Спасение

*То, что было и есть… *** В долгие дневные часы никто и ничто не беспокоило покой пленника. Даже крысы, казалось, убежали из этой части подземелий, не пищали из полных тьмы углов, не шуршали тонкими лапками по гнилой соломе. То ли есть здесь было нечего, то ли испугались чего-то. Или кого-то… Да и сам заключенный не производил никакого шума: не вздыхал, не клял судьбу и не стонал от боли или отчаянья. Словно его и не было здесь… И так до самого вечера, до тех пор, пока солнце не склонялось к самому горизонту, заливая невидимый отсюда, из подземелья, мир оранжевым тревожным светом. Но ближе к закату в гулкой тишине сырой камеры раздался глубокий вздох, коротко звякнули цепи, которыми были обвиты раскинутые руки пленника, и он чуть шевельнулся, будто устраивался у стены удобнее. А потом прислушался к доносящимся из-за массивной двери звукам. Только очень чуткий слух смог бы уловить легкие шаги на таком расстоянии за толстыми стенами. Но, казалось, пленник прекрасно слышал все, что происходило по ту сторону двери, потому что едва он усмехнулся, оскалив на миг зубы, и повесил голову, словно находился без сознания, как раздался неясный пока звон ключей, в черном провале замочной скважины заскрипело, заскрежетало, и дверь распахнулась. Темноту камеры рассеял свет факела, который держал перед собой молодой послушник аббатства. Высокий, с перетянутыми шнурком пышными волосами, со скорбными, блестящими вдохновением темными глазами. Свет факела как ни старался, не мог рассеять тьму, затопившую камеру с низким потолком, поэтому пленник у стены выступал из тени только неясными мазками, несмелыми отсветами неровно горевшего пламени. Послушник, еще не монах, прищурился и первым делом попытался разглядеть фигуру у стены, но это ему не удалось, так что он, осторожно опустив сумку с плеча на пол и сунув факел в железные когти, торчащие из стены, занялся свечами. Они в большом количестве были расставлены на потемневшем столе у противоположной от пленника стены. Залитые расплавившимся воском, длинные и уже совсем короткие, загорались свечи неохотно, с треском, плевались искрами и исходили дымком, но потом горели ровно и сильно. Увлекшись, послушник не заметил, как зажглись красным два уголька в темноте, за его спиной. Там, где как раз было лицо пленника. И только тяжесть между лопаток убедила его, что за ним наблюдают. Но когда он повернулся, держа в руках свечу, то не увидел даже лица, – голова вновь была низко опущена. Заключенный то ли спасался от пристального внимания, то ли просто не желал идти на контакт. - Ты спишь? Сейчас как раз закат. Голос послушника был ясным, чистым, но несмелым. Словно это не он стоял свободным и наделенным властью казнить и миловать. Правда, ответа он так и не дождался. - Жаль… Придется начать с того, где мы остановились в прошлый раз. Послушник открыл сумку и стал доставать из нее какие-то склянки. Ставя их в ряд на столе, он невольно залюбовался радужными искрами, которые отбрасывали граненые хрустальные флаконы, наполненные прозрачной жидкостью. Две красные точки за его спиной разгорелись яростью и злостью, полыхнули красными всполохами и снова погасли, стоило послушнику повернуться. - Я начну, если ты не возражаешь, - тихо сказал он и тут же улыбнулся. Но не издевательски, а даже с печалью. – Ох, я и забыл, что ты не можешь возразить. Едва заметное в полумраке волнение темных, длинных волос, прикрывавших грудь пленника, показали, что он в сознании и все слышит. Но отвечать по-прежнему не желает. А послушник тем временем начал своим удивительно мягким, красивым голосом читать какую-то молитву на старом, давно умершем языке. Продолжая проговаривать сложные, едва произносимые слова, он медленно подходил все ближе, держа в одной руке свечу, а во второй открытый флакон. И очертания человеческой фигуры у стены стали четче, обрели объем и глубину. И стало видно, что пленник – красивый молодой