. – Да что со мной такое сегодня... Не выспалась, что ли? Вот так-то лучше. Щит улыбки окован золотом и ослепителен, как зеркало. Красные глаза спрута в нём отразятся, и монстр окаменеет, как Медуза Горгона. Боль вернётся, но не сейчас. Сейчас меня защищают крылья Ангела. Обеспокоенные, грозные серые глаза готовы испепелить спрута, да что там – сжечь всю нечисть, которая посмеет ко мне приблизиться. С их обладательницей лучше не шутить. – Ну, как ты тут? – На плечах – тоже халат, и чем-то Ангел с доктором похожи. Стрелками на брюках, стрижкой, сединой. У Ангела, правда, серебра больше. – Нормально, Саш... Я винограда хочу. Сладкого, крупного. Розового. Слёзы почему-то текут по щекам: кажется, я выпустила всех жительниц шкатулочки, и больше там никого не осталось. Под рёбрами пусто и уныло. – О господи... – Родные пальцы вытирают мне щёки. – Принесу я тебе его, Алёнушка, ну, не реви только... Хочешь, прямо сейчас сгоняю? – Сейчас не надо... Завтра. Поцелуй меня... Быстрые, крепкие чмоки в губы – один за другим. Палата – одиночная, как комфортная камера: тень от жалюзи – словно решётка. Но зато никто не глазеет на нас. – Всё будет хорошо, Алёнушка. Я знаю. Эти крылья не дадут пылинке сесть на меня, а если надо, слетают за виноградом в Испанию. Обычно я – Лёня, а Алёнушка – когда заболею. Форточка закрывается: – Продует ещё... – Саш, тут душновато. – Ничего, жар костей не ломит. Хуже будет, если простынешь. Ещё этого тебе не хватало. Хмурятся и мои любимые брови, их тоже срочно надо расправить, но шкатулочка опустела. Я всё истратила на доктора: просто беспричинно хотелось, чтобы человек улыбнулся. Почему-то я уверена: хороший человек. Когда она улыбается, лицо совсем другое – светлое, симпатичное. Ночь. Улица. Фонарь. Палата. И спрута тень ко мне плывёт... Я могу многое, но не всё. С этим зверем мне не справиться сейчас самой, придётся звать на помощь. Доктор, наверно, уже ушла домой. Сердце – белка в колесе. Лапки бегут, колесо крутится, набирая обороты, и воздух улетучивается из-под белого потолка. Ловлю его ртом, как рыба, только его слишком мало – тёплого, душного. Но мне бы и такого хоть чуть-чуть. Я – кит, выброшенный на сушу, меня сейчас раздавит тяжестью собственного тела. Нет, мой рыцарь-спаситель сегодня – на дежурстве. Собранный, решительный, беспощадный к спруту. Не до улыбок: надо прогонять врага – аритмию и достать белку из колеса, чтоб отдохнула немножко. Иглы-мечи пронзают тело спрута, а кислород – как базука. Бабах – и чудовище сносит огненной струёй. В вены вливается тишина. Красивые, но усталые, действительно не выспавшиеся глаза. Что они тут видят? Стонущих пациентов, боль, страдания, недуги. Никакой радости. В шкатулочке бешеных белок не осталось, но всё-таки есть одна – последняя. Из колеса. – Простите, доктор. Я больше так не буду. Отдыхайте. Сосредоточенные морщинки расправились, рыцарское забрало поднялось, губы дрогнули в ответ. У белки всё получилось, и она может распластаться на пушистом пузике, загнанно дыша. Утро оскалилось акульими зубами сосулек, серая застиранная простыня неба пахнет хлором. А надо мной склонился рыцарь – победитель спрутов. Его дежурство закончилось. – Ну, как вы тут, улыбчивая вы наша? Больше не будете хулиганить? – Нормально, доктор. Я буду хорошо себя вести. А с её плеч на одеяло прыгает мой беличий зоопарк – сыплется, как из рога изобилия, с писком и визгом, с клоунскими ужимками. Сразу в палате становится светло и весело, сумасшедшая круговерть солнечных зайчиков ослепляет, а шкатулочка в груди наполняется золотым сиянием. На сизовато-розовой кожице огромных виноградин мерцают капельки воды, хромовым блеском охватывают часы родную руку. Серые глаза – не такие, как это небо, в них – сталь с тёплой волшбой, выкованная с любовью. – Ну что? Совсем плохо? – Тихий, расстроенный голос. Ангел уже знает, что тут было ночью. Опять хмурится, надо срочно выпускать скорую беличью помощь. Всю сразу, потому что одной пушистой хулиганке тут не справиться, нужна целая армия. Я открываю шкатулочку. – Ну... Повоевали ночью немножко, но наше дело – правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами. Голос Левитана у меня, конечно, не получается, но белки делают своё дело: губы дрожат, строгие складочки разглаживаются, и вот она – моя суровая, собранная и деловая, стальная леди, которой посреди «боевого» дня вручили яркую коробочку с волшебным подарком. И она растаяла, моя красивая серебряная Снегурочка, и стала просто Сашей – родной, домашней, с любящими глазами. – Вояка ты мой. – Её смешок – прозрачный звон капели с крыш. Лоб прижимается к моему. – Виноград хочешь? – Давай. Её губы подносят мне ягодку, прохлада и сладость струится в рот, а потом мягко ложится тепло поцелуя. – Всё будет хорошо. И это правда. 29 октября 2015 г