Силестис

Снова я в колбе. Снова чувствую себя подавленной смиренной подопытной мышью, над которой будут измываться, как захотят и сколько захотят. Это так отвратительно. У меня такое чувство, будто остатки моей гордости подавляются какой-то неимоверно огромной силой. Я зачем-то рассказал своему сокамернику-дебилу про то, как я жил раньше. И самое обидное, что он сказал: «Ну вот, у тебя хоть какая-то смена обстановки зато, хоть жить повеселее станет». Повеселее, значит? Я не знаю, конечно, может, он мазохист, и ему все это нравится, но мне это веселым не кажется ни в коем случае. Я себя чувствую героем какой-нибудь абсурдной пьесы. Хотя… Кого я обманываю. Я четко осознаю весь ужас нынешней ситуации. После того, как нас на протяжении долгого времени водили по коридорам, которые больше напоминали пещеры где-нибудь в горах Антарктиды, нас привели снова в это проклятое место, снова заперли в камерах. Меня сильно возмутило то, что они без спроса выкачали из меня целый шприц крови. Ну, хотя, не думаю, что они когда-нибудь вообще проявят учтивость и соизволят узнать, чего хочу я. Потому что всем и так понятно. Я хочу домой. Очкастый урод, и, видимо, его напарник, заходят в этот кабинет. Этот второй выглядит как-то отчужденно, будто мы ему практически не интересны, а вот гребаный очкарик весть такой взбудораженный, улыбается и все время вскидывает свои итак немного выгнутые, длинные и тонковатые брови. Наверное, у него где-нибудь завалялся целый список сегодняшних экзекуций надо мной. Второй разваливается в своем рабочем кресле, а очкастый подходит ближе к нам. Почти все так же, как и вчера. Только вот рука теперь болит и мне снова почему-то хочется реветь. Беспомощный. Слабый. - Итак, - протянул он, - здравствуйте! - Я те щас такое «здравствуйте» покажу, блядь! – орет немного охрипшим голосом Марко, так же, как и в тот раз. Неужели еще не устал? - Ой, снова незнакомые мне слова. Но, если учитывать, что на слух они воспринимаются больше как грубые, смею предположить, что ты ругаешься. Не стоит. Мы ведь все-таки приличные представители общества! – раскинув руки, он, очкарик, улыбнулся. - Какой же ты редкостный уебок. И вправду. Но он уже не обращает внимания на Марко и продолжает нести какую-то хрень, которую я стараюсь не слушать. - Хм, кажется, я вчера забыл представиться. И вообще мы так и не познакомились должным образом. Но я запомнил твое имя, - очкастый посмотрел на меня, сузив глаза. – Сид. И тут я понял, что его вчерашний акцент пропал. Он разговаривал на нашем языке так же, как и мы. Что за херня, они что, какие-то сверхлюди? Он продолжает: - Мое имя Алэйр. А мой напарник – Верус. Нам очень приятно познакомиться с вами. И снова улыбка и какой-то восторженный взгляд. - Зато мне ни хуя не приятно! – рычит мой сосед. - Мы придумаем что-нибудь насчет этого, - внезапно вмешался тот, который назывался Верусом. Какое имя дебильное. Да и у очкастого тоже не ахти. И что он вообще имел в виду? Черт, он еще страннее первого. Марко не унимается: - Верните меня обратно, сволочи, меня моя девушка ждет! В наших разговорах он никогда не упоминал свою девушку. Я вообще думал, что их у него много и этот человек вовсе не ценит отношения. - Ну, во-первых, это невозможно, потому что вы в каком-то смысле являетесь нашими заложниками, а во-вторых, она уже, скорее всего, мертва. Алэйр поправил свои очки. - ЧТО?! Что ты сказал, ублюдок?! Ты ее убил? Отвечай, блядь! Я не вижу Марко, но могу представить, как он бесится в этой колбе. Слышу, как он тщетно пытается ее разбить. - Нет, ее никто не убивал, просто она могла умереть от старости. - Че ты там, мать твою, несешь?! Она же не могла, блядь, состариться за неделю или месяц! – мне становится больно слышать этот голос. Голос, в котором, наверное, слились воедино все самые негативные эмоции. От страха до свирепости. От печали до отчаяния. - Вообще, по нашим подсчетам, вы пробыли в анабиозе, находясь на Силестисе, около трехсот сорока двух ваших лет, - очкастый берет какой-то планшет и начинает что-то листать. Значит, мои родители тоже мертвы? Слезы. Я снова плачу, и плач все нарастает, превращаясь в истерический рев. Я даже не обращаю внимания на эти ебаные приспособления, которые досуха высасывают все мои слезы с пола и после этого тянутся к моим плотно зажатым ладонями глазам. Что же теперь? Теперь я потерял все, что имел. Я даже понятия не имею, что может вообще сейчас происходить на Земле. Что это за чувство? Мне хочется умереть? Эти гребаные твари просто лишили меня хоть какой-то надежды. Может быть, это был их план, чтобы мы больше ничему не сопротивлялись. Чтобы мы добровольно соглашались на всевозможные эксперименты, чтобы даже больше не боялись смерти. Что ж. Чего-то они добились. Наверное, я же не боюсь умереть. Наверное, я все-таки даже хотел бы. Мои громкие рыдания заполняют всю комнату. А что если Марко тоже плачет? У него помимо девушки тоже должны быть родители или друзья, которых он ценил. Не знаю, конечно, наверняка, но… Как будто я просто наблюдаю со стороны, как рушится вся моя жизнь. Раньше я этого не осознавал, потому что все, что мне было нужно, было всегда у меня: свобода, и хоть и очень отдаленная, но опора в виде родителей, вещи, которые мне нравились. Теперь я действительно потерял все, и для меня самое обидное, что это произошло не по моей вине. За меня решили. - Немного странная реакция. Ни у кого еще не наблюдал подобного. У этих уебков нет чувств. Они никогда не плачут, не имеют жалости, все, что для них существует – это их ебаные исследования. Как вы могли так с нами поступить?! Как?! Будто сквозь какую-то пленку, очень неясно, я слышу, как эти сволочи говорят о чем-то, но у меня нет никакого желания знать, о чем. Только через пару секунд в меня врезается несколько иголок, которые снова выкачивают мою кровь. И я не могу ничего с этим сделать. Одна попала в вену, кажется. Наверное, они этого и добивались. И какая-то херня сверху выдернула из моей головы несколько волос. Господи! Блядь! Суки. Как же я вас ненавижу! Как же мне хочется вас убить. Почему они видят мое состояние и все еще продолжают свои сраные анализы, эксперименты, опыты, да не важно, что, ну почему? Наверное, я впервые в своей жизни вижу такую жестокость. Я в прострации. Я полностью ментально истощен, только уже бессмысленные эмоции бьют через край. Чувствую, как болит сердце, когда понимаю, что мне все это никак не исправить.