мужчина в узких черных штанах, но с голым торсом. Послушник, засмотревшись на него, забыл слова и сбился с ритма, но тут же постарался взять себя в руки. - Так пусть свершится то, что должно, тогда, когда должно, и с теми, с кем должно. И да будет тебе прощение после твоего покаяния, брат мой. И после этих проникновенных слов он, подойдя совсем близко, опрокинул флакон сначала над одним, а потом над другим плечом пленника. И, распахнув глаза, уставился на то, как жидкость стекает с плеч на грудь и живот. Стекает, разъедая кожу и вгрызаясь в плоть, которая расходилась открытой раной, шипя и пузырясь под тонкими ручейками. Пленник больше не мог притворяться и игнорировать своего мучителя. Черные, глубокие и полные боли глаза его распахнулись, а из-за изогнутых страдальчески губ раздался тихий стон сдерживаемой боли. Его мучитель, совсем еще мальчишка, стоял напротив, сжимая флакон побелевшими от напряжения пальцами, и смотрел, смотрел, не отрываясь, как святая вода разъедает мясо, как текут по коже кровавые капли. Он изогнул несчастно брови, а из глаз его потекли слезы. В свете пламени свечи они тонко блестели на его щеках, сверкали на длинных ресницах россыпью бриллиантов… Такие мысли мелькнули в голове мучающегося пленника, когда он вскинул глаза и встретился со страдальческим взглядом послушника. Терпеть боль, эту дикую, сводящую с ума боль он научился давно, мальчишка этого просто не знал, но вот видеть слезы мучителя – этого еще не приходилось. И даже понравилось… - Ты, наверное, извращенец. Полный псих, да? – спросил он, выдыхая коротко, сквозь сжатые зубы. Все же боялся, что позорный стон сорвется с его губ. - Это все ради твоего спасения, - ответ был четким, но вот произносящие эти слова губы едва заметно дрожали… - О, да! – зло хохотнул пленник. – Прямо чувствую, как освобождаюсь! - Твоя душа, вот что достойно спасения. Даже если твое тело сопротивляется. Плоть слаба, но крепись, дух твой силен, ты сможешь заслужить прощение и войти в царство божие… На эти слова пленник сдавленно зашипел, вдруг неожиданно дернулся всем телом, рванулся так, что заскрипели блестящие звенья цепи, покрытой серебром. Послушник испуганно вскрикнул, подался назад, когда перед его лицом полыхнули безумием красные глаза, остро сверкнули вытянувшиеся, вампирские клыки. - Куда? – протянул пленник, скованный вампир, и засмеялся громко, вызывающе. И даже изъеденные раны на плечах и груди не умаляли его силы и его гордости. – Глупец! Мальчишка! Что за блажь пришла тебе в голову? Я – вампир! У меня нет души, а та, что была – давно проклята. Нет спасения нам, детям ночи! Так что ты здесь делаешь? - Нет! – Хоть у послушника и тряслись губы, а в глазах до сих пор стояли слезы, он больше не отступал. – Любое существо в этом мире имеет душу, потому что все мы созданы Отцом нашим. И ты тоже, просто ты позволил демоническому искушению и греху завладеть тобой. Но это можно исправить! Просто слушай, повторяй со мной слова святой молитвы, и ты сможешь выбраться из тьмы! Глаза послушника загорелись вдохновением, он словно засветился, засиял изнутри, не подозревая, насколько в этот момент был красив. Он поставил свечу на пол, обхватил флакон обеими ладонями и сложил их перед собой, зашептав слова молитвы горячо и страстно. Смотрел на вампира, словно хотел поделиться с ним своей верой и своим восторгом. И вампир, его пленник, замер, глядя во все глаза, впитывая его облик и едва заметно облизываясь, потому что губы вдруг пересохли. И совсем не от жажды. Светлые волосы, сияющие в полумраке вокруг лица послушника, губы, к которым хотелось прижаться своими, кусать и чувствовать их мягкость. Глаза, которые просто обязаны были туманиться от желания и страсти. И вампир уверился в том, что никакого насилия не будет. Ему нужны были реальные, настоящие эмоции этого человека. Он должен захотеть сам, принять себя и сдаться. Может, сейчас?.. - А ты и