Синие паруса

- Сколько, ты говоришь, тебе лет? Роб вздрагивает. Она не знала, что напугало её сильнее – внезапность, с которой Колокольня оказался совсем рядом с нею, или вопрос, заданный таким вкрадчивым тоном, что было ясно: тут есть какой-то подвох. - Я тебе уже говорил. Они были в плавании уже неделю, и поначалу все шло как всегда, но даже спокойствие рано или поздно подходит к концу. - Значит, скажи еще раз. Ветер шелестит в парусах, которые кажутся еще чернее чем есть, когда на них падает свет луны. - Я не понимаю, - Роб решает тянуть время, попутно пытаясь сообразить, что происходит. – Что тебе надо? - Я задал тебе конкретный вопрос, Воробьишка, и жду такого же конкретного ответа. И лучше не пытайся увиливать от темы. Сам себе сделаешь хуже. - Двенадцать, - она прищуривает глаза, смотря на него с вызовом. Лучшей защитой всегда было нападение. - И что? - А скажи-ка мне, почему тебя такого маленького, даже несмотря на то, что ты выглядишь на все пятнадцать, команда твоего судна признала как капитана? Море плещет о борт корабля, не позволяя тишине быть абсолютной. Роб облегченно выдыхает, но тут же понимает, что радоваться пока рано. Да, он не пропалил, кто она на самом деле, но и область, которая его интересовала, была довольно-таки скользкой. - Они так шутили. Просто, я при Клешне, ну, старом капитане, еще как-то сказал, что, мол, я обязательно стану капитаном этого судна. Вот они и дразнят меня теперь постоянно, – говорит она первое, что приходит в голову, молясь, чтобы он поверил в эти бредни. А он больше и не спрашивает ничего, только смотрит внимательно своими серыми глазищами, словно пытается найти что-то, заставляя сердце от страха биться чаще. Ведь от страха же, пусть он даже сейчас и не ощущается особо. От чего еще, если не от этого? - Ладно, допустим. Невозможно сказать поверил он ей или нет, но, по крайней мере, она получила отсрочку, чтобы как следует обдумать все досадные огрехи в своей легенде. - Спокойной ночи. Девушка молча провожает глазами удаляющуюся фигуру, неожиданно ловя себя на мысли, что совершенно не хочет, чтобы он уходил. - Погоди! Он останавливается на полпути к каюте, даже не думая о том, чтобы развернуться, а Роб мысленно дает себе подзатыльник за внезапный порыв. - Почему… то есть… у меня ощущение, что корабль для тебя живой, – решается она наконец. – Живее, чем люди. - Правильное ощущение, – он подходит к борту и устремляет взор куда-то вдаль, за размытую во тьме линию горизонта, обозначенную лишь легкими движущимися штрихами волн. - Почему? - Этот корабль был построен во времена моего прадеда, после чего служил моему деду, а после – моему отцу. Он довольно быстро стал флагманом, и на него практически никому не было доступа, а я… я влюбился в него, как только увидел. Мне было тогда лет пять или шесть, и я сбежал на пристань на рассвете, и он гордо покачивался на волнах, освещаемый солнцем, и я дал себе слово, что однажды он обязательно станет моим. Как видишь, я сумел это слово сдержать. Почему я рассказываю тебе все это? – он со вздохом закрывает лицо руками. - Не знаю, – пожимает плечами Роб, ложась на палубу и устремляя взор на небо, усыпанное звездами. – Может потому, что даже команда считает тебя чокнутым? Кстати, я чего хотел спросить. Палач говорил: ты при набеге не даешь трогать женщин и выпивку. Почему? - Потому что, Воробьишка, они засоряют разум, а он должен оставаться чистым, дабы мероприятие не провалилось. И к тому же… - он садится рядом, стараясь подобрать слова. – Когда мне было тринадцать, я подружился с одной кухонной девочкой. У меня были на неё планы весьма неприличного характера, и я всячески старался к ней подкатить. Конечно, я теперь понимаю, что восемнадцатилетней девушке мои тогдашние ухаживания казались детскими и смешными, хоть я и считал их верхом изящества, но, по крайней мере, она отшивала меня мягко и поддерживала дружеские отношения. А потом она пропала. Я краем уха услышал, что над ней надругались и что теперь она при смерти. Она умерла. Я не особо скорбел, но мне в память врезалось то, как плакали и переживали за неё другие. И поэтому я не хочу, чтобы мои люди осквернили чьих-то дочерей, матерей, сестер, не столь важно. - Ясно. Молчат какое-то время, думая каждый о своем. - А что, не терпится? - решается нарушить паузу Грегори, понимая, что начинает ощущать себя крайне неловко. - Просто интересно. Я не думаю, что двенадцать лет – подходящий возраст, - Роб старательно изучает взглядом свои ногти на руках. - У меня случилось в четырнадцать. С дочкой материнской горничной. Правда, родители ничего не замечали, будучи уверенными, что я чист словно ангел. Отец потом, конечно, догадывался, но молчал. - И как оно? Роб начинает раздирать любопытство, потому что она хоть и подслушивала рассказы сестер друг перед другом, но то – девушки. Это совсем другое. - В первый раз? Страшно, если честно. Точнее, страшно взять и опозориться, сделать ошибку, хотя в силу неопытности это обычно неизбежно. А если в целом… приятно. Крышу, конечно, не сносит, но стресс снимает, нервы успокаивает, расслабляет, а большего и не надо. - У меня сестры были... – Роб внезапно