действительно такой наивный, - прошептал вампир, чуть втянул клыки и позвал, ловя сверкающий взгляд: - Подойди ближе, мой мальчик. Скажи мне свое имя… - Мое имя? – послушник действительно сделал шаг вперед, оказавшись еще ближе к порождению ночи, к проклятому миром и небом вампиру. – Винсент. - Вот как… Винсент, - мурлыкнул пленник. – А меня зовут… - Не надо говорить мне свое вымышленное имя. Назови настоящее! - Я так и собирался! – Ну не говорить же ему, что вымышленные имена только у слабых, молодых вампиров, а у таких, как он – только свои, сильные имена, напитанные долгими годами, кровью и силой. И чужой болью. – Мастер Бенедикт. - Я буду молиться за тебя, Бенедикт. И ты вместе со мной, да? - А ты шагни еще ближе, тогда мы и помолимся… - глаза Бенедикта разгорелись, вновь полыхнули красным, но не яростно, а мягко, затягивающе. Но тут Винсент, вместо того, чтобы послушно подойти ближе, покорно приблизиться, вновь поднял свой проклятый флакон и выплеснул оставшуюся жидкость вампиру на грудь. - Дьявол! – закричал тот, отшатываясь и впечатываясь спиной в стену, скрипя зубами от с трудом сдерживаемой боли. – Какого черта ты творишь?! – все его способности к гипнозу, все его попытки внушения развеялись, словно дым. Даже он, Мастер, ничего не мог поделать с эффектом святой воды. Оставался жив, конечно; было больно, но он довольно быстро заращивал повреждения, вскипевшие раны, но не мог сделать только одного – остаться в состоянии контролировать мозг смертного, влиять на его решения и действия. Вся сосредоточенность безвозвратно терялась. - Ты будешь спасен! – твердо ответил Винсент, поднял свечу и отошел к столу. Но вскоре вернулся, на этот раз с книгой в кожаном переплете. – Я буду читать, а ты вторь мне. И мы справимся. Разве не радует тебя, что твоя душа увидит райские кущи, наполнится счастьем и отдохновением? - Да я и от этой жизни не устал! – огрызнулся вампир. – Скажи только – с чего ты решил, что таким вот способом сумеешь спасти меня? - Это написано здесь, в трудах великого святого человека – брата Симона. Много лет назад он изловил вампира. Пленил его и так же, как и я сейчас, наставлял его на путь истинный молитвой и советом. - Как, как, говоришь? Брат… Симон? Ну и? Исправил он вампира? – в голосе Бенедикта сквозило едва ли не веселье, он даже на раны перестал обращать внимание. - Да! – воскликнул брат Винсент, прижал книгу к груди и восторженно продолжил: - Долгие дни и ночи старался он, проводил время с вампиром, лечил его душу и изгонял из нее дьявола, и однажды ему все удалось! Вампир встал на путь истинный, раскаялся в грехах своих и обратил все помыслы к богу! - Да ну? – плененный вампир склонил голову набок, и волосы его мягко блеснули в свете свечи, отражая глубокие теплые блики. – И что же дальше? Это ведь не конец истории? В голосе его была издевка, он усмехался, пожирая взглядом восхищенного, восторженного послушника. А тот, завороженный на несколько долгих секунд его волосами, блеском его глаз, продолжил более мягко: - А потом они умерли. Исчезли. Брат Симон столько самого себя вложил в спасение души вампира, что сил на то, чтобы жить, у него уже не осталось, поэтому, едва свет воссиял в проклятой душе, исцеляя ее, как брат Симон упал и умер, счастливый. И следом за ним умер и вампир, потому что не может святая, прощенная душа жить в оскверненном теле! - Вот оно что! – покивал вампир, пряча слишком явную усмешку в полумраке, опуская для этого лицо, но не отводя глаз. – И ты хочешь повторить его подвиг? - Да, я хочу и смогу, - твердо кивнул Винсент. – Это знак свыше, что едва я прибыл сюда, в это аббатство, чтобы принять монашество, как ты, проклятый всеми вампир, был пленен! Это мой шанс спасти твою душу, и если я отступлю, то не будет мне прощения за слабость мою! - Как красиво ты говоришь! – прошептал вампир. – А не подойдешь ближе, чтобы я мог лучше слышать твои слова? - Опять? Все еще хочешь