потянуло на откровенности. – И они когда это обсуждали, всегда хвастались друг перед другом, как у них сносит крышу и тому подобное. Получается, её сносит только у женщин? - Ничего не могу сказать. Но можешь быть спокоен, чаще всего женщины обычно врут друг другу на эту тему. По крайней мере, в моем окружении это часто практиковалось. Каждой хотелось, чтобы ей завидовали, а остальные, дабы не остаться в неудачницах, тоже пускались на сочинения. А потом они расходились и тихо злобствовали друг на друга. Было довольно весело за этим наблюдать. - А мужчины тоже друг другу врут? - Конечно. Но обычно о количестве, а не о качестве, – усмехается Грегори, раскуривая трубку, но тут же заходится кашлем, когда юнга задает очередной вопрос: - А сколько женщин было у тебя? - Тебе, прости, зачем это знать? - Любопытно, – бурчит Роб, ощущая внутри какое-то легкое неприятное раздражение, непонятно откуда взявшееся. - Любопытство сгубило кошку. - Я не кошка. И мне правда любопытно. - Скажем так… у меня их было достаточно. Я никогда не занимался их подсчетом, но то, что их было больше десяти, это совершенно точно. И все на добровольной основе, по обоюдному согласию. - А… - Курить будешь? Он задает первый пришедший в голову вопрос, дабы перестроить мысли мальчишки в другое русло и прервать этот странный разговор, который начинал становиться все абсурднее. В конце концов, он не нанимался учителем для всяких юнцов и уж тем более не собирался освещать подробности своей жизни, как личной, так и вообще в принципе. Кроме того, вопросы юнги были… странными. Не потому, что они касались сферы физического соединения между людьми, а те стороны, которые его интересовали. Самого его в таком возрасте обычно интересовали именно детали процесса, да и его друзей тоже, но никак не всякие тонкости душевного восприятия. Или это просто ему когда-то повезло связаться с такими же извращенцами, как он сам, а все нормальные мальчишки должны задавать именно такие вопросы? И эта история про обращение «капитан», почему-то звучащая весьма неубедительно, и несоответствие в возрасте, ибо вряд ли человек будет в свои двенадцать выглядеть на все пятнадцать, и странное, хотя и не сильное сходство с портретом… - Давай сыграем? Почти оформившаяся в сознании мысль куда-то улетает, помахав ручкой на прощание. - Сдавай. Роб кивает и начинает тасовать карты, даже не подозревая о том, насколько близка она была к провалу всего лишь пару минут назад. Гораздо ближе, чем обычно. *** - Ты скучаешь по родителям? У них идет семнадцатая партия подряд, а козырной туз, отправившийся в «бито» при первом же коне, идет по рукам уже пятый раз. Грегори поднимает взгляд от карт и сразу же опускает обратно, раздумывая над следующим ходом. - Иногда. Но чаще задумываюсь о том, как бы сложилась моя судьба, если бы я тогда не сбежал. Наверное, сейчас я бы уже был адмиралом королевского флота на этом же судне, а девушка, в которую я тогда был влюблен стала бы моей женой, и у нас были бы дети, на радость старшему поколению… - Тогда почему ты сбежал? Я понимаю, если ты не хотел на ней жениться, но ты ведь… - Наверное, виной всему был мой эгоизм. Понимаешь ли, я был не готов к тому, что мне придется волноваться о ком-то помимо себя самого. Море было единственной моей истинной любовью. Море и этот корабль. Так остается и по сей день. А что насчет тебя, Воробьишка? Роб молчит, хотя и хочется рассказать. Что, наверное, она бы уже была матерью детей адмирала, на радость отцу, и погибала бы со скуки дома. - Я… я не знаю. Я никогда об этом не думал, – находится она наконец, – но я не жалею, что все сложилось так, как сложилось. - И о попадании на «Призрак» тоже? Вопрос этот вырывается у Грегори внезапно и против его воли, но менять что-либо уже поздно. И четкое ощущение у обоих: это – своеобразная грань. Чего именно – неизвестно, но от ответа почему-то слишком многое зависит. Знать бы еще, что именно… Роб молчит, намеренно тянет время. Ей хочется сказать, что это - то единственное, о чем она жалеет, и внезапно понимает, что, в принципе, здесь не так уж и плохо. Полная луна заливает небеса своим призрачным голубоватым светом, подсвечивая немногочисленные набежавшие тучи. Роб думает о том, что это очень красиво, когда у них освещены только края. И что Призраку идет вот так, когда лунный свет словно создает слабую, едва заметную ауру вокруг его головы. Да и сам он, если вдуматься, вполне симпатичен. Колокольня, конечно, зато глаза серые да волосы темные, а еще - широкие плечи и бесшумная походка. Он совсем не походил на Рональда, рыжего, смешного, с карими теплыми глазами, широкой улыбкой и порывистыми движениями. Да и не похож он на человека, которого поработил дьявол, если вдуматься. Или это все не более, чем дьявольский морок? Она помотала головой, выгоняя из неё все лишние мысли. - Да, - пересилив себя, она подняла голову, но в глаза ему посмотреть так и не смогла, сосредоточившись на шепчущихся с ветром угольно-черных парусах. - И о попадании на «Призрак» тоже. Ветер усилился, обдав полуночников запахом морской соли. Падающая звезда прочертила в ночном небе свой недолговечный, но яркий след.