зачаровать меня? Нет, и не надейся, - ответил ему послушник. – Я должен постоянно быть начеку, потому что… - он замер, глядя в глубокие, темные глаза. – Потому что… - Что? – вкрадчиво спросил Бенедикт, выпрямляясь у стены, раскидывая руки и поднимая голову. Раны, оставленные святой водой, уже практически затянулись, белая кожа почти светилась в полумраке, удивительно нежная на вид при свете свечи. Винсент замолчал, только дышал сорванно и часто, глядя на красивого мужчину, который стоял перед ним во всей своей красе, раскинув руки, словно крылья, с горящими глазами и приоткрытыми бледными губами. И даже некоторая изможденность не портила его. Ведь красота в глазах смотрящего… Винсент, почти подчинившись требовательному взгляду, сделал еще один шаг вперед, почти коснулся рукой с судорожно зажатой в ней книгой груди Бенедикта и облизнул пересохшие вмиг губы. Все тело горело, было непривычно тяжело в груди, животе. Ниже, в… Винсент вдруг опомнился, моргнул и пришел в себя. Он стоял так близко, что ощущал на коже дыхание Мастера Бенедикта, потом быстро посмотрел вниз и отскочил в панике. Его тело недвусмысленно реагировало на вампира, явно желая наставить не на путь истинный, а на другой, более приятный путь. - Нет! Что это? – вскрикнул он, отходя к столу. - Ну куда же ты? - разочарованно застонал Бенедикт. – Ты начинаешь меня раздражать, мальчишка! Подойди ко мне! Это звучало приказом, да и являлось им, но силы в нем было немного. Хватило только на то, чтобы Винсент действительно подошел, но вот заставить его делать то, что вампиру хотелось, тот уже не смог. Поэтому Винсент, одержимый вампиром и возможностью спасти его душу даже ценой собственной жизни, размашисто, не жалея, плеснул на Бенедикта святой водой из очередного флакона, а потом расплакался, глядя на его мучения. - Я спасу тебя, - прошептал он, раскрывая перед собой старинную книгу. – Твоя душа будет свободна от греха, вот увидишь! Я обещаю! – И он начал читать свои стихи и молитвы. - Если ты меня не прикончишь раньше своей упертостью, - процедил сквозь зубы Бенедикт, окончательно уверившийся, что мальчик – твердый орешек. Не получается соблазнить его просто так, без внушения, а внушения-то как раз и нет по причине святой воды. Замкнутый круг, а терпение уже на исходе. Ну сколько может добиваться своего Мастер? А тем более такой, как Мастер Бенедикт. Самое время изменить ход событий. Пока от скуки не умер! Бенедикт посмотрел на взволнованного мальчишку, который читал, периодически взглядывая на своего собственного, ждущего спасения вампира, и едва заметно оскалился. Никакое красивое тело не стоит таких мучений! Решение совместить приятное с полезным и проверить, набрался ли он достаточно сил, чтобы противостоять святой воде, дало свои результаты. Хоть и не те, что хотел Бенедикт. Он пока не мог противодействовать ей, слишком для него опасной. Правда, разум и жизнь в отличие от молодняка не терял, но вот способность к гипнозу его оставляла. Пора было заканчивать с играми и покончить с этим фарсом. Он и так заигрался с жалким человечком непозволительно долго. Когда через несколько часов брат Винсент, уставший, но довольный, задувал свечи и собирал в свою сумку принесенные книги, Бенедикт, глядя на него, был твердо уверен, что на следующую ночь он точно получит и его тело, и его душу. И ему не придется для этого молиться или читать пыльные, древние книги. Стоит только пожелать… Едва брат Винсент вышел, скорбно посмотрев на прощанье на прикованного вампира, а в замке повернулся ржавый ключ, как Мастер Бенедикт легко стряхнул с рук цепи, отошел от опротивевшей стены и потянулся, разминая плечи. Тьма соткалась у его ног, обвила любовно, а потом скользнула выше, обратилась темным шелком и закрыла белую тонкую кожу. Бенедикт поправил рубашку, глубоко вздохнул и, став в мгновение густым темным туманом, рассеялся в темноте. В подземной камере больше никого не было.